Дом на первой улице

Ночь тянется бесконечно. Антон лежит на спине, пустым взглядом уставившись в потолок. Утро никак не торопится, минуты тянутся часами. Антон иногда поглядывает на циферблат настенных часов, и ему кажется, что стрелки движутся в обратную сторону. За окном не слышно ни ветра, ни пения птиц, дыхание и то приходится контролировать усилием воли, иначе грудная клетка сжимается так, что хочется закричать. Но он молчит. Этому он выучился на отлично. Годы жизни в доме, где каждый твой шаг вызывает у мамы приступ раздражения, отлично натренировали терпение. «Потревожило. Не пиши мне больше, я понял, что люблю другого человека». Антон мысленно перечитывает это сообщение бесконечное количество раз. Уже через час слова теряют смысл, а затем и вовсе превращаются в набор букв, но боль всё равно никуда не уходит. Она сидит где-то глубоко в груди, мешает дышать, мешает думать о чём-то другом. Интересно, кого? Кто же эта счастливица? Или… счастливец? Антон усмехается собственной мысли. Пару месяцев назад он даже предположить не мог, что будет ревновать парня к кому-то. А теперь вот лежит и зачем-то гадает. Может, это та симпатичная брюнетка из параллельного класса, которая постоянно пялится на Рому на переменах? Или девушка, с которой они болтали на осеннем балу? А что, если… Антон зажмуривается, обрывая этот бесконечный поток глупостей. Какая теперь разница? Рома сам сказал, что любит. Не «нравится», не «симпатизирую», а именно «люблю». Резко, грубо и со всей серьёзностью, на которую только способен этот невозможный человек. Чувствуя, как к горлу вновь подступает ком, он до боли прикусывает губу, ощущая солёный привкус крови. Но слёз больше нет, правда. Он выплакал всё, что мог, ещё несколько часов назад. Сначала тихо, чтобы никто не услышал, зарывшись лицом в подушку, чтобы не издать ни звука. А потом, когда стало особенно невыносимо, когда осознание накрыло с головой, что это не сон, не глупая шутка и не чей-то злой розыгрыш, он плакал навзрыд, захлёбываясь и слезами, и собственным отчаянием. Теперь осталась только глухая тоска и одно единственное желание, чтобы этот кошмар быстрее закончился. Почему? Вот что мучает его больше всего. Почему Рома так с ним поступил? Зачем был нужен этот поцелуй? Антон прокручивает этот момент в голове снова и снова. Память словно издевается, подкидывая картинки куда ярче, чем вживую. Губы Ромы были такими требовательными, жаркими, настырными, и Антон таял под этим напором, как девчонка. Его собственные пальцы дрожали, когда он неуверенно коснулся лица Ромы, боясь, что он сделает что-то не так, но Рома не отстранился, он лишь крепче сжал его талию, дёрнул на себя, притягивая ближе. Он помнит горячее дыхание Ромы, его тихий, хриплый стон, сорвавшийся прямо в поцелуй. Помнит, как сам, опьяневший не столько от алкоголя, сколько от близости, запустил руки в его тёмные волосы и притянул Рому ещё ближе, углубляя поцелуй. От этих воспоминаний внутри снова загорается огонь — одновременно приятный и мучительный. И следом приходит осознание, что для Ромы это ничего не значило. Возможно, он просто был пьян и в моменте заскучал, а Антон просто оказался под рукой. Удобно, доступно и не более. Почему из всех людей на этом белом свете его угораздило по уши влюбиться именно в Рому Пятифанова? Ответ оказался слишком прост. Потому что в него невозможно не влюбиться. Антон помнит их первую встречу настолько ярко, будто это было вчера. Первое сентября, невероятная жара и он — новенький в школе, потерянный и испуганный, хоть и старается держаться уверенно. Он ждал, что по дороге его встретит кто-то из учителей или хотя бы староста класса. Но вместо этого пришёл какой-то парень, в белой рубашке, в солнечных очках, с игривой усмешкой на губах и шёл к нему настолько уверенной походкой, будто весь мир лежит у его ног. — Let's go, — бросил тот равнодушно, махнув в сторону школы. Антон опешил. А парень, заметив его растерянность, вдруг повеселел и оживился, словно нашёл себе новую игрушку. Зачем ему прислали