Дом на первой улице

Ещё до того, как открыть глаза, Рома чувствует пустоту. Не ту привычную пустоту большого дома, когда мама в очередной командировке, а другую — подозрительно звенящую и острую. Он в недоумении садится на кровати и трясет головой, окончательно прогоняя сон. И в висках тут же начинает стучать, не то от выпитого вчера, не то от подступающей к горлу обиды. Ромка тянется к месту, где совсем недавно рядом лежал Антон, проводит ладонью по холодной простыне, и внутри сразу же что-то неприятно сжимается, мешая вдохнуть полной грудью. Всё-таки лучше бы это всё был сон. Пьяный, дурацкий, но сон. А не абсолютное отсутствие справа кого-то, кто ещё пару часов назад сопел ему в плечо. Как же так? Ночью, когда Антон, уже совсем сонный и беззащитный, привалился к его плечу и уснул, Рома боялся даже пошевелиться. Сначала он упрямо смотрел в потолок и чувствовал, как ровно и спокойно, впервые за долгое время, бьется его сердце. А потом, сам не зная зачем, едва ощутимо коснулся губами его макушки и аккуратно перенес парня на кровать. А сейчас его нет. Рома со стоном откидывается обратно на подушку и с силой, почти до боли, трет лицо ладонями, будто это поможет стереть с него эту дурацкую обиду. Ну конечно. Кто он такой-то? Местный хулиган, едва не вылетевший из школы, живущий от одной авантюры до другой. А Антон? Чистый, светлый, правильный. Небось сейчас сидит дома и жалеет, что вообще позволил себе такое. Жалеет, что ответил на поцелуй. Жалеет, что был так близко. А Рома ведь почти поверил в чудо, расслабился и рядом с Антоном просто был собой. Глупо поверил, что его можно любить просто так. Не за что-то, а вопреки. Вопреки его дурацкому характеру, вечным проблемам и этой его привычке: переводить всё в шутку, когда внутри всё разваливается. За окном хмурится серое небо, словно сама природа решила поддержать его паршивое настроение. Рома уже собирается с головой зарыться в одеяло, чтобы никого не видеть и не слышать до следующего дня, когда входная дверь с грохотом распахивается, впуская в прихожую шум, холодный воздух и Игоря. — Подъем, тунеядец! — жизнерадостный вопль Бяши разносится по первому этажу, и через пару секунд он уже вваливается в спальню, скидывая на ходу мокрую от дождя куртку. Пятифанов даже не успевает открыть рот, чтобы послать его, как Бяша, ничуть не смущаясь, с разбегу прыгает на кровать, приземляясь прямо на него. — Твою мать, скотина! — стонет Рома, складываясь пополам от тяжести и пытаясь спихнуть с себя ухмыляющегося друга. — Какого хрена ты припёрся в такую рань? У тебя совесть есть вообще? — Совесть? — Игорь задумывается, продолжая нагло разваливаться на чужой кровати. — Не припомню, чтобы у меня была такая ненужная штука. Погнали в город, а? Погуляем, потусим. — Отвали, — фыркает Ромка. — Нет у меня настроения. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — без остановки канючит Игорь, бессовестно дергая за одеяло. Рома, сумев скинуть с себя наглую тушу друга, садится, переводя дыхание. В другое время он бы послал Бяшу куда подальше и завалился спать дальше, но сейчас… Сейчас перспектива остаться одному в четырех стенах с собственными негативными мыслями, которые сожрут его заживо, казалась хуже любой пытки. — Ладно, — сдается он, поднимаясь. — Только дай в душ сгоняю. — Чётко! Давай в темпе вальса там. — с детским восторгом радуется Игорь, по-хозяйски разваливаясь на его постели и хватая с прикроватной тумбочки какую-то безделушку. Ледяная вода лишь немного приводит Рому в чувство, снимая сонливость, но вовсе не притупляет ноющей боли где-то под ребрами. Он недолго стоит, уперевшись руками в раковину, и разглядывает своё отражение в зеркале. Красавчик, ничего не скажешь. Взгляд затравленный, убитый, а под глазами залегли тени после вчерашней ночи. И как только Антон мог на такого посмотреть? Напился до такой степени, что ему всё равно было, с кем целоваться? От этой мысли хочется со всей дури врезать по зеркалу, разбить вдребезги свою жалкую рожу, чтобы больше никогда её не видеть, но в последний момент он сдерживается, лишь шумно выдыхает и идет собираться. Как только парни выходят из дома, проклятый холодный ветер сразу же забирается под куртку, и хочется вернуться домой. Город встречает их серыми улицами, мокрым асфальтом и суетой, которая сразу же раздражает Ромку. Они бесцельно бродят по центральным улочкам, наигранно смеются над какими-то дурацкими плакатами в витринах антикварной лавки и от нечего делать заглядывают практически во все магазины подряд, где в одном из них Игорь почти час дотошно выбирает новые струны для гитары. Продавщица сначала улыбается, потом её глаз начинает дергаться от этого привередливого покупателя. Пятифанов молча стоит в ожидании в углу и от скуки пинает носком ботинка коробку