Tied Knots

Каким-то образом домой в субботу Чуя приходит подозрительно рано — чего ему не удавалось с тех пор, как он стал боссом. Дремать в середине дня? Конечно. Поздним утром? Почти обыденность, когда поздняя ночь. Но целый вечер выходных? Несбыточная мечта. Однако документы уже оформлены, пожары потушены, и, в конце концов, именно Йосано убеждает его нести свою задницу домой, чтобы поужинать тем, что приготовил Достоевский. Пока не остыло. Было бы ещё вкуснее, если бы ему было с кем поделиться, но, возможно, немного времени для себя — именно то, что ему нужно. Чуя меняет своё мнение на этот счёт, как только проглатывает последний кусочек еды, и автоматически оглядывает комнату, ища кого-нибудь, кому скажет, что закончил и порадоваться этому, но его встречает громкая тишина и пустота. Может, позвонить Дазаю. Может, следует что-то сделать с этим напряжением между ними. Может... «Бзззз». Нахмурившись, Чуя встаёт, чтобы проверить, кто вообще осмелился врываться к нему. У Йосано и Достоевского свой набор ключей. Никто больше не навещает его и даже не знает его адрес. Он вложил достаточно денег и персонала в постоянную охрану этого места на случай, если у Спецотдела или у кого-нибудь из его врагов вырастут яйца. За исключением того, что когда он нажимает кнопку своей системы безопасности, чтобы увидеть, кто ждёт его на другой стороне, это не кто иной, как сам Дазай, одетый в длинное чёрное кожаное пальто и с обманчиво глупой улыбкой, которая скрывает больше вещей, чем любой предмет одежды. На мгновение Чуя задаётся вопросом, не галлюцинации ли это, вызванные его отчаянными желаниями. Но если это сон, то он может с таким же успехом досмотреть его до конца. Распахивает дверь и проводит Дазая внутрь, прежде чем повернуться к нему с хмурым взглядом. — Какого чёрта ты здесь забыл? — Ой, расслабься, — Дазай отмахивается от него, удосужившись только скинуть туфли. — Одасаку привёз. Мы даже попросили нескольких твоих головорезов приглядеть за нами. Так что я в целости и сохранности. Прищурившись, Чуя следует за ним, пока тот неторопливо заходит вглубь квартиры. — Это было... на удивление осторожно с твоей стороны. Дазай разворачивается к нему со сверкающей улыбкой. — Правда? — Да, — говорит он и оглядывает гостиную, чтобы убедиться, что здесь нет камер. А может быть, какой-нибудь невидимой базуки, которая разорвёт его в любой момент. Когда он ничего не находит, он снова смотрит на Дазая, на его пальто и опасный блеск в глазах. Коварное лицо. Он что-то задумал. — И всё же, — добавляет Чуя, делая несколько шагов вперёд, чтобы потянуть ремень на талии Дазая, поднимая взгляд на него. — Что ты здесь делаешь? Не мог мною нарадоваться, пока были на работе? Дазай слегка пожимает плечами. — Хотелось освежить свои воспоминания. Знаешь, раньше это был и мой дом. — Затем он ускользает от Чуи, осматривая квартиру широким шагами, всё время размахивая руками. — Пахнет крысятиной, — говорит он через минуту, морща нос, от чего у Чуи начинается головокружение. — Раньше было лучше. — Раньше многое было лучше, — бормочет Чуя, всё время не сводя с него глаз. Не только потому, что он практически может ощутить яд, диктующий этот импровизированный визит, но и потому, как мило он выглядит сейчас. Скачет по его квартире и отпускает язвительные комментарии. Чуе нужно впитать как можно больше этого, пока ещё может. — Хм, ну ты не ошибаешься, — говорит Дазай ритмичным тоном, проводя выкрашенными в чёрный цвет ногтями по подлокотнику дивана. — Но ты всё ещё быстро пьянеющий алкоголик, верно? Потому что мне бы не помешало выпить, и ты должен мне это обеспечить. Чуя закатывает глаза. — Я не алкоголик, ты, засранец. — Семантика. Важно то, если у тебя что-то покрепче пива. — Так ты здесь, чтобы обокрасть меня? — бормочет Чуя со вздохом, направляясь за бутылкой вина. У него до сих пор есть бренд, единственный, который нравился Дазаю, поэтому он год назад купил целую партию и с тех пор не прикасался. Слишком горько-сладко. — Почему бы тебе не поддержать меня? — спрашивает Дазай позади него. — Я думал, что нравлюсь тебе. Именно такие вопросы заставляют его на секунду остановиться и напрячь мозг, который пытается понять, какой слой за этими словами является намеренным, а какой нет. Какой из них полезен, какой правда. — Ты мне нравишься. — Пальцы обхватывают бутылку. Чуя откашливается, прежде чем повернуться и посмотреть на него. — В самом деле. Дазай игнорирует его, когда