иностранца для сопровождения на линейку? Ошиблись, да? Мало ли какие тут обычаи, вдруг помимо Антона надо было встретить кого-то более важного. Антон тогда так заволновался и начал что-то мямлить на своем убогом английском, пытаясь ему объяснить, что он всего лишь новенький из соседнего города. Но Пятифанов продолжал забавно жестикулировать, показывать на здание школы, на спортивную площадку, строить непонятные фразы на безупречном английском и делать вид, что ни слова не понимает по-русски. И так до самых школьных ворот. Антон уже начал паниковать. И только когда этот гад, слишком войдя в роль иностранного гида, споткнулся на ровном месте и, падая, по привычке выдал чисто русскую матерную тираду, Антон понял, что его разыграли, как последнего лошару. — Ах ты ж сука, — расстроено протянул тогда Ромка на своем родном, отряхиваясь от пыли. — А так хорошо всё начиналось. В тот день Антону впервые в жизни захотелось приложить человека чем-то тяжёлым. А потом… потом он привык к этим дебильным шуткам и недолго спустя даже перестал смотреть на Ромку как на долбоёба. И зачем-то стал ждать от него внимания. Сначала с опаской, потом с любопытством, а затем и с замиранием сердца. Ему нравилось, как Рома тихо напевает что-то на уроках — весёлое или грустное, но всегда красивое. Особенно прекрасен он был, когда думал, что его никто не слышит. Нравилось, как он хмурится, не понимая новую тему. И как, к ужасу учительницы, ставит запятые, доверяя только лишь внутреннему чутью, а не правилам русского языка. И, о боже, угадывал он чаще, чем ошибался. Пусть Рома и ловил на себе сотни девичьих взглядов, здоровался за руку с каждым встречным парнем и, казалось, был центром внимания в этой школе, Антон невольно всё же видел, что на самом деле Рома держался как волчонок — резко и отстранённо, особенно с теми, кто нарывался. Он не стеснялся отчитывать их при всех, даже если те были старше и крупнее него, а общения он желал только со своими друзьями. Но именно с Антоном он всегда почему-то был непривычно мягким, почти нежным. И от этого каждый раз внутри разливалось тепло, чувство собственной важности и защищённости, отчего блондину хотелось постоянно улыбаться, как дураку. А ещё Рома умел всё на свете. Пел, танцевал, когда-то, по словам Полины, играл в театре и на фортепиано, ко всему прочему занимался спортом, водил машину, грамотно сочетал одежду. Мог поддержать разговор на любую тему, начиная от футбола, заканчивая глубокой философией, и с выпуска «Криминальной России» мог сразу же переключиться на простые детские мультики и смотрел их с неподдельным интересом. Казалось, в этом парне одновременно сочеталось всё. И дерзость, и нежность, и цинизм, и романтика, и взрослая серьёзность, и детская непосредственность. А главное — он принимал Антона таким, какой он есть, со всеми его странностями, закидонами и невозможным характером. Не пытался переделать, не осуждал за молчаливость, не давил. Просто был рядом и наслаждался общением. Но лучше всего у Ромы получалось только одно — сводить Антона с ума. Антон переворачивается на живот, вновь утыкаясь лицом в подушку. Хочется заорать так, чтобы соседи вызвали милицию, разбить от отчаяния все окна в доме, сделать что угодно, лишь бы весь мир узнал, как ему сейчас плохо. Но он не может. Он вообще ничего не может, кроме как лежать и ждать, когда наступит утро. А утро приносит только новые проблемы. — Антон! — нервный голос матери врывается в его и без того болезненные мысли, когда за окном только начинает светать. — Сколько можно?! Он моргает несколько раз, понимая, что за ночь он так и не уснул ни на минуту. — Сейчас, — хрипло отвечает он, садясь на кровати. Мама врывается в комнату без стука. Антон инстинктивно съёживается, хотя на его памяти это никогда не помогало. Она окидывает комнату быстрым взглядом, видит разбросанные вещи, смятую постель и останавливается на нём. И в её глазах мелькает что-то знакомое. Раздражение? Презрение? Брезгливость? Антону кажется, что всё и сразу. — Ты что, думаешь, я