прикосновение во мраке

Мир серый настолько, что кажется, будто он прокурен целиком и полностью. Мрачный, настолько тяжёлый, что дышать тяжело на постоянной основе. Но ещё тяжелее от едкого чувства всепоглощающего одиночества, от чувства, что ты один в этом блядском, грязном мире, где все вокруг видят свет, видят цвета, видят жизнь, а ты не видишь ничего, кроме боли. Медведева не знает, зачем родилась. Не знает, зачем продолжает жить, прожигать эту самую жизнь и добавлять в мир мрак и боль. Она живёт от зарплаты до зарплаты, а все деньги спускает на чёртов алкоголь, от которого блюёт и ревёт. Ревёт, потому что заебало, потому что убиться не может. Родственная душа есть у каждого, так утверждают учёные и книги, у всех есть соулмейты и вторые половинки, все до двадцатилетнего возраста встречают тех, с кем суждено прожить всю жизнь, но Кира исключение. Она не встретила никого. Осталась одинокой и несчастной, пустой до ужаса. И сны… Сны, в которых её человек должен приходить, пусты. Они полны тьмы, горя и алкоголя. Даже во снах она пьёт, курит и мечтает о смерти. Но не может умереть, потому что блядская надежда никак не сдохнет. Медведева ходит на работу в бар, но даже там ни с кем нормально общаться не может. Потому что все счастливые, ходят парочками и являются яркими. А она одна, будто белая ворона, выбивается, не входит в общество, является ненужным и неподходящим звеном. «Покончить бы со всем этим. И хер с ним», — думает, пока тушит о себя бычки, пока убивает своё тело литрами явно не полезной жидкости, пока скуривает по две пачки в день. «Слабая. Какая же я, блять, слабая. Дура», — смотрит на новые ожоги, что печёт, смотрит на дрожащие руки, что в мраке выглядят бледными, ненавидит их, потому что не может ими сделать то, что нужно. Не может убить себя и избавить мир от ошибки. Медведева слушает вполуха свою единственную подругу, Кристину Захарову, которая встретила свою родственную душу буквально неделю назад. Слушает и завидует, ненавидит Шуму за это. — Прикинь, сбила её. Сбила прямо на скейте, а та ногу сломала. Зато теперь я вижу, что у неё зелёные глаза, и теперь она может лапать меня не только во сне. Ржёт, а Кира блевать хочет. Она со стуком ставит стакан с виски и говорит хрипло, раздражённо: — Рот закрой. Крис смотрит на неё с обидой и замолкает. Отводит взгляд, заставляя почувствовать вину. Кира вздыхает и шепчет: — Прости. Хуйня. Захарова жмёт плечами, сглатывает и отпивает немного алкоголя: — Забей. Похуй. Кажется, Медведева и её потеряет. Единственного человека, который слушает и поддерживает. Это больно. — Ты её встретишь. Утверждает, будто уверена на все сто процентов, а Кира смеётся: — Ага. На том свете, Шумахер. Кристина хмурится и кладёт горячую ладонь на ладонь Медведевой, ледяную и сухую. Твердит: — Не говори так. Хуй я тебя отпущу. Кира губы облизывает, усмехается: — Ага. Да я слабачка, нихуя не сделаю, не ссы. Лучше пей и уходи, тебя там твоя Вилка заждалась. Захарова смотрит внимательно, качает головой: — Я тебя сегодня не оставлю. Со мной пойдёшь, познакомлю вас, самых близких мне людей. Кира не отказывается. Только вздыхает тяжело и делает новый коктейль, передавая его длинноволосой девушке. Интересно, какого цвета её волосы?

***

В квартире Кристины больше не тихо. Как только они приходят, Кира слышит радостный крик и видит, как из кухни к ним на одной ноге допрыгивает интересного вида девушка. Растрёпанная, с гипсом на ноге, с каре и с огромным количеством татуировок. Она сразу же в объятия Захаровой попадает, и та её поднимает, словно ничего её соулмейт не весит. — Маинький пришёл! О, ты с подругой? Малышенко смотрит на Киру с интересом, пока Крис её несёт в сторону гостиной, где усаживает на диван и садится рядом, положив руку на бедро. Медведева, пройдя, садится перед ними в кресло, чувствуя себя немного неуверенно. Да уж, теперь Захарова не одиночка. Только она, Кира, одна. Всегда. — Ви, это Кира, моя лучшая подруга. Кира, это Виолетта, моя любимая. Наверное, Малышенко краснеет, Медведева не уверена. Она видит счастливую улыбку, видит блеск в чужих глазах, в темноте это как светлячки. Красиво. — Приятно познакомиться, Виолетта. Кире действительно приятно. А ещё больно. Потому что она же сама, по сути, одна. Одинокая и не нужная самой вселенной, не имеющая даже шанса на счастье, поломанная часть механизма. — И мне! Малыш, а я нам доставку заказала! Кир, а что ты будешь? Хочешь бургер и картошку? Вилка милая. Она смотрит на Киру, словно они уже друзья, жмётся боком к Захаровой, что гладит её и прижимает к себе за талию. — Не буду ничего, спасибо. Потому что стыдно, безумно стыдно за себя. «Неужели я не заслуживаю такого? Неужели я настолько хуёвая?» — ведь мрака вокруг не становится меньше. Тьма клубится, хочет поглотить, забрать себе… — Нихуя. Крис, слышишь, чё говорит? Хуйню говорит! Будет она, иначе никто есть не будет. Да-да, золотко, даже ты! У нас гости сытые всегда! Кира снова не спорит. Кажется, с Малышенко спорить бесполезно. Она наблюдает за тем, как девушки кормят друг друга, за тем, как светятся глаза Кристины, разгоняя тьму. Это хорошо. Медведева рада за лучшую подругу. Но пустота внутри не уходит. Она всегда рядом.