с медиаторами, зачем-то думая о том, что музыка — это тоже про любовь. Чего только стоил тот «перевод» песни на крыше, которую и Антон, и Рома будут слушать теперь без улыбки. Рома, слишком погруженный в свои проблемы, не сразу замечает, что сегодня Игорь какой-то… громкий и веселый. И этот его наигранный смех, и бегающий взгляд — всё это было до боли знакомо. Так Рома и сам себя вёл, когда на душе было особенно хуёво, а показывать этого никому не хотелось. Только к вечеру, когда они, уставшие и продрогшие, заваливаются в небольшой полуподвальный бар с тусклым светом, Игоря немного отпускает. Они усаживаются за столиком в углу и молча ждут свой заказ. — Ну? — нарушает молчание Ромка, делая первый и такой нужный сейчас глоток крепкого алкоголя. — А чего мы такие радостные с утра были, а теперь скисли? От вопроса Игорь едва заметно морщится, задумчиво покручивая свой стакан в руках. — Да ничё, — бормочет он, но под тяжелым взглядом Ромы сдается почти сразу. — Это из-за Полины, — признается он. — Я, кажется… Рома откидывается на спинку стула и хмыкает. Вот уж действительно Америку открыл. — Знаю, — спокойно отвечает он, заранее понимая, о чем хочет сказать друг. — Откуда?! — Сложно не заметить, как ты краснеешь, когда она к тебе прикасается, — усмехается Рома. Игорь вздыхает и роняет голову на сложенные на столе руки. — И чё мне делать-то? — обреченно стонет он. — Я даже тебе признаться не могу, не то что ей. — Почему не можешь? — Вдруг она меня пошлёт? — Бяша поднимает голову, и его глаза, обычно веселые, сейчас смотрят на него с такой тоской, что у Ромы ёкает внутри. — И тогда нашей дружбе хана. Я лучше буду рядом, просто как кореш, чем потеряю её совсем. Понимаешь? Рома делает еще один глоток. Понимает. Понимает, как никто другой. Смотрит сейчас на своего лучшего друга и отчетливо видит в нем собственное отражение. Такое же потерянное, испуганное и цепляющееся за хрупкую дружбу, как за спасательный круг. — Слушай сюда, — говорит он, подавшись вперед. — Я знаю, что она тебя тоже любит, так что прекращай ныть, гитарист скорбящий, и действуй. — Шутишь? Это она сама тебе сказала? — шёпотом уточняет парень. — Стал бы я такими вещами шутить, — серьёзно отвечает Рома, а про себя думает: «Стал бы, но не в этот раз». — Просто… просто будь смелее, Бяш. А затем, неожиданно для себя, добавляет: — Не будь как я. Он правда не хотел этого говорить, и тем более не хотел, чтобы это прозвучало так… горько. Но слова сорвались сами. — А что ты? — настороженно цепляется за его состояние Игорь, словно вмиг забывая о своих переживаниях. Рома долго молчит, разглядывая остатки алкоголя в стакане. А потом, когда тишина между ними уже начинает давить так, что хочется заорать, его прорывает, и он рассказывает всё. И про их с Антоном неумелый, но такой волшебный танец в пустом танцевальном классе. Про пару ночей в одной кровати. Про кино, где Антон благополучно спал весь сеанс, а Рома не отрывал от него глаз. Про их ночной разговор о смысле жизни, нетрезвый, но до боли честный. И про этот чёртов поцелуй, от которого у Ромы до сих пор земля уходит из-под ног. А самое главное — про пустоту сегодня утром. — Я думал, — голос Ромки срывается, и он наспех прочищает его новым глотком. — Думал, ему это тоже нужно. И сделал всё, что мог, выше уже не перепрыгну. А теперь даже не ебу, как мне завтра в эту проклятую школу идти… — Ахуеть, — только и выдыхает Игорь, когда эта внезапная исповедь заканчивается. — Ахуеть можно просто. Я так и знал, что к тебе спиной поворачиваться опасно. — Он беззлобно усмехается. — А как ты вообще понял, что тебе нравится Антоха? А поцелуй как? А тебе… — Заткнись, будь добр, — Рома сразу же прерывает этот поток глупых вопросов. — Я не знаю, не спрашивай. — Не зря тебе вокалист из Queen нравился, я еще тогда подозревал, — весело хохочет Бяша. — Нашел себе, блин, Роджера Тейлора. Рома фыркает. Действительно, может быть, они чем-то и схожи. Та же неземная красота, тот же взгляд и волосы светлые, растрёпанные и длинные. — Sometimes I feel I'm gonna break down and cry, — тихо напевает Ромка, вдруг вспомнив песню. Ту, которая сейчас как нельзя кстати подходит к его разбитому состоянию. А затем, вновь став серьёзным, добавляет, — Отвали, Бяша, вали свои струны перебирай. — А ваш букет Полинка до сих пор дома хранит, — зачем-то говорит Игорь. — То есть она всё же специально в нас его кинула? — Не знаю, не знаю, — уклончиво отвечает он, пожимая плечами. — Слушай, а ты его любишь хоть? Или так, поразвлечься? — вдруг серьёзно спрашивает он, будто переживает не только за друга, но за Антона тоже, словно и заступиться готов. Чёрт. А ведь Ромка даже на секунду не подумал, что решение поделиться своими чувствами может оказаться большой ошибкой и что он сейчас потеряет