весь день буду тебя ждать? Сколько можно дрыхнуть? — Я не спал почти, — жалобно вырывается у него. Он и сам не понимает, зачем сказал это. Зачем ждёт от неё того, чего она никогда не даст. Но вдруг именно сегодня она спросит, как у него дела? Вдруг заметит его уставшее лицо, покрасневшие от слёз глаза? Но Карина вновь видит только то, что хочет видеть. А видеть она хочет новую причину для скандала. Она подходит ближе, складывает руки на груди и кривит губы в презрительной усмешке. — А кто виноват? — вкрадчиво спрашивает мама. — Шляешься неизвестно где, неизвестно с кем, а потом сидишь ноешь? Твоя дебильная компания, смотрю, на тебя плохо влияет. Собрал вокруг себя одних идиотов… Одних идиотов. Антон вдруг злится. Не на слова про себя, к этому-то он привык. А на то, что она называет идиотами людей, которых даже не знает. Полину — добрую, отзывчивую, которая всегда поддержит и никогда не осудит. Игоря — смешного, верного, который в любой момент готов прийти на помощь. И Рому… Однако от мысли о Роме внутри всё обрывается. — Хватит! — голос срывается, и Антон даже пугается собственной смелости. — Ты их даже не знаешь! Ни одного! Грубые слова вылетают быстрее, чем он успевает подумать о последствиях. Антон тут же жалеет о сказанном, но забирать слова назад уже слишком поздно. Он видит, как лицо матери моментально меняется не к добру. — Я не знаю? — переспрашивает она ледяным тоном. — Вот бы тебя ещё не знать, идиот! Звонкая пощёчина обжигает щёку. От неожиданного удара голова Антона дёргается в сторону, во рту тут же появляется металлический привкус крови. Он даже не вскрикивает, только лишь сжимает челюсть, заставляя себя молчать. — Ещё раз ты мне такое скажешь, я с тебя шкуру спущу! — её голос срывается на крик, и она тычет пальцем ему в грудь, оставляя синяк. — Понял меня?! Она выходит, и дверь за ней с грохотом захлопывается, оставляя Антона одного в полумраке комнаты. Он переводит взгляд с двери на стену, со стены на пол, а с пола на свои дрожащие руки. Щека горит, и Антон осторожно касается её пальцами. Вроде и больно, но он почти не чувствует, потому что главная боль не там. «Вот бы тебя ещё не знать». Интересно, теперь Рома думает так же? Он кое-как поднимается, подходит к шкафу и, не глядя, натягивает на себя первое попавшееся. И этим первым попавшимся оказывается толстовка, которую выбирал и дарил ему Рома. Та самая, чёрная, мягкая, пахнущая до сих пор чем-то родным, от чего у Антона всегда кружилась голова. Проклятье. Он тут же снимает её и, скомкав, швыряет на пол. Смотрит на неё пять секунд, потом садится на корточки и дрожащими руками разворачивает обратно и всё равно надевает. Себя не обманешь. Спустившись, он видит, что Оля уже сидит за столом, хмуро глядя в тарелку. Скорее всего, она слышала всё, что произошло наверху. Поймав взгляд брата, она хочет что-то сказать, но Карина тут же ее одёргивает: — Не смотри на него, ешь давай молча. Антон тоже садится, но еда в горло не лезет, и он просто бессмысленно водит ложкой по тарелке. — В чем дело? — вдруг рявкает мать. — Я, по-твоему, зря на кухне корячусь? Еду порчу из-за тебя? — Нет, — начинает он, но она никогда не слушает. Она в целом не слушает ничего, что ей не нравится. — Вечно с тобой проблемы, — бросает она, выходя с кухни, и хватает ключи со стола. — Оля, собирайся, я тебя отвезу. Антон ничего не отвечает, потому что уже привык попадаться под плохое настроение матери. Самые счастливые дни — те, когда мама просто делает вид, что Антона не существует. И таких дней становится всё меньше и меньше. Наверное, это и есть самое страшное — привыкнуть к тому, что тебя не любят. — Антон, — шёпотом спрашивает сестра так, чтобы мама наверняка не услышала. — Что случилось? Вчера же всё хорошо было… — И сейчас всё в порядке, — стараясь непринуждённо улыбнуться, отвечает он. — Просто не выспался. — Врёшь. — Правда. — Скажи, что случилось? — повторяет она, и в её глазах мелькает привычная настырность. — Я же вижу. Я не слепая. Конечно же, ему очень хочется вылить всю