Спаси меня

      Обычно о жизни задумываешься в момент слабости, либо скуки, либо отчаяния. Это почти что способ избежать реальности, способ посмотреть на всё со стороны, проанализировать самого себя. И Изуку промышлял подобным в последний год слишком часто, как ему казалось.       В его жизни столько всего случилось, что думать обо всём было трудно, больно, неприятно. Жалел ли он? Да, многое хотелось изменить. Хотел ли он вернуться и сделать другой выбор? Нет. Однозначно нет, потому что именно его дерьмовый выбор сделал из него того, кем он являлся сейчас. Мидория стал тем, кем хотел с детства, только перед этим пережил многое, почувствовал — ещё больше. Его тёплое сердце ранили, избивали, царапали и драли на куски снова и снова… Иногда это делал он сам.       Становление героем было не той историей, которую хотелось рассказывать на каждом углу с гордой улыбкой, точно нет. Его история была одной из тех, которые можно было поведать во всех деталях по-настоящему близким людям, которым доверял, под светом луны где-нибудь на берегу моря. Как, например, тот пляж, на котором сидел Изуку.       Он выпрямил ноги на песке, упираясь одной рукой позади, держа в пальцах медленно тлеющую сигарету. Его глаза задумчиво следили за бликами луны на водной глади. Была глубокая ночь. Что тут сказать, ему просто было тяжело, и всё. Причина его побега ото всех и вся крайне проста. Победа не радовала, как других, не было триумфа, не было просто, чёрт подери, ничего. В груди стало холодно и пусто. Будто он сломался. Опять.       Смерть Шигараки была такой… ожидаемой? То есть, да, он должен был победить главного злодея, но по-детски наивный герой был намерен спасти его. Спасти не того жестокого мужчину, который без зазрения совести вредил другим, а мальчика, отвергнутого собственной семьёй и обществом. Того, кто был так похож на Мидорию. Парень до последнего думал, что справится. Но когда злодей ранил Бакуго, он забыл об этом. Нет, его злость захлестнула абсолютно всё, и Изуку не мог ничего с собой поделать — самоконтроль никогда не был сильной стороной. Сколько бы ни тренировался контролировать себя, у него ни черта не выходило. Он до сих пор видел перед глазами еле дышащего Кацуки, и от этого слёзы снова наворачивались. Это было так больно… У него пытались отобрать то единственное, что герой ценил больше собственной жизни, больше других, как бы это мерзко не звучало, — любимого человека. Мидория не мог оставаться спокойным в такой ситуации. Ему казалось, что он не просто убьёт Томуру, а сделает нечто, совершенно противоречащее его профессии. И это пугало.       Теперь же всё кончилось. Или только начиналось, кто знает?       Изуку зажмурился, втягивая в лёгкие отвратительный горьковатый дым и выдыхая его обратно. Он не курил, просто держал пачку с каких-то пор в своей комнате на всякий случай. Редко, но его эмоциональное состояние пошатывалось настолько, что от прыжка с многоэтажки спасала лишь мысль о Бакуго. Но тому не стоило знать об этом. Мидория и о своих чувствах говорить не хотел, но сделал это в порыве эмоций, когда, стоя у тела друга детства, весь в крови и ссадинах, с переломами, рыдал едва ли не кровавыми слезами, умоляя всё на свете вернуть ему парня. Он столько всего высказал, думая, что потерял его, столько кричал, злился и плакал, цепляясь за безвольную руку, что стоящие рядом герои не осмеливались сделать к нему шаг — Изуку был неутешен.       Он потерял Кацуки. Но, пусть это были лишь мгновения, когда сердце медленно начинало биться реже, Мидория почувствовал, словно умирает тоже.       К неимоверному облегчению, Бакуго спасли. Это была удивительная мера, которая спасла его, но герой не видел этого, потеряв сознание от боли — физической и психической в совокупности. Это был самый болезненный момент в его жизни.       