последнего друга, который его не поймёт. Своим вопросом Игорь загоняет Рому в угол, заставляя заглянуть в самую глубь себя. Правда ли он любит Антона? Или это ему всё равно, кого целовать? Конечно, не мужское это дело — оценивать красоту своих товарищей, но Рома точно может сказать, что Антон очень красив, и в этом он признался себе на первой их встрече, когда встречал тогда ещё новичка и провожал его на школьную линейку. Стоял такой растерянный, в очках, пока все вокруг орали и толкались. И Роме тогда вдруг захотелось подойти и сказать что-нибудь ободряющее. Как позже оказалось, Антон не только необычайно красив, но и умен для своих лет, и это заводило больше всего. Когда им было особенно скучно, Антон ни с того ни с сего мог подкинуть всяких безумных фактов. И когда завязывался разговор, у Ромы всё внутри переворачивалось, и оставалось только восхищаться, как же в эту маленькую светлую голову вмещается столько информации. А когда Антон впервые помог ему на контрольной, Рома тогда подумал, что ему чертовски повезло с таким выгодным соседом. Решил, что Антон — просто удобное приложение к парте, чтобы списывать. Но оказалось, что дело было в другом. Эта искренняя помощь, совсем не требующая ничего взамен, однажды тронула его до глубины души. Ромка сам не заметил, когда ему впервые тоже захотелось помочь просто так, например, раз и навсегда прекратить издевательства старшеклассников над Антоном или шутить, когда блондин был чем-то расстроен, и когда тот впервые звонко расхохотался прямо на уроке с его очередной тупой шутки, лёд между ними наконец тронулся. И тогда захотелось большего — бесконечного внимания от Антона, отчего приходилось его вечно доставать, дёргать, цеплять, провоцировать. Хотелось всегда видеть его рядом, быть в одной команде, хотелось касаний — случайных, коротких, но по-своему жарких. Хотелось чаще видеть его улыбку. Хотелось возвысить его ничем не обоснованно низкую самооценку до самых небес. Хотелось наблюдать, как в столовой он забавно обязательно одну ногу поджимает под себя, а вторую ставит на стул, иначе ему «просто невкусно, Рома, отвали». Хотелось шептать ему на ухо всякую чушь на уроках, пока он сосредоточенно пишет, или во время волейбола, отчего Антон всегда промахивался по мячу и мило сердился. Нравилось незамысловато флиртовать и наблюдать за тем, как на его щеках появляется румянец. Хотелось согревать, и именно поэтому Рома не стеснялся накидывать на его плечи свою куртку в курилке над школой, а затем и отдать вовсе, когда тот забыл, куда бросил свои вещи в разгар осеннего бала. А потом захотелось невозможного — самого Антона целиком и полностью, и Рома никогда не забудет этот поцелуй — искренний, жадный, воспоминания о котором до сих пор сносят ему крышу. Может ли он после этого сказать, что ему было все равно, кого целовать? — Люблю, — шёпотом отвечает Рома. — Люблю, понял? Все эти моменты «крепкой мужской дружбы» между Ромой и Антоном, которые Бяше удалось застать, он воспринимал не иначе как дурацкие подколы. Ну, бывает, парни есть парни. О том, что у друга серьёзная симпатия, да еще и к парню, он себе и представить не мог. И до сих пор едва ли верится в эту историю, но Рома говорит об этом с такой болью, что усомниться — это предательство. После того, как хреново закончились его прошлые отношения, Игорю казалось, что Ромка теперь намеренно избегает любого излишнего внимания к себе и никогда больше не сможет к себе никого подпустить. И что ему делать после такого откровения? Не понимая такой любви, кинуть своего друга? Нет уж, Рома волен любить кого угодно. Ну, конечно же, кроме его Полины. Это святое. — Тогда позвони ему прямо сейчас, — после недолгого молчания наконец предлагает Игорь. — Нет. — Рома отрицательно мотает головой. — Я не буду навязываться. И вообще, я телефон забыл дома, — отчаянно сопротивляется он. — Если он ушел, значит, это не взаимно. — Пятифанов, ты будто не знаешь Антоху. Может, он сидит и тоже сейчас загоняется и ждет от тебя первого шага, — не унимается Игорь, пытаясь вразумить Ромку, и даже не представляет, насколько он сейчас прав. — Будь это не взаимно, он бы тебе по роже дал, а не отвечал на поцелуй. Роме хотелось бы ответить что-то резкое, в стиле «А сам-то? Влюбился и не знаешь, что делать. Оба в дерьме, но еще и советы друг другу раздаем», но вдруг у него вновь всё холодеет внутри, когда он замечает кое-что. Катю. Собственной персоной. Она стоит у бара, картинно облокотившись бедрами о стул, и смотрит на парня рядом с той самой улыбкой, с которой когда-то смотрела на Рому, а тот считал эту улыбку самой красивой на свете. Поверить в то, что даже у человека, который оказался способен на такое предательство, есть любимый человек, а от него, не сделавшего ничего плохого, сбежали без