эту боль хоть кому-то. Рассказать, что он влюбился в самого прекрасного парня на свете, а тот после первой же близости сообщил, что любит другого человека. Но вместо этого он глухо роняет: — Просто один человек сделал мне очень больно. — Кто? Она подаётся вперёд, готовая, кажется, бежать и бить кого бы то ни было, даже если этим человеком окажется какой-нибудь амбал из старших классов. Оля, наверное, единственный человек из его окружения, никогда в жизни не делавший Антону больно, а ещё бесконечно его любящий просто так. Но сегодня даже её любви недостаточно. Потому что где-то там есть ещё Рома. Рома, который своим сообщением вырвал ему сердце и убил в нём всё живое. Жить, конечно, можно. Но очень паршиво. На кухню снова входит Карина, и Оля инстинктивно выпрямляется, так и не услышав ответа от брата. Девушка поджимает губы. Первое, что приходит ей в голову — Антон опять поссорился с мамой. В этот раз она обещает себе разобраться. Антон не достоин того, чтобы она тиранила его каждый Божий день абсолютно ни за что. — Пошли, — сухо говорит она Оле, при этом даже не взглянув на сына. — Я рядом, — шепчет сестра и перед тем, как уйти, бросает на Антона последний, полный сочувствия, виноватый взгляд. Когда входная дверь захлопывается и Антон остаётся один, он ещё несколько минут сидит, пусто таращась в стену. А потом роняет голову на сложенные руки и чувствует, как по щекам снова текут слёзы. Ему не хочется в школу. Не хочется видеть никого — ни одноклассников, ни учителей, ни его. Особенно его. Страх встретиться с Ромой и его «другим человеком» парализует всё внутри, заставляя желудок болезненно сжиматься. А что, если этот «другой человек» тоже учится в их школе? Что, если Антон будет сидеть на уроке, а Рома будет смотреть на кого-то другого тем же взглядом, которым раньше смотрел на него? Что, если они будут вместе смеяться, вместе перешёптываться, вместе… Он обрывает эту мысль, потому что иначе его стошнит прямо здесь. Может, не пойти? Остаться дома и сказать, что заболел? Или прогулять — спрятаться где-нибудь в парке, замёрзнуть, но не видеть этого всего? Но он знает, что мама не позволит. Она отправит его в школу даже при смерти, лишь бы он не сидел дома и не попадался ей на глаза. А если ей позвонят и сообщат о прогуле, она и правда с него шкуру спустит. Антон тяжело вздыхает, наспех вытирает рукавом слёзы, отчего ткань толстовки тут же темнеет от влаги, а затем накидывает рюкзак и выходит на улицу. Утренний воздух обжигает лёгкие. Антон делает глубокий вдох, и на секунду становится легче, но только на секунду.

***

Всю ночь Рома тоже не спит. Воспоминания о поцелуе обжигают. Губы Антона были податливыми и самыми мягкими из всех, какие Рома когда-либо целовал. Он никогда не забудет, как Антон тянулся к нему навстречу. Сначала робко, а потом всё смелее и смелее, словно пробовал что-то запретное, но до одури желанное. И пусть Антон целовался неумело, зато как жадно! Словно ему в первый раз в жизни позволили дотронуться до счастья. Боже, какой же он был… Но утром его не стало. Был, был и исчез. Где-то в глубине сознания, конечно, мелькает мысль, что, возможно, Антон просто испугался. Может быть, он тоже сейчас лежит без сна и переживает? Но Рома тут же душит эту надежду. Слишком уж больно было бы разочароваться снова. Проще думать, что Рома в очередной раз облажался. Он вымученно выдыхает, закрывает лицо руками и валяется так до тех пор, пока не понимает, что утро наступило. Хуже этой ночи у него ещё не было. Даже после расставания с Катей, когда он рыдал в пустой комнате, разбивая руки о стену, не было так паршиво. Потому что тогда он хотя бы знал, отчего ему так плохо. Знал, что его предали, и боль была понятной. Из коридора вдруг доносится звук открывающейся двери, и Рома напрягается. Сердце на мгновение в надежде пропускает удар. Но нет, это не Антон. Конечно, не Антон. Зачем ему возвращаться? Он ушёл, а значит, ему было не нужно то, что между ними случилось. — Рома, ты уже проснулся? — голос Олеси на зависть