тот пытается передать ему бутылку, склоняя голову. — Но? — Но ничего. Если ты здесь, чтобы выпить и потусоваться со мной, меня это более чем устраивает. Дазай награждает его ещё одной своей медленной, тлеющей улыбкой и шепчет: «Хороший мальчик», а затем поворачивается, чтобы выйти из комнаты. Чуе приходится сжимать бутылку в руке очень крепко, чтобы она случайно не выскользнула и не упала на пол — даже несмотря на то, что по его венам течёт «Смутная Печаль». Они вдвоём, вероятно, разбили достаточно стекла за всю жизнь. Пункт назначения — кухня, где Дазай садится задницей на край стола и позволяет Чуе принести для них два бокала, чтобы налить вино. Между ними нависает пьянящая тишина, растягивающаяся и расширяющаяся с каждым вздохом, каждым общим взглядом и каждым случайным прикосновением пальцев. Если бы вино было не из его собственной коллекции, Чуя решил бы, что оно отравлено, а Дазай жадно следит за ним глазами, когда поднимает бокал, чтобы сделать глоток, настолько горячий этот взгляд, что Чуе кажется, будто комната уменьшилась в размерах. — Итак, несколько дней назад мне стало скучно, — начинает Дазай, крутя стакан между длинными пальцами, — и я решил покопаться в Интернете. Ничего нового. — Ладно, — говорит Чуя. Он уверен, что суть недалека. Дазай и ему скучно? Наступает хаос. — И случайно я попал на один из интернет-магазинов. Со всей этой интересной одеждой. Чуя мычит. — Случайно. — Рука дрогнула. В какой-то момент я читал новостную статью о пандах, а в другой уже откладывал вещи в корзину! — Дазай делает паузу, чтобы отпить из бокала, скромно выдохнув при этом. — В любом случае, поскольку ты оставил на нас все свои кредитные карты — и поскольку ты, по сути, украл всю мою жизнь, — добавляет он, заговорщически подмигивая, — я думал про себя: «Почему бы не потратиться? В конце концов, это полезно для психики». — Ага, я уже где-то это слышал. Даже если это «где-то» было Дазаем — прямо перед ним: как он заказал много тряпок, что она пришла в более чем десяти пакетах. Но, эй, немного терапии не повредит, верно? — Ты, должно быть, знаешь тех превосходных людей, — замечает Дазай, похлопывая его по спине. — Одежда прибыла сегодня. Так что, — его пальцы оттягивают воротник пальто, — смотрится на мне неплохо, скажи? — Очень, — потворствует Чуя ему и себе, позволяя взглядом задержаться на его талии и изящном изгибе шеи без каких-либо повязок так долго, как хочет в этот насыщенный вечер... и в следующий, недели на две, скорее всего. — Немного жёстче, чем твой обычный стиль, но тебе идёт. — Учитывая, сколько времени я провожу с Боссом Мафии, имело смысл соответствующим образом скорректировать свой гардероб. Мы не можем допустить, чтобы твои драгоценные подчинённые думали, что я мягкий характером, правда же? Выдержав вызывающий взгляд, Чуя наклоняет голову. — Конечно, не можем. — Рад, что ты согласен, — говорит Дазай и ставит бокал, чтобы развязать ремень на талии, прежде чем расстегнуть пальто и показать, что находится под ним. — Какие твои мысли теперь? Член так быстро твердеет, что доходит до головокружения, и он вынужден схватиться за край стола для поддержки, пока смотрит на тело перед собой. И на белую ткань. И на большое количество кожи. Под тканью скрывалось нижнее бельё. Бюстгальтер без косточек с оборками украшал кружево вокруг его груди, белый цвет подчёркивал гладкую кожу, всё ещё загоревшую после пребывания в деревне. Соответствующий этому комплект нижнего белья, доходящий до бёдер, только едва заметные элегантные узоры вышиты на ткани, скрывающей член. Хуже всего пояс с подвязками, подчёркивающий нелепую длину его ног и соединяющийся с таким же ошейником на шее. Чуя сглатывает. Затем ещё раз. Не особо задумываясь об этом, он пытается сделать шаг вперёд — не зная, что делать, — но Дазай сохраняет между ними осторожное расстояние, отступая назад и цокая на него. — Не-а, без рук. — Без рук? — жалобно повторяет Чуя, поднимая взгляд и встречая совершенно спокойное выражение лица Дазая. В этом есть проблеск жалости, как будто ему грустно из-за необходимости обеспечивать соблюдение этих правил, но у него нет просто другого выбора. — Пока нет. Сначала... скажи мне, что ты думаешь. Чуя моргает, пытаясь заставить свою голову работать, когда прямо перед им стоит Дазай... одетый вот так. — Ты всё ещё не ответил на мой вопрос, Чуя, — мягко напоминает ему Дазай. Верно. Что он думает? — Я думаю... — Ему приходится откашливаться. — Я