***

Снова сигареты, снова алкоголь, снова мрак и старая кухня. Кира в пепельницу плюёт, прямо в окурки, ладонь ко лбу прижимает, не боясь спалить и так сожжённые светлые волосы, губы облизывает и не ощущает ничего. — Неужели, блять, так всегда будет? Неужели, блять, никого нет? Слёзы стекают по бледным щекам, Медведева глаза закрывает и тонет в этом мраке, тонет в этой боли. Тонет в блядской безнадёжности и уже не хочет всплывать. Может ей суждено утонуть так? Но затем, буквально на секунду, Кира чувствует прикосновение. Едва заметное, к плечу, но чувствует. Оно как ветер, призрачное такое, едва ощутимое. Медведева оборачивается, но никого не видит. Никого, словно ничего и не было. Боль вспыхивает в груди снова. Кажется, Кира сходит с ума. Она ведь не видела темноволосую девушку, что смотрела на её спину с болью и с горечью, что не смогла сдержаться и коснулась всё-таки.

***

Виолетта и Кристина провожают Киру утром. Та уходит бледная и огорчённая, обещает поддерживать с ними контакт, а когда дверь закрывается, Захарова тащит свою любовь на кухонный стол, где они недавно ели. — Малыш, блять, люблю до ужаса. Шепчет, соскучившись буквально меньше, чем за половину дня. Целует нежно, мокро, радуется тому, что Виолетта в коротеньких шортиках и в топе с длинными рукавами. Малышенко, чувствительная и такая отзывчивая, гнётся под сильными руками словно пластилин, стонет и шепчет, пока её шею покрывают поцелуями и укусами: — Люблю… Люблю тебя, твои голубые глаза, твои пшеничного цвета волосы… Блять, как я жила без тебя? Позволяет стянуть с себя ненужные тряпки, позволяет развести ноги и кое-как удерживает ту, что с гипсом. — Плохо, как и я без тебя. Господи, какая ты красивая и моя. Моя девочка. Шепчет, пробегаясь ладонями по бёдрам, поднимается к груди и сжимает небольшие мягкие полушария, соски проколотые сжимает и укладывает девушку полностью на стол. — Маинький, я хочу… Прошу… Умоляет, и Кристина её не мучает. Облизывает только твёрдые бусины сосков, причмокивает и позволяет стянуть с себя кепку, распустить длинные волосы, направить себя ниже, где уже безумно мокро. Так действует химия родственных душ, так действует привязка самой судьбы. Захарова на колени опускается, гладит нежную кожу ног, языком скользит по бёдрам, оставляет поверх старых засосов новые, смотрит снизу вверх, прямо в розовое от смущения и возбуждения лицо, целует гладкий лобок, наконец одаривая поцелуями. — Кри-и-с… Стонет, вскидывается от первого мазка языком, Захарова её грудь сжимает в ладонях, пока вылизывает, раздвигает половые губы прямо так, носом утыкается в лобок и вдыхает аромат сладкого, родного возбуждения. — Моя. Утверждает, потому что это так. Виолетта — её, а Кристина принадлежит Малышенко не меньше, ровно так же. Причмокивает, глотает обильную смазку, стонет от цепких пальцев, что направляют, прижимают, жаждут большего. — Ещё… Крис, ещё… Скулит, дрожит, ёрзает, бьётся гипсом о ножку стола, но не обращает внимания на это. Кристина смотрит на жалобно вскинутые брови, на ярко-зелёные глаза, на влажные приоткрытые губы. И ускоряет движения языком, играя с сосками, щипая их, к себе потягивая, заставляя раз за разом задыхаться от удовольствия. Щёки в смазке, подбородок тоже, Захарова в восторге от этого. Она языком толкается внутрь горячего узкого тела, носом клитор трёт и двигается всё быстрее, специально громко, чтобы Виолетта сильнее сжимала волосы, чтобы тянула к себе ближе, чтобы утыкала лицом прямо туда, где запах желания, где мокро до ужаса. — Пальцы… Хочу… Просит, а Кристина выполняет. Вводит в горячую тесноту сразу два, знает, что Вилка готова к ним, двигается сначала медленно, облизывая клитор, а потом ускоряется. Бьёт по верхней стенке, разводит пальцы, тянет клитор на себя, смотрит в красное лицо, слушает громкие стоны и крики. — Давай, малыш, кончи для меня. Давай, моя девочка, моя Виолетта. Просит, вбиваясь в послушное тело, смазку, стекающую на пол, провожает взглядом и вставляет третий палец, растягивая свою родственную душу до предела, до громкого вскрика и до ещё более широко раскинутых ног. Погружается раз за разом, наслаждается этим, как в первый раз. — Крис! Прогибается в спине, сжимается судорожно, дрожит и зажимает между бёдер лицо Захаровой. Та пару минут двигает внутри Виолетты, продлевает удовольствие, выцеловывает пульсирующий клитор, а затем отодвигается. Поднимается на ноги и, улыбаясь, целует запыхавшуюся Малышенко: — Умничка. Та, когда может говорить, шепчет: — Отнеси меня на кровать и сядь мне на лицо. Кристина слушается. Всё-таки, кто она такая, чтобы противостоять желанию любимой девушки? Да и потом, уже кончив, она радуется. Гладит сонную Виолетту по мокрой обнажённой спине: — Люблю. А её любят в ответ, иначе быть не может. Вселенная и так расставила все точки над «i».