бодрый, но привычно тёплый, ему так это нужно сейчас. — Доброе утро, чудо. — Мааам, — протягивает он, с трудом открывая глаза и фокусируя взгляд. — Это ты? — Я, — смеётся она и решительно открывает шторы, впуская в его комнату яркий солнечный свет. — А тебе кого подать, господин? Рома вновь закрывает глаза, но уже поздно. Солнечные зайчики уже во всю пляшут по стенам, по разбросанной одежде, по пустой стороне кровати, где прошлой ночью лежал его Антон. Ромка быстро садится, пытаясь придать лицу свое привычное, бодрое и веселое выражение. И пусть его сейчас тошнит, болит голова и весь мир кажется ему сейчас серым и ненастоящим, нельзя, чтобы мама заметила. Нельзя, чтобы волновалась. Она и так переживает за него слишком много. — А ты чего так рано? Завтра же должна была приехать, не? — Рейс ночной попался, — она оглядывает комнату, и Рома мысленно себя ругает за бардак. — Ну как ты? Смотрю, веселились без меня? Бардак её вовсе не волнует. Своим цепким материнским взглядом она успевает оглядеть не только комнату, но и лицо сына, особенно подмечая его синяки под глазами и неестественную бледность. Становится ясно, что сегодня с Ромой что-то не так. — Нормально всё, — Рома натягивает футболку и показательно потягивается. — Жив, здоров, очень по тебе соскучился. — И я соскучилась, сынок. — отвечает она и наклоняет голову, все же замечая его красные глаза. — Перепил, паршивец? — Мааам, перестань, — вновь протягивает он. — Просто поздно лёг. Она прищуривается, явно ему не веря. И Рома это понимает, этот взгляд мамы он знает с самого детства. Она смотрела так, когда он врал, что дорогущую вазу разбил не он, когда он вырывал листы из дневника и врал, что у него хорошие оценки. Смотрела, но никогда не приставала с расспросами. И сейчас, вместо этого, она просто подходит ближе, крепко обнимает после долгой разлуки, а затем ласково проводит рукой по его вечно растрёпанным волосам. — В школу-то пойдёшь? — мягко спрашивает она. — Могу отмазку придумать. Рома на секунду задумывается. Остаться дома и не видеть Антона? До боли заманчиво. Но если он останется дома, мама точно поймёт, что дело дрянь. Она определённо начнёт нервничать еще сильнее и задавать вопросы, на которые у него пока нет ответа. — Пойду, — говорит он, стараясь непринуждённо улыбнуться. — Ты ж знаешь, я теперь образцовый ученик. Олеся хмыкает. И в этой усмешке столько иронии, любви, понимания и тепла, что у Ромы, кажется, глаза слезятся. — Когда это ты образцовым стал? — подбоченившись, спрашивает она. — Когда тебя чуть из школы не попросили? — Это было давно, — горячо возражает Ромка. И пока Олеся занимается уборкой, собирает разбросанные вещи, открывает форточку проветрить, убирает пустые бутылки, которые Рома вчера даже не заметил, он быстро умывается, приводит себя в порядок, смотрит на своё отражение и не узнаёт себя. Где тот уверенный, который не боялся ничего и никого? Он одевается и уже на выходе вновь сталкивается с мамой, которая протягивает ему бутерброд. — Поешь хоть. — Не хочется, — честно признается он. От одной мысли о еде желудок наизнанку выворачивает. — Рома, — её голос становится мягче до предела. — Если что-то случилось… Я же твоя мама, ты можешь мне всё рассказать, я пойму… — Всё хорошо, мамуль, — перебивает он. Потому что знает, что ещё одно слово, и он сорвется. Уткнется ей в плечо и заплачет, потому он, блять, тоже человек, и у него чувства есть. Но он лишь просто чмокает её в щёку и бегом выскакивает за дверь, пока она не успела спросить что-то еще. И только оказавшись на улице, позволяет себе выдохнуть. Нихуя не хорошо. Всё очень плохо. И он понятия не имеет, как ему пережить этот день. Как отныне делать вид, что Антона не существует? Может быть быть, он и не придёт сегодня вовсе? Может, у него тоже болит голова, и он остался дома? Или он вообще решил сменить школу, чтобы больше не встречаться с Ромой? Когда-нибудь он расскажет маме всё. Всё-всё. Наверное, когда пройдёт эта боль, когда он сам поймёт, что происходит на самом деле. Но не сегодня.