думаю, что ты выглядишь ошеломляюще. Сильное преуменьшение, но это всё, на что он способен сейчас. — Правда? — Ага. Дазай наклоняет голову. — Что ещё? Взгляд Чуи опускается ниже, ниже, ниже, прикованный магнитом. — Я обожаю твои ноги. — Ха, спасибо, — мурчит Дазай, повиливая упомянутыми ногами, как будто впервые заметив их. — Не так уж они плохо выглядят, полагаю. — Ошеломляющие, — выпаливает Чуя. — И я хочу... — Он качает головой. В его словарном запасе не хватает слов, чтобы описать, что он хочет сделать с этими ногами. Что хочет сделать с Дазаем. — Не могу определиться: оставить ли на тебе бельё, пока я буду трахать тебя до безумия, или же раздеть догола, срывая его зубами и трахнуть уже после того, как возьму в свой рот тебя. Всю длину. Всё, что на уме, это... Дазай выгибает бровь, но молчит. Бессловесное требование продолжить. Внутри пульсирует жар. Чуя хватает бокал вина и делает большой глоток, прежде чем снова заговорить: — Всё, что у меня на уме: я хочу трахнуть тебя, и я не знаю, как именно ты мне это позволишь, но я готов дать тебе, чего бы не попросил. Так что... — Он заставляет себя посмотреть в его глаза. Вернувшись именно к лицу Осаму. — Чего ты хочешь? — Что, если я просто хочу тебя? — звучит тихий вопрос. И это... Из всего, что предполагал Чуя — тысяча извинений, вырезанных в его собственной плоти; мольба на коленях, публичное заявление всему миру о своей великой глупости, продать душу, — не было этого. Второй раз за вечер Чуя потрясённо погрузился в тишину. Его мозг перезагружался. — Выпей, — говорит Дазай, слегка кивнув подбородком в сторону бокала. — И давай перенесёмся в спальню уже. К счастью, Чуе не нужно много интеллектуальных способностей, чтобы поднять и опустить стакан за один раз. От довольной улыбки Дазая в его груди становится даже теплее, чем от выпивки. Вот так, встретившись взглядами, они направляются в спальню; Дазай всё время оборачивается, словно проверяя, что Чуя всё ещё здесь. Как будто Чуя мог уйти. Прямо сейчас или когда-либо. Только оказавшись в комнате, Осаму останавливается, чтобы включить лампу на прикроватном столике у стены, наполняя комнату мягким, интимным светом. Несмотря на то, что Чуя ночует здесь несколько раз в неделю, прошло много времени с тех пор, как он был здесь для чего-то другого. С Йосано и Достоевским он дурачился только в других спальнях, никогда здесь. Возможно, Дазай задаётся тем же самым — его наблюдательные глаза блуждают по постели, занавескам и столику на другой стороне, будто проверяя, не прикасался ли к нему кто-либо с тех пор, как он в последний раз спал здесь. Через мгновение он поворачивается обратно к Чуе и тянет его к кровати, подталкивая сесть на край и упираясь своим коленом между разведёнными бёдрами. — Никаких прикосновений, понял? — шепчет он, глядя на него. А что ещё можно сказать, кроме «да»? Чуя благодарен за всё, что может получить. Даже если ничего. — Хороший мальчик, — рокочет Осаму и накрывает его губы своими. Поцелуй, в отличие от самого Дазая, потрясающе нежный: давление его рта дразняще отступает каждый раз, когда Чуя пытается проникнуть глубже. Но правила устанавливает Дазай. Это его представление, его сцена. Каждый шаг был заранее рассчитан в его красивой голове. Каждая реакция, которую он вызывает у Чуи, запланирована, намеренная. Но всё хорошо. Контроль — нечто драгоценное. Независимо от того, кто ведёт. И Чуя вообще рад в этом поучаствовать, если честно. Счастлив, что Дазай нарядился для него, устроил это представление, он здесь и целует его, несмотря на обиду, которую он всё ещё держит внутри. И она будет там некоторое время. Приподнявшись, Осаму упирается двумя коленями, чтобы оказаться на чужих бёдрах. Всё, что нужно сделать Чуе, — обхватить его за талию и опустить руку на задницу, чтобы приблизить к себе, чтобы их тела соприкоснулись. И он знает, что это не то, чего от него хотят, просто... Единственное, чего он хочет сильнее разрядки, — это быть послушным. Дазай вздыхает ему в рот, проводя длинными пальцами по щеке Чуи, когда всё же позволяет углубить поцелуй, обхватив губами язык, посасывая его и вызывав тем самым дрожащий стон в груди. Руки Чуи сжимают простыни, он сдерживает себя от какой-нибудь глупости, например, от нарушения обещания не прикасаться к нему. Вместо этого он позволяет раздирать себя по кускам этим горячим, скользким языком, проникающим в рот, шипя, когда Дазай давит своим весом, так идеально проезжаясь