***

Кира обещала, что ничего не сделает с собой, но обещания она сдерживать не умеет. Именно поэтому она после Кристины и Виолетты идёт туда, где, наверное, будет проще. Где она сможет совершить единственный верный поступок. Где она убьёт себя. Медведева на перекладину моста залезает быстро. Руки потеют, когда она смотрит на тёмную воду. Думает вдруг, может, зря это? Может, всё не так плохо? А потом вспоминает одиночество, что давит, вспоминает, что никого у неё и нет, что никому она и не сдалась. Внутри всё горит. Возможно, если у неё и есть соулмейт, он чувствует, что она на грани. Интересно, больно, когда умирает родственная душа? Интересно, что будет, если её человек почувствует, когда она себя убьёт? Кира губы облизывает и держится кое-как. Слышит, что машины вокруг проезжают, но всем плевать. Да и Медведевой тоже плевать. Мир не становится ярким, цвета не появляются, ничего не меняется. Ничего и не изменится, когда она умрёт. Ничего даже не останется от неё, даже следа никакого не будет. Поэтому Кира последнюю горькую сигарету докуривает, свыкаясь с мыслью о смерти, которую она выращивала в себе долго и упорно. «Кристина, наверное, плакать будет», — задумывается, выбрасывая окурок туда, куда сама полетит. И отпускает руки, отталкиваясь от ограды. Летит в воду, а перед глазами вся жизнь не проносится. Ничего нет, пусто. В воде она захлёбывается. От удара не может всплыть, а тело, жалкое, но желающее жить, пытается держаться. Медведева кашляет, находясь ещё на поверхности, а потом просто закрывает глаза. Ей больно, кажется, она сломала что-то, но… какое теперь дело? Кира тонет, свет всё дальше, и где же обещанный рай? Хотя да, в рай самоубийц не пускают. Медведева не чувствует всплеска, не чувствует, что её вытаскивают из воды и матерят, даже непрямого массажа сердца не чувствует. Ничего не меняется, наверное. Хотя, если бы она была с открытыми глазами, она бы увидела, что у спасительницы тёмно-карие глаза и почти чёрные волосы, что на свету отдают синевой.

***

— Блять, Кира, ты встанешь, и я тебе ёбну. Ты чем думала, блять? Голос Кристины вырывает Медведеву из состояния лечебного сна. Она кое-как глаза открывает и первым, о чём думает, оказываются глаза подруги. Ярко-голубые, не серые, как Кира видела обычно. И волосы почти золотые в освещении палаты. — Блять, Господи, очнулась. Ты так нас с Вилкой напугала! Боже, я думала, что рожу. Захарова хватает Медведеву за здоровую руку, сжимает, гладит большим пальцем костяшки, а Кира, видя вторую руку, загипсованную и неудобно лежащую, вздыхает. Говорит хрипло, тихо: — Пиздец. Кристина кивает и бормочет: — Ты несильно пострадала, повезло пиздец. Ещё немного, и сдохла бы. Или осталась бы инвалидом. Тебя девчонка странная спасла, иначе кислородное голодание могло бы сделать тебя овощем. Кира брови поднимает, в голове медленно, но верно пазл собирается. Больно думать, но… — Девчонка? Крис, ты знаешь, где она? Шума головой мотает, смотрит удивлённо: — Не, не видела, она вроде почти сразу ушла, но контакт свой должна была оставить в регистратуре. А чё такое? Кира, облизнув сухие губы и думая о том, как же сильно пить хочется, отвечает: — Она моя родственная душа. Я теперь вижу твои пидорские голубые глаза.