***

Антон приходит в школу первым. Он специально выходит раньше, чтобы не сталкиваться ни с кем на входе, чтобы побыть одному, собраться с мыслями и решить, как сегодня быть. Школа встречает его непривычной тишиной, одинокой вахтершей и уборщицей, которая в спешке моет полы в коридоре. Он поднимается на второй этаж, проходит мимо пустых классов, мимо многочисленных стендов и наконец оказывается у двери своего кабинета. С замиранием сердца толкает ее. Пусто. Солнце только-только начинает пробиваться сквозь окна, освещая класс. Антон подходит к своей, вернее, к их с Ромой парте, и замирает. Он осторожно проводит пальцами по столу, по той стороне, где обычно сидит Рома. Вспоминает, как забавно тот чертыхался, когда что-то ронял. А иногда, когда думал, что он гений конспирации, умудрялся даже засыпать на уроках, порой роняя голову на плечо Антона. Через какое-то время в класс начинают подтягиваться одноклассники. Кто-то бросает на него любопытные взгляды, кто-то здоровается, но Антон отвечает машинально, даже не пытаясь вникнуть в их слова. Он сидит и смотрит в окно, надеясь, что сегодняшний день пройдёт как можно быстрее, а Рома не придёт. Впервые Антону хочется, чтобы Рома не приходил. — О, — раздается знакомый голос, и рядом появляется Полина. Она скидывает рюкзак на свою парту и обеспокоенно наклоняется к нему. — Антон, ты чего такой? — Не спал, — коротко бросает он. — Из-за чего? Антон молчит. Ему, конечно же, хочется рассказать ей всё. Полина была понимающей, искренней и хорошо знала Рому. Может быть, она бы выслушала, даже дала дельный совет. Но в груди что-то сжимается, мешая говорить. Стыд? Страх? Или просто нежелание выносить свою личную жизнь на всеобщее обозрение и сделать их с Ромой историю предметом обсуждения? — Антоооон, — протягивает Полина, легко касаясь его плеча, отчего парень вздрагивает. — Что случилось? Ты можешь мне сказать. Помнишь? — Всё хорошо, — отвечает он, вновь отворачиваясь к окну. — Потом как-нибудь. Она тяжело вздыхает, но не настаивает. Прежде чем сесть на своё место, только сжимает его плечо чуть-чуть крепче, жестом давая понять, что она рядом и всегда готова к разговору. Почти следом за ней приходит и Игорь. Он выглядит чуть лучше, чем Антон, но всё равно складывается впечатление, что из всей компании спала сегодня только Полина. Бяша оглядывает класс, замечает пустое место Ромы и сразу же обращает взгляд на Антона. — Ромка не приходил? — спрашивает он у всех сразу, но смотрит при этом только на Антона. — Неа, не видели, — отвечает Полина, бросая быстрый взгляд на Антона. Тот, казалось, всегда знал, где Ромка, потому что они были почти неразлучны в последнее время, но в этот раз Антон даже не дёрнулся. Игорь хочет что-то сказать и делает шаг к их парте, но в этот момент входит учительница, звенит звонок, и всем приходится сразу же рассесться по своим местам. Рома не пришёл. Это замечательно. Вера Анатольевна долго и упорно объясняет всем материал новой темы, рисует какие-то схемы, вызывает кого-то к доске, но Антону всё равно. Его клонит в сон и он ничего не слушает, ничего не пишет в тетрадь, даже не открывает учебник. И даже не особо понимает, какой у них вообще сейчас урок. Биология или химия? Или это уже география? — Антон, выйди к доске, — спокойная просьба учительницы сразу же выдергивает его из мыслей. Видимо, никто так и не понял новую тему, и ей, как обычно, пришлось вызывать отличника для решения задания. Но в этот раз Антон вряд ли сможет ей помочь. Он даже тему-то не расслышал. Он поднимается, чувствуя, что тело вообще его не слушается. Он подходит к доске, берёт мел и замирает, глядя на задание. Ага, всё-таки химия. Еще вчера он знал эту тему. Более того, знал наизусть. Это для ребят она в новинку, а он в прошлой школе ее уже проходил. Но сейчас в голове только пустота. Он судорожно пытается вспомнить хоть что-то для решения задачи, но что-то словно мешает ему извне, и плохое предчувствие не дает покоя. И в этот момент дверь класса открывается, а Антон машинально поворачивает голову. И видит Ромку. Выглядит он ужасно. Нет, в смысле, он, безусловно, всегда прекрасен, даже когда злой, даже когда уставший, даже когда только что проснулся. Но именно сегодня он особенно бледный, растрёпанный и несчастный. Рома, как всегда, держится прямо, с вызовом, но Антон видит, как дрожат его руки, как он судорожно сжимает лямку рюкзака. Но, как бы то ни было, он — это он. Тот самый, о ком Антон думал всю ночь. Тот, кто разбил ему сердце