объяснения причин. Видимо, Катя была права, что он навсегда останется один. Впрочем, девушка тоже его замечает и, как ни в чем не бывало, приветливо машет ему рукой, отчего Рома только отворачивается, уставляясь в стену напротив. — Да что за день такой блядский-то? — от этой иронии и вселенской подставы у Ромы даже вырывается истерический смешок. — Серьёзно, из всего города они выбрали этот бар? — Лучше бы я ослеп, — замечая Катю, мрачнеет Игорь. Желание напиться ради того, чтобы забыться насовсем, с каждой секундой становится все более нестерпимым. Игорь не отговаривает его от этой идеи и даже поддерживает, в конце концов, ему тоже сегодня хреново. Они просто молча заказывают еще, пьют, вспоминают приятное прошлое и разговаривают то о Полине, то просто ни о чем, пока перед глазами всё не плывет, а обида и боль сменяются пьяным, бессмысленным отупением, в котором почти хорошо. Почти. Домой они возвращаются глубокой ночью. Игорь, поддерживая нетвердо стоящего на ногах Рому, помогает ему добраться до спальни. Рома, прежде чем свалиться на кровать, с трудом фокусирует взгляд на тумбочке, где оставил свой телефон. Экран тускло горит, оповещая о непрочитанном сообщении. Сердце тут же пропускает удар так, что, кажется, почти останавливается. Это ведь Антон, да? Пожалуйста, пусть это будет Антон. Он тянется к телефону дрожащей рукой и открывает уведомление. «Привет. Надеюсь, тебя не потревожило мое сообщение…» И всё. Больше ничего. Ни продолжения, ни «извини за утро, котик». Что это за робкая чушь? Кто так пишет? Зачем вообще писать, если не можешь нормально объясниться? В его затуманенном алкоголем воображении моментально всплывает образ Кати. Тем более, они только что виделись в баре. Она такая же… недоговаривающая. Он тупо уставляется в экран. Номер никак не подписан. Только Катя могла так завуалированно начать — “Привет. Надеюсь, тебя не потревожило”. Опять решила новый аккаунт завести? Ну-ну. «Не потревожило»… Да она всю его жизнь потревожила и растоптала! Рома, чувствуя, как в груди снова закипает злость. Обида на Антона и ненависть к Кате смешиваются во что-то убийственное. Быстро, почти не глядя на экран, он набирает ей ответное смс. Короткое, колкое, наполненное всей той болью, которую он не может выплеснуть иначе. «Потревожило. Не пиши мне больше, я понял, что люблю другого человека». Отправляет и со всей силы швыряет телефон на кровать. Сообщение Кате он отправил, и в этом же сообщении фактически признался Антону в любви. И что толку? Антону он всё равно не нужен. На всякий случай он еще раз проверяет телефон и убеждается, что за весь этот долбаный день от Антона не было ни звонка, ни смс. Ничего. Как же так? Это же его Антон, он не мог просто так молча уйти, даже не объяснившись. Или мог? Может, Бяша прав и парень так испугался своих чувств, что ждет первого шага? Но куда еще? Рома и так сделал вчера, что мог. Поцеловать первым — это не просто отчаянный первый шаг, это ого-го какой намёк на серьёзное продолжение. Где-то в груди, между пьяным безразличием и бесконечной злостью, все равно очень болит. Он так надеялся, что у них с Антоном всё будет иначе, чем с Катей. В момент этого отчаяния Рома зачем-то поминутно вспоминает конец того самого осеннего бала, который как раз выпал у Антона из памяти. Тот вечер, когда все пошло не по плану, но Роме почему-то не хотелось, чтобы это прекращалось. «Вселенная Ромы сузилась до маленькой точки — острых коленей Антона и до его изящных стоп, то упертых в пол, то беззаботно болтающихся над ним. — Сиди спокойно, умоляю, — собственный голос впервые странно снисходительный, с терпением, которое Рома сам у себя не подозревал. Антон, развалившись на стуле, барабанил пальцами по подлокотнику и смотрел на Ромку свысока. В его голубых глазах плавала насмешка, но сейчас, в полумраке зала, сквозь нее проглядывало что-то еще — любопытство и детское торжество от собственной безнаказанности. Сейчас он напоминал Ромке избалованного принца, вдруг случайно оказавшегося в их забытом поселке и решившего поиграться со своими подданными. Унизительно ли стоять на коленях? Еще как. Но не перед Антоном. А началось все с того, что Антон в этот вечер слишком перепил и теперь не мог ни стоять ровно, ни сидеть смирно, а самостоятельно надеть кроссовки оказалось для него и вовсе невыполнимой задачей. И вообще, когда он успел разуться? И главное, зачем? Мало того, что Ромка полчаса ползал по темному залу в поисках его обуви, так теперь Антон еще откровенно издевался и вел себя как капризный тиран. Как только Рома завязывал шнурок, нога Антона тут же дергалась, и кроссовок снова улетал в темноту. — Ваше Величество, знал бы ты, как ты меня… как ты мне дорог, — выдохнул Рома, на этот раз затягивая шнурки на кроссовке так туго, насколько