по паху, что... Что Чуе требуется несколько решающих секунд, чтобы заметить металлический предмет напротив своего сердца. Задержав дыхание, он опускает взгляд вниз и видит зажатый между ними ствол пистолета. Те же длинные и ловкие пальцы, которые только что ласкали его лицо, вцепились в пусковой крючок. Без единого сомнения и страха. Он переводит взгляд обратно на Дазая — лицо того скрыто маской нежного терпения — его брови дёргаются. — Серьёзно? — Как и сама жизнь, — спокойный ответ. — Ты в любом случае собирался причинить мне боль, — говорит Чуя. — Это всё? Это ты имел в виду? — Мне нужно, чтобы ты был честен, — возражает Дазай, и под его непробиваемым фасадом впервые проблёскивает что-то настоящее. Этот гнев. — Знаешь, то, что ты всё время требуешь от меня. Вот, в чём дело. Чуя должен был знать, что была причина, по которой Дазай в последнее время был таким послушным, даже после всех усилий, которые он приложил, чтобы доказать свою точку зрения в той квартире. Как глупо с его стороны поверить, что Дазай имел в виду то, что сказал о том, что ему нужно время. Когда единственное, на что ему нужно было время, это... Доказательство. Время на поиск доказательств. И, видимо, он пришёл к выводу о том, что Чуя что-то скрывает. Не то чтобы Дазай ошибался. Есть всего лишь небольшая разница между сокрытием информации, например, о том, что единственный наследник бывшего босса мафии всё ещё жив, или что твоё тело изменилось, оно сломалось, и ты становишься всё слабее... Происходит что-то такое, чего Чуя даже сам не понимает. Он понимает «Порчу». Он не понимает, как можно остаться в живых, когда что-то смертельное убивает изнутри, лишает жизни. Но не понимает, что заставило его активировать то, что уничтожает его. Не понимает, как можно было быть таким неосторожным. Не знает, что с этим сделать, и как объяснить всё Дазаю? — Я тоже хочу от тебя честности, потому что ты устраиваешь цирк ради того, чтобы задавать мне кучу вопросов, лишь бы ускользнуть от собственного вранья. Дазай кривит губы. — Я бы не стал этого делать, если бы ты сам не врал мне, Чуя. Ты в самом деле считаешь, что я не замечаю ничего? — Я считаю, что неправильно спрашиваешь о вещах, которые тебя не касаются. — Отлично. Тогда я просто пристрелю тебя. Посмотрим, что ты скажешь после того, как пуля окажется внутри. Чуя продвигается вперёд, пока его лоб не прижимается к Дазаю. Их способности сливаются, чтобы создать реальность, в которой нет «Смутной Печали», останавливающей летящую в него пулю. — Нажимай на ебаный курок. Тёмные глаза оцепенело смотрят на него, впитывая слова, как и всё вокруг него. У него есть шанс навредить Чуе. Выстрелить в него целую обойму, чтобы получить ответы. Даже убить. Но нет. Стало тихо. Как будто всё вокруг замерло. Затем Чуя выдыхает сухой и горький смешок, отстраняясь. — Я так и думал. — Стрельнув на Дазая глазом, он выскальзывает из-под него, проводя рукой по волосам и поднимаясь на ноги. — Ты реально пытаешься меня довести, или... В воздухе раздаётся выстрел, перебивая. Моргая, Чуя смотрит на себя и видит, что его пальцы покрываются кровью, когда он касается ими своего живота. Кровью. Кровью, что вытекает из его тела. — Ты... — Колени подкашиваются. Чуя издаёт сдавленный всхлип, заставляя себя пятиться назад как можно дальше от этой маленькой суки. — Ты выстрелил в меня. Дазай имеет наглость выглядеть удивлённым этим откровением, широко раскрыв глаза, когда они перебегают от Чуи к пистолету в его руках. — Я-я думал, — почему не активировал способность? — шипит он наконец. — Я же тебя не трогал! — Почему ты в меня пальнул?! — огрызается Чуя, слепо хватаясь за раму двери, окрашивая девственно-белый цвет в ржавый, тёмно-красный. — Потому что я не прикасаюсь к тебе! Ты должен был остановить её! — Ох, блядь, да, я виноват. — Боже, сука, как больно. — Я верил, что ты не выстрелишь в меня. — Чуя, — говорит Дазай, вскакивая на ноги, словно волнуясь, и хватая полотенце из кучи белья, лежащего на комоде. — У тебя кровь. — Я в курсе! Ты выстрелил в меня! — Нужно, э-э, остановить... — Не трогай, сука, — рычит Чуя, его грудь тяжело вздымается, когда этот ублюдок пытается подойти ближе. Но особенность кровотечения из настоящей дыры в теле заключается в том, что оно делает бессильным. Чуя едва может держать себя в вертикальном положении, не говоря уже о том, чтобы отбиваться от Дазая, который становится перед ним на колени, отбрасывая руки, даже не