одним дурацким сообщением. Тот, чьё присутствие он уловил ещё до того, как увидел. Их взгляды встречаются. Проходит секунда, за ней следующая. Антон видит, как в карих глазах Ромы одна реакция резко меняется на другую, а затем дверь с грохотом захлопывается, и Рома вновь исчезает. Антону с ужасом кажется, что он сошёл с ума и все это ему только что привиделось. — Пятифанов, Божье ты наказание! — повышает голос учительница, давая понять, что Антон всё ещё в добром здравии, а весь этот кошмар происходит наяву. — А-ну вернись! За дверью раздаётся возня, приглушённый стон. Через мгновение дверь снова открывается, и Рома вновь предстаёт перед всеми. Его спонтанная выходка вызывает у класса смех. Рома всегда выдавал что-то такое, что веселило народ, за это его и любили. Случись это пару дней назад, Антон бы тоже посмеялся. — Ты чего опаздываешь? — лениво спрашивает Вера Анатольевна, по привычке поправляя очки. — Я вообще не хотел приходить, — бросает Рома, смотря куда угодно, но не в сторону Антона. — Опять маме звонить? — Каюсь, виноват, — говорит он без привычной издёвки в голосе. — За парту, живо! Рома опускает голову и плетется на своё привычное место. Антон в свою очередь чувствует, как его сердце колотится где-то в горле и как ладони от волнения становятся влажными. Вот чёрт. Как быть-то теперь? — Ну? — теперь обращаясь уже к Антону спрашивает она. Антон делает вдох-выдох. Пишет первую строчку — неверно. Исправляет — и снова ошибка. От волнения мел всё ещё дрожит в пальцах, а буквы расплываются перед глазами. — Антон, ты в порядке? — спрашивает Вера Анатольевна. — Ты не заболел, случаем? Класс вдруг начинает шуметь. Антон Петров — показательный ученик, и вот-вот впервые в жизни получит двойку у доски, потому что не решил банальную задачу? От безысходности Антон просто кивает, параллельно смиряясь с очередным скандалом с мамой из-за плохой оценки. Пусть думают, что он болеет. Отчасти так оно и есть, только у него не голова болит, а душа. Но, к счастью, учительница не ставит ему плохую оценку, а просто обещает вызвать в следующий раз, когда ему станет лучше. И Антон нехотя идет на место, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. И только один из них особенный. Он садится и вновь утыкается в окно, надеясь провалиться сквозь землю. Рома уже не смотрит в его сторону, и Антон умоляет себя тоже не оборачиваться. Они оба упорно делают вид, что не замечают друг друга. Пусть они и сидят рядом настолько близко, что можно протянуть руку и дотронуться, сейчас у каждого из них ощущение, что за эти дни между ними словно выросла стена. И у каждого этот холод заставляет внутренности сжиматься в тугой узел. Полина, замечая неладное, несколько раз порывается что-то шепнуть ребятам, но Бяша молча каждый раз её одёргивает, отрицательно качая головой. Он-то знает, что словами тут не поможешь. Сегодня странный день. Все они впервые по отдельности на переменах. Рома только и делает, что убегает посреди урока или же каждую перемену, а потом молча заходит в класс и со звонком вновь уходит. Антон даже не знает, куда он бегает. Курить? На улицу? К тому самому… «другому человеку»? Когда Рома в очередной раз выходит, Игорь идёт за ним. Находит он друга в туалете на третьем этаже, в самом дальнем, куда редко заходят даже учителя. Рома заперся в кабинке, и, судя по всему, он вчера перепил настолько, что сегодня пришлось за это расплачиваться. Бяша молча закуривает, прислоняется к подоконнику и пару минут просто слушает, как кашляет и давится его лучший друг. Потом вздыхает, затягивается и, выпуская дым в форточку, подаёт голос: — Ромыч, — наконец зовёт он, стараясь, чтобы в интонации не проскользнула жалость. — Ты мне не всё сказал, и вы всё-таки переспали, а теперь у тебя токсикоз? Я, конечно, слышал, что любовь творит чудеса, но чтобы до такой степени… — Иди на хер, — сдавленно отвечает Рома. — Откроооой, — канючит Игорь. — Отвали, говорю, — хрипло шепчет Рома. — Не отвалю, — настаивает Игорь. — Это как надо пить-то, чтобы блевать полдня, а? — Водка без пива — деньги на ветер, — пытаясь сохранить каплю оптимизма, говорит Ромка. — Учись, пока я жив. И от упоминания алкоголя его вновь выворачивает наизнанку. Бяша молчит, но не уходит. Стоит, смотрит в мутное стекло, слушает, как Рома тяжело дышит, а в голове зачем-то прокручивает весь их вчерашний разговор. Через пару минут замок щёлкает и дверь приоткрывается. Рома выходит — бледный, мокрый, с красными глазами и крайне