***

Елизавета Андрющенко всегда прекрасно знала, что у неё есть родственная душа, но не стремилась к ней. Лёша, которому она и девственность отдала, и пять лет жизни, утверждал, что это мелочи. Соулмейты — это сказка, Лизонька, я тебя люблю. А та верила каждому слову, позволяя себя унижать, оскорблять и насиловать. Лёша нашёл свою родственную душу и бросил Лизу в её же день рождения. Кинул, сказав, что она никогда не была «той самой», оставил после себя лишь боль и мрак, в котором Индиго и потонула. Она не осмеливалась подходить к девушке, которую видела во снах. К той, что страдала, думала, что одинока. Смотрела лишь со стороны, не могла потрогать. Но не выдержала. Коснулась, почувствовала едва заметное тепло и поняла, что, наверное, ошибалась. Надо было подойти, надо было быть смелой. Лиза нашла её. Кира Медведева, барменша, красивая безумно, одинокая. Индиго в её бар шла именно тогда, когда внутри вдруг всё задрожало, когда пришло осознание, что её соулмейт сейчас умрёт. Андрюшенко не знает, как нашла её, увидела только, как та летит с моста и бросилась следом. Вытащила, кое-как заставила сердце биться, впервые нормально коснулась и просто словно сама только что умерла. А солнце светило ярко, песок был золотым, а волосы её родственной души, её Киры, светлыми, словно снег. Лиза любит снег.

***

Кристина, благодаря вездесущей Виолетте, находит Андрющенко. Та работает в кофейне и выглядит неплохо. Захарова подходит к ней и говорит сразу, ничего не утаивая. Смысла в этом нет: — Привет. Ты родственная душа моей подруги, вам надо увидеться ещё раз. Индиго брови поднимает, вздыхает судорожно, пальцы заламывает, спрашивает отчаянно почти: — Она хочет? Крис кивает, объясняя: — Кира сама попросила тебя найти. Она ждала тебя двадцать два года, не заставляй её ждать тебя дольше. Индиго не заставит. Сама много лет потеряла. Теперь самое время наверстать.

***

— Я Лиза, и мне очень жаль. Я боялась встречи и любить, но теперь я понимаю, что это зря. Я готова тебя любить. — А я Кира. Я думала, что у меня нет родственной души и… Я уже тебя люблю просто за то, что ты есть. За то, что я в этом мире не одна. И всё хорошо. Они маяки друг для друга. А вокруг лето яркое-яркое, солнечное. Такое же, как и улыбки девушек, что нашли себя.

***

Постепенно Кира и Лиза сближаются. Медведева перестаёт пить, курит меньше и много времени проводит со своей родственной душой. Индиго её вдохновляет жить лучше, успокаивает, буквально напитывает жизнью. — Слушай, а ты видела сны со мной? Ты была в них? Кира лежит на груди Лизы, пока та перебирает светлые волосы, пахнущие её шампунем. Улыбается и шепчет: — Была. Смотрела на тебя, боялась подойти и сломать ещё больше. Медведева голову поднимает и тянется за нежным поцелуем. Шепчет: — Ты меня чинишь, Лиза. Ты делаешь меня счастливой. Андрющенко, всё еще чувствуя себя виноватой, бормочет: — После того, как чуть не убила. Кира не злится. Она кладёт ладонь любимой на свою грудь, прямо туда, где быстро стучит сердце, произносит уверенно: — Оно бьётся с твоим в унисон благодаря тебе же. Лиза молчит. Смотрит прямо в тёмные глаза, напоминающие кофе и горький шоколад, чуть позже говорит мягко-мягко: — Ты моё сокровище. Кира рада. Кира, которая никогда до Индиго не чувствовала себя нужной и любимой, улыбается широко и прижимается близко, шепчет, целуя в нос: — Я рада, что ты достала меня со дна.

***

— Кирюх, а мы с тобой тоже типа родственные души. У тебя рука сломана, а у меня нога. Виолетта ржёт, а Кира с ней. Теперь, спустя полгода отношений с Лизой, она чувствует себя живой. И счастливой. — Ага. Пиздец, просто удар судьбы. — Зато у нас есть те, кто нам жрачку приносит! Кристюш, мне чипсы с крабом! Медведева улыбается широко, удобнее устраивается на диване, кричит: — А мне со сметаной и зеленью, Лизок!