моргнув. — Как насчёт того, чтобы остановить наши разногласия и сосредоточиться на спасении твоей жизни? — Прижимая полотенце к ране на животе, Дазай всматривается в его затуманенный взгляд и криво лыбится. — Как думаешь? — Я, б-блядь, задушу тебя, как только вытащу хренову пулю. Ты выстрелил в меня! — А ты не уклонился! — кричит Дазай в ответ, голос слишком высокий, чтобы притворяться. — Я угрожал тебе пушкой, а ты даже не подумал использовать способность? — Я доверял тебе! — Может, не должен был! — Я понял э-это только сейчас. — Низкое разочарованное рычание вырывается из Чуи, когда он прислоняется головой к дверному проёму. Голос, дыхание, хоть одно движение — всё горит. Разрывая его изнутри. То, чего он так старался избежать после того, как снова встал на ноги, и то, что теперь происходит с ним опять и опять, потому что он снова ошибся, повернувшись к Дазаю спиной. Из всех людей — к Дазаю. — Эй, смотри на меня, не закрывай глаза, — слышит он лепет ублюдка. — Это просто глупая маленькая огнестрельная рана. Для тебя это ничего не значит, верно?.. Верно, Чуя? — Заткись, — мямлит он, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, хотя было бы так легко дать им немного отдохнуть. Пусть те руки, которые пытаются тащить его вниз, удерживают на какое-то время. До тех пор, пока снова не станет лучше. — Хорошо. Продолжай говорить, как сильно меня ненавидишь. — В этом п-проблема. — Он пытается сжать пальцы, но безуспешно. — Я до сих пор не могу. Потому что ты так... — Потому что я — что? Чуя кивает на свой карман. — Телефон. Звони... Йосано. — Хорошо, — бормочет Дазай больше себе, чем Чуе. — Хорошо, я просто... Дазай, не знающий, что делать, — странное зрелище. Это тоже было бы удовлетворительно, если бы от этого не зависела хлипкая продолжительность жизни Чуи, поэтому он прикусывает горько-сладкий вкус ликования и дёргает подбородком, чтобы привлечь внимание. — Прижми мои руки к ране, — хрипит. — Телефон можно использовать... одной рукой. — Хорошо. — Дазай кивает, быстро моргая. — Хорошо. — Чуя шипит, когда давление на его рану ослабевает, воздух причиняет жгучую боль, когда он соприкасается с его кожей. — Просто возьму телефон и позвоню Йосано. Как нехер делать. Ничего сложного. Чуя наблюдает, как окровавленные пальцы Дазая вводят пароль и пролистывают список контактов. Тот факт, что Дазай каким-то образом взломал его телефон, не раздумывая ни секунды, едва отчётливо поступает в его мозгах. Гудки. Неглубокое дыхание Чуи эхом отдаётся в его ушах, словно сирены. Йосано отвечает после двух гудков. — Не ожидала твоего звонка сегодня вечером. Что там? Взгляд Дазая скользит по нему. Чуя тяжело вздыхает. — Ты нужна. Кое-что... — он сглатывает сухость в горле. — ...случилось. — Уже еду. — Йосано не задаёт больше вопросов. Он слышит приглушённый стук её каблуков по полу. — Скажи мне, что произошло. — Меня... типа подстрелили. — Чуя игнорирует человека напротив, чтобы сосредоточиться на внятности слов. — Низ живота. С боку. Вроде... не так уж плохо, но... мне всё равно нужна твоя помощь. — Хорошо. Ох, пока ещё бодрый, замечательно. Сохраняй спокойствие, пока я не приеду, слышишь меня? — Я спокоен, — слабо огрызается он. — Просто скажи, что делать. — Можно как-то проверить, есть, за что вытащить пулю? Взгляд Чуи находит Дазая. — Можно, — говорит он, втянув воздух и вынудив себя кивнуть. — Проверю. — Там Дазай? Что... — К какому бы выводу она ни пришла, её прерывает низкое проклятье. — Никаких резких движений. Просто внимательно прощупай, есть ли, за что вытянуть. — Чувствую кровь, но думаю, это от... — Дазай и Чуя одновременно издают звук: Чуя — от боли, а Дазай... — Есть! По форме ощущается! — Хорошо, — звучит голос Йосано из телефона. — Очень хорошо. Значит, что стреляющий либо не хотел твоей смерти, либо невероятно тупой. Если ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что произошло, то тот факт, что Чуя понял это только после того, как в него уже попала чёртова пуля, был ещё более жалким. Правду говорят: любовь ослепляет. Делает из тебя идиота. — Теперь нужно зажать рану с двух сторон, чтобы максимально минимизировать кровотечение. Сможешь? Голова Дазая отчаянно дёргается, чтобы оглядеться вокруг. В груди пустеет, когда он что-то замечает. Всё ещё гримасничает, прижимая старую серую толстовку к спине Чуи. — Будешь, сука, должен... мне толстовку, — выдыхает тот. Дазай встречает его взгляд, кадык дёргается в горле, когда он