позволяла сила. Теперь скинуть их было физически невозможно. Уголок рта Антона дрогнул в ухмылке. — Не знаю, — подтвердил он чересчур томным голосом, а затем наклонился чуть ближе, и Ромка почувствовал его дыхание — горячее, с примесью недорогого алкоголя. — Расскажи. Ромка поднял на него взгляд, и расстояние между их лицами в очередной раз за вечер сократилось до опасного. Так, что он мог разглядеть каждую белоснежную ресничку, каждый блик на влажных губах, отчего сердце ухнуло куда-то вниз. — А больше тебе ничего не сделать? — шутливо бросил парень, всем своим видом пытаясь сохранить напускное безразличие. Рома поднялся на ноги, ощутимо резко и неловко, и направился к подоконнику, чтобы разорвать эту близость, иначе… Вместо ответа Антон молча встал, пошатнулся и, как привязанный, разумеется, поплелся за ним. — Сейчас мама приедет, закинет нас по домам, — сказал он, глядя в окно и делая первую за день спасительную затяжку. — Я тоже хочу. — Чего? — Ромка недоуменно обернулся. Антон, не сводя глаз с его губ, пояснил так просто, как могут только пьяные: — Покурить. Пятифанов коротко и нервно рассмеялся, а затем, резко перестав веселиться, строго отчеканил: — Нет. На категоричное «нет» Антон лишь фыркнул и… И случилось это так быстро и неожиданно, что Ромка даже не успел среагировать. Тонкие пальцы обхватили его запястье, чтобы затем мягко забрать сигарету из его расслабленных пальцев. Рома ухмыльнулся, привычно скрестил руки на груди и с любопытством замер в ожидании спектакля. Вот сейчас его голубоглазый кошмар сделает свою первую и последнюю затяжку в жизни, конечно же, сразу же закашляется, слезы побегут, и урок будет усвоен. Но Антон, к его полному шоку, после глубокой и уверенной затяжки лишь прикрыл глаза, а потом медленно выпустил дым ему прямо в лицо. — Паршивец, — хрипло выдохнул Рома. — И как давно ты куришь? — Бывает иногда, — буднично ответил Антон, вновь скользнув взглядом по губам Ромы. Больше Ромка эту наглость не мог терпеть. Он так же мягко, но уже с властной ноткой, взял Антона за кисть и вернул сигарету себе, а затем его пальцы сомкнулись на тонком запястье блондина, чувствуя под кожей его учащенный пульс. — Что бы я больше с сигаретой тебя никогда не видел, — приказал он. — Понял? Антон, даже не пытаясь вырваться из этой мертвой хватки, лишь присел на невысокий подоконник. — А чего это ты раскомандовался, а? — вдруг протянул он, и в его глазах вспыхнул игривый интерес. Ромка весело хмыкнул, и что-то в нем окончательно щелкнуло. Он шагнул вперед, встал прямо между его расставленных ног, закрывая одноклассника от всего мира. А затем наклонился так близко, что губы почти коснулись щеки Антона. — Скажи мне, что тебе это не нравится, — с вызовом прошептал он, обжигая Антона горячим дыханием. — Нравится, — без тени смущения, с солнечной улыбкой признался Антон. — Ты сейчас прямо как… — Как кто? — спросил он, отчего-то чувствуя, как в предвкушении сжался живот. — Папочка, — бесстыдно шепнул Антон. Это слово, произнесенное донельзя развязно, ударило не в уши, а куда-то глубоко ниже. Резкий и непрошенный спазм возбуждения пронзил Ромку, горячей волной растекаясь по телу и заставляя сердце выбивать бешеный ритм. Рома сразу понимает, что дело дрянь, потому что он никогда… Ни на кого… Не реагировал так с ноги на одно лишь слово. Это было глупо, нелепо, дико и порочно до мурашек по всему телу. Пятифанов растерянно моргнул, тут же пытаясь вернуть контроль над дыханием и совладать с этой неуместной физиологической реакцией. Антон сегодня свел бы с ума и святого. Нет, так нельзя, но Рома совсем не в силах прекратить это все. Он вновь наклонился, а затем выдохнул то, что первое пришло в голову. — Вот как. И почему же ты тогда плохо себя ведешь? — прошептал он, вкладывая в ласковый лепет свои привычные властные нотки, отчего Антон заводится все больше и больше. — Совсем не слушаешься папочку. От этих слов у Антона, кажется, сносит крышу не меньше, чем у Ромы. Он, очевидно ликуя от своей власти, все никак не унимался — только прижался ближе, ясно почувствовав возбуждение Ромки, и продолжил все так же горячо подначивать: — И что же ты мне за это сделаешь? Рома вновь зажмурился до звезд в глазах, пытаясь пережить очередную волну возбуждения. Дверь в актовый зал вдруг с грохотом распахнулась, впуская в напряженную тишину Полину и ухмыляющегося Игоря. Вопрос остался без ответа, а магия момента разбилась о реальность. «Воспитательный порыв» пришлось отложить до лучшего случая, резко и неестественно отдалившись от Антона. — Мы, похоже, вовремя, голубой огонек только начался, — саркастично заключил Игорь, а взгляд его скользнул от смущенного Пятифанова к томно развалившемуся на подоконнике Антону. — Ой, иди ты нахуй, — резко окоротил его