Can you fly, little bird?

      Она была заперта всё в том же кошмаре, снова и снова — постоянно — падая, и падая, и падая. Никогда не приземляясь, словно это было её пыткой. Не давать ей вновь коснуться земли, почувствовать мягкий и ласковый мох под ногами.       Она тряслась, дрожала и плакала, умоляя богов, которые не помогали ни в его королевстве, ни её снах. Но она всё равно молила.       Что толку иметь за спиной крылья, если они не способны вернуть тебя домой? Почувствовав новую волну ледяного ветра, покрывающего кожу синяками, она поняла, что лучше разобьётся о землю, чем останется в прежнем положении.       Застрявшая между жизнью и смертью, небом и землёй, она молила о милосердии.       Невидимое лезвие вспороло кожу, пронзая руку острой болью.       Это был всего лишь сон, но она могла поклясться, что чудовищная боль, заполнившая каждую клеточку тела, была как никогда настоящей.       Она кричала, но помощь не пришла.       В голове напевали два голоса: один нежный, другой — жестокий, его резкость резала её кожу, словно ножом.        — Ты моя, — прошипел бестелесный голос, и что-то, напоминающее пламя, лизнуло порез на её предплечье. Беспомощная, Гермиона снова закричала.       Она была так напугана. Просто в ужасе.       И не существовало никаких способов прекратить всё это — проснуться, боги, они пыталась. Она боролась с силами, не дающими ей упасть, с ветром, заставляющим хлопать крыльями, если она слишком близко приближалась к земле.       Ничего.       Дыхание становилось более рваным, сердце бешено колотилось в груди, а Гермиона рыдала. Возможно ли было умереть в кошмаре? Могло ли её сердце остановиться от страха, боли и…       О боги.       Она умрёт. Умрёт.       Грудь болела. Невозможно было вместить в лёгкие ещё больше воздуха.       — Дыши, — прошептал на ухо нежный голос, как будто накрывая Гермиону вуалью. В этом голосе было утешение — успокоение, которому она хотела довериться.       Но её тело воспротивилось, когда она судорожно втянула воздух, лишь малая часть которого прошла сквозь сжавшееся горло. Кровь хлынула из носа, забивая ноздри.       Она не могла этого сделать.       Кожу начало жечь, а давление внутри черепной коробки почти превратило мозги в пюре, когда Гермиона быстро снизилась. Приблизилась к земле.       — Дыши, — повторил голос. — Дыши, пташка.       Она распахнула глаза и резко села на кровати под пологом в своей спальне, хватая ртом воздух. Слёзы текли по щекам, Гермиона давилась собственными всхлипами, дрожащие руки сжимали в кулаках шёлковые простыни так сильно, что разрывали ткань.       На другой стороне кровати, под собственным одеялом, лежал её муж, погружённый в сон, его красивое лицо освещал бледный свет луны. Белая чёлка упала на лоб, прикрывая глаза, словно шторка. Он выглядел таким спокойным, таким молодым.       Хотя Гермиона знала о нём правду, хотя ненавидела его, она скользнула рукой по простыням в поисках его тепла, способного согреть её холодную и мокрую от пота кожу.       Она не знала, что он тоже не спал, пока он не поднял на неё взгляд этих серебристых глаз, остекленевших ото сна и замешательства. Его пальцы переплелись в её, и в этот раз Гермиона не оттолкнула его. Не когда страх занимал все её мысли и чувства.       — Иди сюда, — прошептал он, и она содрогнулась от такого тона его голоса: он был точно таким же, как и в её сне. Будто почувствовав ход её мыслей, Драко ободряюще сжал её руку — первый нежный жест с момента, как они покинули дом.       На её лице танцевало смятение.       — Она не достанет тебя, пока ты будешь рядом со мной, — объяснил он. По спине пробежал ледяной холод, и глаза широко распахнулись от шока. Он знал. — Я обещаю.       Гермиона не знала, говорила ли в ней нехватка сна или у него появилось чувство сострадания, но была уверена, что Драко лжёт. Или, так как технически он не умел врать, что он был не прав.       Она точно достанет её, когда Гермиона рядом с ним.       И всё же она прильнула к нему.       Из одной клетки в другую.