глотает. Весь такой тихий. — Пока мы разговариваем, я сажусь в машину, а медицинская бригада сразу за мной. — Пауза, затем: — Чуя, тебе нужно, чтобы я собрала силы для защиты? Что означает: ты в безопасности? Устранить киллера? И, несмотря на всё это, Чуя даже не задумывается об этом. — Нет. — Он избегает зловещих глаз, устремлённых на него. — Просто... приезжай. — Хорошо. Дазай, убедись, что он не двигается. Держи в его сознании и не провоцируй на нервы. Понял? — Даже в медкабинет его нельзя? — Без движений. — Её голос звучит резко, не оставляя места для каких-либо пререканий, и Чуя подозревает, что дело не только в вопросе. — То оборудование полезно для тех людей, которые знают, что с ним делать. — Ладно, — отвечает Дазай. — Хорошо. Понял. — Буду у вас в десять. Продержитесь столько времени? — Всё будет... нормально, — выдавливает Чуя сквозь стиснутые зубы, хотя его тело чувствует совсем не то. В него ещё никогда не стреляли. Его способность делала его практически пуленепробиваемым. Другие ранения? Конечно. Но после того, как его резанули ножом, он сохранил тонкий слой «Смутной Печали», которая всегда защищала его. По иронии судьбы, ему удалось снова попасть с ту же чёртову ситуацию. На него напал тот, кому он доверял. Тот, кого он любит. Тот, от кого он не чувствовал необходимости защищаться. Всегда больше ранят такие люди и их предательства. И всё ещё. — Со мной всё прекрасно. И всё ещё Дазай рядом. По крайней мере, у него хватает приличия выглядеть несчастным, даже если он делает всякую чушь, чтобы улучшить ситуацию. Йосано остаётся на линии, но на удержании. Чуе приходится сдержать стон, когда он понимает, в какой политический кошмар это превратится, если станет известно, что Босс Портовой Мафии, обладающий даром манипулировать гравитацией, был застрелен. Он уже пережил достаточно покушений, чтобы понять, насколько опасно для его народа помнить, что он такой же человек, как и все остальные, а не неприкасаемый лидер, который переживёт любое нападение. Сохранять в тайне его потрёпанное после Порчи состояние и так достаточно сложно. Это будет просто... — Не думай слишком много, — шепчет Дазай напротив него. — Останься со мной. Чуя переводит на него взгляд со слабым презрением, которое, вероятно, выглядит лишь наполовину наполненной злобой. Не говорит ничего. Не знает, как выразить, насколько и ненавидит Дазая, и одновременно нет. Не то чтобы Дазаю когда-либо требовались слова, чтобы он всё понял. Его улыбка отдаёт скрытым ужасом. — Какое счастье, что есть Йосано, да? Ты даже почувствуешь себя лучше, когда она закончит с тобой. Будешь свеж, как огурчик. По сути, я даю тебе мини-отпуск от скучной рутины. Чуя уставился на него, оценивая, искренни ли его слова на этот раз или он всё ещё докапывается до фактов. Является ли всё это — удивление, вина, страх — ещё одной частью его плана? Насколько хороший перед ним лжец был всё это время. — Чуя, — и этот человек шепчет так эмоционально, что кажется правдоподобным, потому что такое нельзя подделать. И всё же, если бы кто-то мог, то это всё равно был бы Дазай. — Ты не можешь ненавидеть меня за это. — Ох, да пошёл ты. Ты... стрелял в меня, и я... — Ты обещал мне ещё один шанс. Этот шанс. Вот он. — Глаза Дазая впились в него, словно раскалённые угли. — Ты обещал. И дело в том, что это правда. Чуя, возможно, не обещал именно этого, но, тем не менее, это было. То, на что Дазай мог получить свой последний шанс, никогда не входило в сделку. — Хорошо. Забирай, — слабо усмехается он. — Это не значит, что всё равно не могу представить, как задушу тебя... Теперь мы оба ненавидим друг друга. Ты доволен? Судя по несчастному взгляду Дазая, не особо. Ну да. Чуя тоже. Какой отстой. Любить Дазая так легко. Эта мысль щёлкает у него в голове. Кусочки пазла складываются вместе. Потому что Чуя смотрит на него, и ему хочется обхватить длинную шею пальцами и сжимать, пока не вытянет из Дазая всё настоящее. Тогда ему захочется заключить его в свои объятья и никогда не отпускать. Держать его, чтобы он мог ненавидеть и наказывать его, только его на всю оставшуюся вечность. И Дазай смотрит на него, он понимает. Из него вырывается прерывистый вздох, он закрывает глаза, прислонясь к дверному косяку. Этот ублюдок действительно добился своего. Ему каким-то образом удалось сравнять чашу весов между ними. Поместил на одну страницу. И всё, что потребовалось: всего одна пуля. — Эй, эй, эй, тебе нельзя сейчас отключаться! Давай, открой глаза и смотри на меня! — Заткнись, — мямлит Чуя. — Я устал от... — Его следующий выдох затягивается навсегда, но воздух, который просачивается в лёгкие, когда он вдыхает, имеет сладкий привкус. Сахарной ваты, клубники и ванили. Очень схоже с Дазаем. — От твоего лица. Сахарная вата... — Чуя, — снова говорит Дазай, и странно, что его голос кажется ближе и в то же время издалека. Клубника... — Не смей терять сознание! Открой свои... ...И ваниль.