уставший. Останавливается, опирается плечом о косяк и потирает лицо дрожащими руками. — Что тебе? Волосы подержать хотел, помощник херов? — Настроение у тебя и правда беременное, — усмехается Бяша, протягивая ему сигарету. — Разорался. Ты что творишь-то? На твоего Антона смотреть больно. — А мне, думаешь, не больно? — Рома забирает сигарету, прикуривает дрожащими пальцами, затягивается и тут же закашливается. — Мне, блять, так больно, что я ничего не соображаю. Игорь молчит, сжимает пальцами край подоконника так, что костяшки белеют. Он чувствует себя беспомощным. Смотрит на друга, ранее сильного, дерзкого, который всегда знал, что сказать и как поступить, а сейчас видит перед собой просто потерянного парня. Такого же, как он сам, когда думает о Полине. — То есть вы до конца школы будете делать вид, что ничего не было? — Свалю после девятого, — вдруг говорит Рома, отчего Бяша вздрагивает. — Идиот? — тихо переспрашивает Игорь. — А может, ты просто дурак? Может, у него причины были? — Какие причины? — Откуда я знаю? — вспыхивает Бяша. — Поговори с ним, с тебя убудет что ли? Хуже, чем сейчас, уже не будет. Ну пошлёт он тебя. Ну скажет, что ему это на хер не надо, ты хоть знать будешь, а не жить в неизвестности. Рома молчит, выпускает дым в потолок, смотрит в одну точку. И так физически тошно, морально еще хуже, еще и Игорь со своими вопросами пристал, как банный лист. Дельные вещи говорит, только сам свои же советы не применяет. Ну что ему вот сделать? Словить Антона, поговорить, услышать то, чего он не хотел бы слышать никогда? Да и о чём говорить-то? У Антона сегодня был шанс подойти к Рому и самому объясниться за утро, но он этого не сделал, а значит, не изменил своего решения касательно их будущего. — Не хочу, — глухо говорит он, отворачиваясь к окну. А затем молча выходит, и у Игоря внутри всё кипит. И от собственного бессилия, от злости на этого упрямого идиота, от жалости к обоим. Устав от упрямства этих двоих, после четвертого урока Бяша перехватывает Полину в коридоре. — Надо поговорить, — говорит он, уводя её в сторону от посторонних ушей. Полина хмурится, но идет за ним. Они забиваются в уголок у пожарного выхода, где редко кто ходит, и Игорь, глубоко вздохнув, начинает: — Видишь, что творится? — Вижу, конечно, — говорит она. Бяша смотрит по сторонам, убеждается, что их точно никто не слышит, и выпаливает: — Ромка любит Антоху… — Знаю, — говорит она без удивления, будто такое происходит каждый день. — Отку… — хочет спросить он, но останавливается, взъерошивает волосы и улыбается. — У меня дежавю. Конечно же, она давно заметила, как Ромка, с появлением Антона в его жизни, вновь засиял. Сначала на школьной линейке, когда брюнет не сводил с Антона глаз, Полина даже порадовалась, каким ответственным стал Ромка за каникулы, вон даже за новичком приглядывает. Но было что-то в этом взгляде иное — какой-то особенный интерес, совсем не связанный с обязанностями старосты. А потом Полина рискнула, пообщавшись с Антоном поближе, поняла, что он прекрасный парень, и предложила дружить. Не только с ней, но и с ребятами. И Ромка тогда отчего-то стал противиться, но доверился её выбору. Каждый день они все становились ближе, и Рома превращался в живого человека, а Антон, из хмурого и забитого парня, в веселого и улыбчивого. — Что случилось? Кто кого обидел? — спрашивает Полина. Быть не может, что Рома мог как-то обидеть Антона или Антон Рому. Зная их двоих, явно случилось какое-то недопонимание. — Короче, они там что-то поцеловались, а потом Антон утром ушел, а Ромка обиделся на него и напился, и там ещё эта… Катя в баре была… — он сбивчиво, путаясь в мыслях, пересказывает всё, что рассказал ему вчера Рома, пока они сидели в том полуподвальном баре. Полина внимательно слушает, кривится, когда речь заходит о Кате. И, кажется, всё понимает. — Нужно их помирить, — твёрдо говорит девушка. — Пока они не развалили всё окончательно. — И как? Полина вновь задумывается. Её взгляд падает на доску объявлений, где висит расписание кружков, и вдруг в голове что-то щёлкает. — У меня есть идея, — медленно говорит она. — Но нужна твоя помощь. Она начинает нашёптывать что-то на ухо Игорю, и тот кивает, сначала неуверенно, затем всё более решительно. А когда Полина заканчивает, они оба улыбаются. Первой искренней улыбкой за весь этот тяжёлый день. — Думаешь, сработает? — всё же сомневается Игорь. — Должно, — отвечает девушка с такой уверенностью, что Бяша верит. — А если нет… Ну, мы что-нибудь ещё придумаем.