Ромка, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Благо неожиданное возбуждение их появлением сразу же сошло на нет. — Сам туда сходи. Чем занимались тут? — все не унимался Бяша, с интересом ожидая ответа от Ромы, который, на его памяти, впервые так растерялся. — А вы чем? — вопросом на вопрос парировал брюнет. — Ну хватит уже, — вмешалась Полина, демонстративно тряся охапкой курток в своих руках. — Вещи забирали из гардероба, вот чем, — пояснила она. — Час? — с недоверием хмыкнул Ромка, бросая быстрый взгляд на скучающего Антона. — Ага. В гардеробе, говоришь? — Вот тебе и «ага», мы его весь облазили в поисках кое-чьих шмоток, — фыркнул Игорь, с укором посмотрев на героя сегодняшнего торжества. Теперь Антон выглядел не менее растерянным, чем Ромка. Он прикрыл глаза, пытаясь пробиться сквозь алкогольный туман. Память подкидывала лишь обрывочные, но яркие воспоминания: смеющийся голос Ромы, его крепкую руку на своей талии во время их танца под дурацкую лирическую песню, а еще их вот совсем недавний флирт, от которого до сих пор внизу живота сводило. Только вот судьба его собственной куртки оказалась тайной, покрытой мраком. — Не помню, — ответил он наконец и виновато посмотрел на Ромку, в его глазах стояла такая искренняя и детская растерянность, что у Ромы отчего-то дрогнуло сердце. Пятифанов в ответ лишь улыбнулся уголком губ, обдумывая, как можно исправить положение. — Я как-то тоже не припомню теперь, — безуспешно попыталась помочь Полина. — Ладно, давай сюда, — вздохнул Ромка, протягивая руку за своей курткой. Он повернулся к Антону, и его строгое выражение лица смягчилось. — Тебе, я смотрю, вообще пить нельзя, память отшибает напрочь и совесть. С этими словами он бережно накинул свою куртку на узкие плечи Антона. — На этот раз сам оденешься-то? Или опять мне служить? — спросил Ромка. Антон замер. Неловко посмотрел сначала по сторонам, а затем на Ромку, который теперь, оставшись в одной тонкой рубашке, будет героически изображать, что пронизывающий холод на улице никак его не касается, в отличие от вечно мерзнувшего Антона. — Не стоит, — скромно пробормотал Антон, чувствуя, как его уже обволакивает тепло и знакомый, сводящий с ума запах. Смесь приятного парфюма, сигаретного дыма и чего-то неуловимо ромкиного. — Еще как стоит, — неоднозначно ответил Ромка, дебильно улыбнувшись. Антон тут же уловил этот каламбур, и вновь пьяное, игривое настроение всколыхнулось на задворках сознания. Но в этот раз, при всем честном народе, он сдержался от чего-то провокационного в ответ и вернулся к теме: — Возьми, — сказал он, намереваясь скинуть куртку. — Пожалуйста, — вдруг тихо, но очень четко произнес Рома. И вдруг застыл, осознав, как это прозвучало, и щеки вновь запылали от предательского румянца. — И если ты, дурачок, помрешь от пневмонии, — быстро добавил он с привычной усмешкой, — то я ж без тебя жить не смогу. Совсем. Антон сначала расплылся в глупой, блаженной улыбке, явно польщенный до глубины души, а затем тут же не ради вежливости запротестовал: — Ну, Рома. — Я всё сказал, — твердо оборвал его парень, и глаза его вновь заблестели озорством. Он снял с себя шапку и, не спрашивая, натянул ее на светлую голову Антона, тем самым поставив точку в их глупом споре. Антон колебался ровно минуту, вновь чувствуя, как от куртки исходит тепло, согревающее не только тело, но и что-то глубоко внутри. Желание утонуть в этом тепле оказалось сильнее гордости, поэтому он позорно сдался, с облегчением засовывая руки в широкие рукава. — Всё, выдвигаемся? — спросила Полина, с грустью глядя на закруглившийся вечер. — Можно, — кивнул Рома. — Мама уже должна приехать. Антон, чувствуя себя укутанным и защищенным, смело спрыгнул с подоконника, но мир вокруг него вдруг накренился и поплыл волной. Он неудачно покачнулся, отчего паркет устремился ему навстречу. Не упал он только чудом и стараниям вовремя подоспевшего Пятифанова. И прежде, чем Антон успел что-либо понять, мир вновь перевернулся, потому что его подхватили на руки и прижали к груди. — Ой! — от неожиданности вскрикнул Антон, интуитивно обвивая руками чужую шею. — Сейчас же поставь меня на м-место! Услышав эту неуверенную, сбивчивую просьбу, Рома весело засмеялся. И Антон, прижавшись щекой к тонкой ткани рубашки его рубашки, чувствуя под собой напряжение мышц и ритм сердца Ромы, не мог быть неискренним с самим собой. Ему это нравилось. Безумно. Неожиданность сменилась почти детским восторгом — он и не подозревал, что его, на первый взгляд, худой и утонченный одноклассник, таит в себе силу, способную без труда поднять человека. — Не капризничай, — вновь улыбнулся Рома, поудобнее перехватывая его на руках, и двинулся к выходу, неся его сквозь остатки осеннего бала прямиком навстречу улице. Доставить Антона домой оказалось