***

— ...Глаза. — Но тело Чуи обмякло под ним. — Чуя? Чуя не отвечает. Дазай представлял себе этот сценарий последние пятнадцать минут, ужасаясь тому, что на этот раз действительно своего добился. Оттолкнуть от себя единственного человека на этой планете, который мог принять его таким, какой он есть: с клинической депрессией, расстройством личности, попытками убийства и прочим. Но теперь, когда это действительно происходит прямо у него на глазах, всё тело парализовывает. От страха. Чуя не может умереть из-за огнестрельного ранения. Он самый могущественный человек в этом городе, ради бога. У него способность, которая исцеляет его быстрее, чем кого-либо. Плохой телевизионный троп, направленный на убийство геев, но не реальная жизнь. Нет. Нет. Не так. Это не может быть так... Он не может... Нет. Нет, нет, нет, нет... Где-то он слышит звук открывающейся двери, за которым следует хор голосов, громких, торопливых и устойчивых, хотя каким-то образом они окутаны замедленным эхом. Он понимает, откуда они взялись только тогда, когда кто-то становится на колени рядом с ним; Йосано, наклоняясь над Чуей что-то проверяла. Пульс. Дыхание. Реакцию зрачка. И потом... — Пульс есть. Двигаемся, люди. И время возвращается в свой беспощадный ритм. Руки сжимаются, Дазая отталкивают в сторону, и он едва успевает моргнуть один, два, три раза, как команда из четырёх человек кладёт Чую на носилки и уносит его. Пальцы скользкие от крови, Дазаю приходится вскочить на ноги, чтобы на секунду привлечь внимание Йосано, пока не стало слишком поздно. Глаза, которые останавливаются на нём, когда та поворачивается, — холодная сталь. — Ты просто используешь способность, верно? — Потому что на каком-то уровне он понимает. Думает, что понимает. Но с другой стороны, не имеет смысла, почему все эти люди здесь, когда Йосано может просто... Может просто... исцелить его. — Верно? — Он пытается ещё раз. — Через пять минут он снова будет в порядке? Йосано ничего не говорит. И это раскрывает больше, чем любые слова. Она ничего не говорит, даже не оборачивается, бежит за своей командой и захлопывает дверь кабинета, чтобы Дазай не последовал за ней. Он не пытается войти. То, что он стоит здесь, съедает его, как паразит. Беспомощный. Бесполезный. И невероятно глупый. Но у него осталось достаточно здравого смысла, чтобы предвидеть, что невозможно повернуть время вспять, и уже всё произошло. Единственное, что остаётся, — это позволить Йосано сделать свою работу. Как вкопанная застывшая статуя, он долго смотрит на лужи крови на полу. Пока в конце концов дверь квартиры снова не открывается. На этот раз шаги принадлежат Одасаку. Дазай всё ещё не оборачивается, даже когда чья-то рука ложится ему на плечо. — Они там? Дазай смотрит в пространство. — Ты в порядке? А пространство смотрит на него. — Эй, Дазай. — Одасаку осторожно поворачивает его лицом к себе. Дазай смотрит сквозь него. — С ним всё будет нормально. Акико одна из лучших. Он в надёжных руках. Карие глаза вспыхивают, пока он не видит лицо своего друга. — Но она не использует способность. — Слова как пепел горчат на языке. — Почему она её не использует? Ода смотрит на него. Молча. Иногда его труднее прочитать, чем других. Не потому, что он создал маску, чтобы скрыть то, что на самом деле находится под ней, а как раз наоборот. Одасаку честен до такой степени, что ему не нужно его читать, потому что проще просто спросить. Для таких людей, как Дазай, которые обучены всегда смотреть глубже, не доверять тому, что видят на первый взгляд, независимо от того, кто это, слишком сложно. Прямо сейчас молчание Одасаку является ответом. Это молчание человека, который глубоко внутри осознаёт истину, хотя никто никогда не говорил ему правду вслух. Это как знание того, что смерть будет мирной, даже если никто никогда не возвращался из неё, чтобы подтвердить эту теорию. То самое молчание, которое уже некоторое время звучит в ушах Дазая. Что-то... Что-то, что-то, что-то происходит