Прошло уже прилично времени, но радость горожан и студентов всё не утихала. Даже через две недели люди не переставали ликовать, что всё наладилось, что злодея больше нет. И Изуку хотел бы радоваться с ними, но не мог. Это была не победа, только не для него, не так. Его выбор был, без сомнений, верным, но результат не удовлетворял совсем. Он должен был спасти обоих. Шигараки имел шанс на прощение, но его никто не предоставил. Мидория был единственным способным помочь ему — он чувствовал это. Но и парень не смог, не попытался, не достучался. И второй попытки уже не давалось.       В жизни не всегда есть второй шанс. Может, у других он и был, но не у Изуку.       Когда фильтр начал догорать, герой потушил сигарету, сглатывая горечь, смакуя отвратительную вину. Он винил себя каждый день, вынужденный выдавливать улыбку сквозь слёзы разочарования. Ему было тошно от собственной актёрской игры. Подумать только, он притворялся… Что за нелепица. Изуку, который всегда улыбался, который был лучиком солнца и преемником Всемогущего, теперь надевал маску, что могла треснуть в любой момент. Хотелось скомкать все эти ощущения в ком и выкинуть в воду так далеко, как только можно. Пусть они утонут на дне и больше не будут его доставать. Пожалуйста…       Когда с ним рядом сели на песок, Мидория даже не дёрнулся, продолжая смотреть вперёд. Его глаза были влажными, дорожки на щеках уже подсыхали. Он не чувствовал больше ничего. Ничего светлого, ничего весёлого, только едкое разъедающее разочарование в самом себе.       — Я ужасный герой, — прохрипел надрывно Изуку, поднимая воспалённый, подавленный взгляд на сидящего рядом Бакуго. — Можно я утоплюсь в этом море? — улыбка вышла до омерзения грустной. От неё трещали щёки — скрипела выдержка. Он был готов развалиться, и не было и доли шутки в его словах.       Кацуки надломил брови, стискивая зубы от досады. Ему было больно наблюдать за Мидорией из раза в раз. Парень был одним из нескольких человек, кто видел, насколько убитым был Изуку. Хотелось просто навсегда зажать его в объятиях и говорить столько комплиментов и слов поддержки, сколько захочет услышать сломленный герой. Он не заслуживал всего этого дерьма.       — Нельзя. Иди сюда, — притянул к себе за плечи, позволяя уткнуться в шею носом. Бакуго успокаивающе прикоснулся к волосам и прижался щекой, кусая губы от того, что он ничего не мог сделать больше. Это было отвратительно. Но он всё же попытается. Снова, и снова, и столько, сколько потребуется.       — Ты прекрасный герой. Не всесильный, не всезнающий, не всемогущий, но всё ещё герой. Тот, кто спасает попавших в беду, — тихо говорил Кацуки, чувствуя, как слёзы вновь беззвучно текут по красивому лицу, а затем капают на его собственное плечо. Мидория был подавлен, но ещё в себе. — Никто так не старается, как ты. Ну, возможно, ещё я, — не удержался от лёгкой ухмылки. Изуку звучно хмыкнул. Отлично.       — Ты говоришь такие странные вещи, Каччан. Не думал, что ты когда-нибудь будешь утешать меня, — он поднял голову, выпрямившись, и стёр слёзы небрежно. В зелёных глазах плескалась любовь. Чистая и нежная, которую Бакуго видел отчётливо, невольно задерживая дыхание. Как же он был глуп раньше…       — Думал, я подпущу к тебе круглолицую? Нет уж, — ревниво насупившись, бросил он. А затем прикоснулся к влажной щеке, осторожно поглаживая шероховатой от шрама ладонью. Мидория прикрыл глаза и дотронулся в ответ. — Ты невероятен, Изуку.       И парень бы вновь расплакался, если бы слёзы остались. Вместо этого он улыбнулся. Слабо, но искренне и светло — так, как улыбался до всего этого кошмара.       — Останься со мной, — попросил шёпотом он и потянулся вперёд, бережно проводя кончиками пальцев по линии челюсти. Бакуго прикрыл глаза в ожидании, улыбнулся.       — Хорошо, — и принял нежный поцелуй, неторопливо отвечая на хрупкую надежду. Мидория не плакал, ему стало лучше. После стольких разговоров, после двух недель ужасного самочувствия он, наконец, вновь улыбнулся. По-настоящему. И Кацуки сам не поверил бы никогда, что будет испытывать такое облегчение от чего-то подобного.       Но теперь он знал абсолютно всё. Не только об Изуку и его чувствах, но и о себе. Теперь ситуация была другая. Они разобрались во всём — они справились. Всё налаживалось.       «Я не оставлю тебя. Никогда».