задачей еще сложнее. В теплой машине его окончательно развезло, и всю дорогу он спал безмятежным сном, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Пришел в себя он уже на мягкой и, очевидно, чужой кровати. Сознание возвращалось медленно, и в расфокусе перед ним проплывали знакомые очертания: Рома уплетал бутерброд, а его мама, сидя рядом в кресле, задумчиво вращала в пальцах бокал с вином. Заметив шевеление, они разом отвлеклись от своих незамысловатых дел и уставились на него. — А вы чего тут? — сипло и машинально спросил Антон, словно это они вломились к нему в спальню среди ночи. — Во даёт, нахал, — весело хмыкнул Ромка, откладывая бутерброд. — Караулим, чтоб ты на мамин персидский ковер не наблевал. — Цыц, — беззлобно шикнула Олеся, одергивая сына за майку. Потом ее взгляд смягчился, обращаясь к Антону. — Милый, как самочувствие? — Всё… хорошо, — медленно выдавил Антон, пытаясь собрать мысли в кучу. — Спасибо. — Есть не хочешь? Я могу разогреть что-нибудь. Антон слабо помотал головой, и мир вновь слегка поплыл. — Нет-нет, спасибо. Спать хочу. — Поняла, — кивнула Олеся, поднимаясь. Она поправила складку на одеяле у его плеча — жест неожиданно материнский и бережный. — Тогда не буду вам мешать. Сладких снов, мальчики. Она вышла, притворив дверь, оставив в комнате лишь тусклый свет от окна и тишину, нарушаемую их дыханием. Антон лежал, глядя в потолок и чувствуя, как усталость тяжелым свинцом растекается по конечностям. — Про ковер я, конечно, погорячился, — начал Ромка, подходя и присаживаясь на краешек кровати. — Если что. — Знаю, — едва заметно улыбнулся Антон, продолжая глазеть в потолок. — Ты же добрый, в глубине души. — Он не персидский, — с сожалением выдавил Рома. — Турецкий. Мама в Турции купила. — Какой же ты все-таки… — насупился Антон, думая, чем бы можно было стукнуть Рому, чтобы не больно, но обидно. Однако быстро вспомнил, сколько хорошего Рома сделал за вечер, и сложил оружие. Он явно сегодня заслужил поблажку. Пятифанов же решил на этот раз не уточнять, «какой же он все-таки». Сознание и без того подкидывало ему обжигающие картинки, которые он отчаянно пытался переводить в привычное русло дурацких шуток. — Ты как? — Как-то… Мир вертится, а я — нет, — виновато признался Антон, продолжая упрямо глядеть в потолок. — Некомфортно. — Еще бы, — звучно отпив из кружки чай, со знанием дела весело прокомментировал Ромка. — Заземляться потому что надо. — З-заземляться? — переспросил Антон, с трудом фокусируясь на слове. — Ага, ногу или руку на пол опускаешь и дрыхнешь. — Иди ты, — фыркнул Антон. — Я, вообще-то, серьезно, — с обидой в голосе ответил Ромка, ставя кружку на пол. — Сам так всегда делаю, когда перебрал. — Лучше расскажи мне что-нибудь, — попросил Антон, закрывая глаза. — Ещё чего, — фыркнул Рома. — Пожалуйста, — повторил он, не открывая глаз. И это тихое «пожалуйста» подействовало на Рому сильнее любого приказа. — Ладно, ладно, — в очередной раз за вечер сдался Рома, сползая с кровати и устраиваясь поудобнее на ковре рядом. — Что тебе рассказать? — А как вы все познакомились? — спросил Антон, имея в виду их знакомство между Полиной и Игорем. — И почему Игоря Бяшей называют? Все время хотел спросить. — Интересно, — Ромка вновь усмехнулся в темноте. — Я думал, спросишь, во сколько у меня первый раз случился. — Не хочу об этом знать, — как-то быстро, почти ревниво отчеканил Антон, и Роме от этой интонации стало сладко и жутко одновременно. — Хорошо, радость моя, расскажу, о чём просишь. Он задумался на мгновение, собирая повествование в единое целое, и начал: — С Игорем мы всю жизнь сидели за одной партой, так и сдружились. Как-то гуляли, а он мне заявляет, что ему девчонка нравится из музыкальной школы, что через дорогу от… — Подожди. Игорь на чем-то играет? — уточнил Антон, приоткрыв один глаз. — Ага, на гитаре, прикинь? — ответил Рома и продолжил, жестикулируя в полумраке. — Ну вот этой самой девочкой оказалась Полина, которая нас, Пятифанова и Будаева, в своем правильном мирке за километр обходила и называла не иначе как «клоунами». — Ромка тихо засмеялся, окунаясь в ностальгию. — Ну, я тогда не спорю, такая «слава» о нас по поселку ходила… — И что вы решили? — Антон улыбнулся, уже ясно представляя двух озорных пацанов, затевающих авантюру. — Ну, я решил корешу помочь. Гениальный, блин, план придумал. Мы договорились, что на глазах у Полины, у самой музыкалки, подеремся между собой. Я Игорю дам по морде — несильно, для вида, а она его, сердечная, пожалеет. — И? Получилось? — прошептал Антон, уже вовсю увлеченный. — Не совсем, — смущенно хмыкнул Рома, потирая переносицу. — Получилось так, что я с самого начала поскользнулся на льду и наёбнулся так, что аж… — Рома на мгновение замолчал, с трудом решаясь на полную исповедь. — Короче, я тогда почти разрыдался, ибо рука заныла дико. Это уже потом выяснилось, что я ее сломал. А Полина, которая как раз выходила, бросилась жалеть меня, а не Бяшу. — Тебе сильно больно было? — мигом оживился Антон, забыв про своё недомогание, и перевернулся на бок, с тревогой вглядываясь в очертания Ромы в темноте. — Рука нормально зажила? — Ну, — задумчиво шепнул Ромка, — тогда казалось, что конец света. Сейчас, наверное, по-другому бы отреагировал. А зажила она так себе, — хмыкнул он, показательно покрутив ранее травмированной рукой, отчего та издала нездоровый щелчок. — Бедный, — с неподдельной нежностью выдохнул Антон, что у Ромы в очередной раз за этот бесконечный день что-то внутри перевернулось и мягко опустилось на место. — Да ладно, ерунда, — смущенно отмахнулся Ромка. — Главное — история же. — Что там дальше-то было? — согласился Антон, подпирая голову рукой. — Короче, план забрасывать было как-то не по-пацански, — продолжил Рома. — Лежу, стараюсь не реветь и думаю, что надо дать ей повод переключиться на Игоря. Ну и чтобы драка правдоподобнее была, здоровой левой рукой все-таки нахреначил ему, да так старался, что случайно ему по зубам заехал… И он потом несколько лет шепелявил. Поэтому он и — Бяша. Не спрашивай, как это взаимосвязано, просто с тех пор прицепилось к нему, а он и не против. — А Полина что? — выдохнул Антон, предвкушая развязку. — А она посмотрела на нас… — заливисто засмеялся Ромка, — опять назвала нас клоунами и ушла. Но судьба такая, что через месяц она перевелась к нам в класс. И, походу, рассмотрела нас внимательнее. Новый образ Игоря, шепелявого придурка, ей, видимо, зашёл. Ну и… Как-то так и заобщались все. — Блин, — тихо прошептал парень. — Вас всех столько всего объединяет. Целая история. — Да брось ты, — успокоил его Ромка, и его голос в темноте прозвучал необычно тепло и ласково. — Нас впереди столько ещё всего ждет. И следом уточнил, глядя в темноту туда, где было лицо Антона: — И тебя тоже. Теперь-то ты наш. — Надеюсь, — пробормотал Антон, теперь разглядывая кроны деревьев на окном. — Мне с тобой… хорошо. С вами со всеми. — Приятно слышать, зайчик, — шепнул в ответ Ромка. — А ты мне что расскажешь? — спросил он заинтересованно. — Ты знал, что у леса есть свой собственный мир, как у нас интернет? Они там обмениваются сообщениями, делятся ресурсами, предупреждают об опасности? — будто повинуясь внезапному порыву, поведал Антон. — Реально? — спросил Рома, медленно повернув голову к окну. — Ага, — просто ответил блондин и по-кошачьи зевнул, чувствуя, как усталость накрывает его с новой силой. — Ладно, чудо, спи давай, — шепнул Ромка и, последовав примеру мамы, поспешил ретироваться, поднявшись с ковра. Но тихая, почти неслышная просьба остановила его на полпути к двери. — Рома… Не уходи. Останься… И в этот раз в его голосе не было каприза. Только чистая, детская просьба человека, который боится проснуться один в чужом доме. Ромка замер, потом тихо вздохнул. Антон сейчас был как стеклышко — хрупкий и беззащитный. Можно было бы им воспользоваться, спросить что-то сокровенное, намекнуть на что-то большее… и он, пьяный и счастливый дурак, наверняка бы согласился на всё. Но мысль об этом вызвала у Ромы не азарт, а скорее, жалость и желание укрыть его от всего мира, в том числе и от собственных бредовых мыслей. В глубине души он даже рад, что Антон здесь, под его крылом. И то, что тот хочет, чтобы он остался… от этого сжималось сердце и бешено колотилось где-то в висках. Вот бы только воображение, разбуженное этим безумным днем, унялось и дало ему передохнуть. Он все же снял с себя одежду и тихо юркнул под одеяло, улегшись на самом краю. Никакого подтекста. Он же у себя дома. В своей кровати. — Ногу на меня закидывать будешь? — все же не удержался он от шутки, просто ради того, чтобы разрядить немое напряжение. Антон в темноте улыбнулся. — А просто обнять тебя можно? — спросил он. — Тебе сегодня все можно. Осталось только на голову мне сесть, — хмыкнул Рома. — Это да? — уточнил парень, уже мягко пристраивая свою голову между плечом и грудью Ромы, находя идеальную, словно созданную для него позицию. От этого вопроса, от этого доверчивого прикосновения сердце Ромы сделало в груди такой кульбит, что, казалось, выпрыгнет наружу. — Спи давай, а то башка завтра чугунная будет. — твердо ответил Пятифанов, и его рука сама собой легла на спину Антона легким, охраняющим жестом.» В то же время, недалеко от его дома, в своей комнате, Антон беззвучно плакал в подушку. Рядом валялся телефон с единственным, разбившим его сердце сообщением. Выходит, всё, что между ними было — и танец, и объятия на крыше, и нежные слова, и их первый поцелуй — всё это было лишь игрой? Жалостью? А на самом деле Рома любит кого-то другого?