прямо перед ним. — Давай, — наконец бормочет Одасаку. — Нужно привести тебя в порядок. Дазай позволяет ему направить себя к одной из ванных комнат. То самое место, где Чуя однажды усадил его и помыл ему волосы, когда у него не было сил сделать это самому. В комнате беспорядок, но при этом чисто, пахнет шампунем Чуи, цитрусами, сидром, землёй и мягкими полотенцами. Современно, дорого, но при этом уютно. По-домашнему. Хотя раньше казалось теплее. Его подталкивают сесть на край ванны. Одасаку вытирает пальцы тёплым влажным полотенцем. Это не имеет значения. В конце концов, кровь Чуи всё равно останется у него на руках. Как только дело сделано, Одасаку прислоняется к раковине и долго смотрит на него. — Хочешь рассказать, что произошло? Дазай смотрит на свои руки. Чистые только на вид. — Нет. Одасаку принимает его отказ. Должно быть, у него есть подозрения по поводу произошедшего, и тем не менее, он остаётся, позволяя Дазаю сгорать в том, что он сделал, и последний человек, который тогда давал ему на подобное пространство, это... Ком застревает в горле, а лёгкие завязываются узлами. Дазай прижимает кулак ко рту, чтобы заглушить резкий звук. Что-то сломанное, уродливое и гнилое. Что-то, что гноилось на дне колодца внутри, сколько он себя помнил. Он знаком с жалостью к себе. Знаком с ненавистью. С одиночеством. Знает о небытие, теперь даже о гневе. Но он никогда раньше не испытывал отвращение на таком уровне. Это как проснуться утром и осознать, что во сне задушили твоего новорождённого ребёнка. Или когда приход и видишь рядом с собой мёртвого соучастника с безжизненными глазами и засохшей рвотой, прилипшей к подбородку. Или как посмотреть в зеркало и увидеть всё равно себя. Постоянно. Тот, кто всегда будет проблемой. В одно мгновение воздух разрывает Дазая на куски изнутри, в следующее — он, пошатываясь, падает на колени перед унитазом, бурно извергаясь, как будто ему тоже не терпиться вырваться из кого-то настолько ужасного. Когда больше рвать нечем, он устало вздыхает. Рука потирает ему спину. Слишком по-доброму. — Лучше? — Нет, — шепчет он. Если всё, что ему нужно было сделать, это сблевать, чтобы стереть последние несколько часов, он охотно бы снова засунул свои пальцы в рот, как в старые времена и подружился бы с унитазом. Но жизнь не сказка. Тошнота продолжает скручивать его желудок, хотя он физически опустошён. — Я принесу воды, — говорит Одасаку и поднимается на ноги. Краем глаза Дазай видит, что дверь открыта. Поднявшись на шатких ногах, он смотрит на Йосано. На этот раз она не является идеальным определением красоты и совершенства. Сегодня она выглядит ужасно по-человечески. Потная чёлка приклеена ко лбу, тушь вокруг глаз размазана, выражение лица сквозит усталостью. Её взгляд, замеревший на Дазае, — пронзительное напоминание о том, как на него смотрели дед с бабкой. Что-то, на что можно посмотреть, но никогда не приближаться слишком близко. Что-то, что надо кормить, чтобы вёл себя хорошо, но никогда не баловать. Что-то ужасное. — Пока его состояние стабильно, — начинает Йосано. — Мы перевезём его в наше медицинское учреждение в штаб-квартире и будем наблюдать за ним. Грудь Дазая пустеет, облегчение наполняет его, как наркотический дым. Он быстро испаряется, когда она не даёт ему выйти из ванной. — Нет. Никуда не пойдёшь, пока всё не расскажешь. — Акико, — говорит Одасаку, но это вызывает лишь холодный взгляд. — Я жду, Дазай-кун. Слегка поведя носом, он складывает руки на груди. — Зачем спрашивать? Уверен, ты уже нарисовала в своей голове довольно точную картину произошедшего. Её лицо искажается в вспышке ярости, когда она делает шаг ближе, тесня его, пока не приближается на расстоянии одного дыхания. Она на голову ниже, и всё же Дазаю кажется, что он смотрит на кого-то высокого перед ним. — Тебе повезло, что ты всё ещё стоишь здесь. Целый и невредимый. Тебе повезло, что я не приказывала нашим людям расстрелять тебя на месте за то, что ты сделал. Каждый ответ, который приходит ему в голову, остаётся там, потому что высказать их нет смелости. Потому что она права. Ему не нравится, что это исходит от кого-то другого, кроме Чуи, но согласиться приходится. Кто-то должен был пустить пулю в него. Поэтому он выдыхает и слабо пожимает плечами. — Тогда вот я. Стреляй. Запри. Делай, что хочешь, мне плевать, Йосано-сан. Я всё ещё не собираюсь говорить с тобой об этом. — Ты... — Она тычет ему пальцем в грудь, обнажая зубы. Но на этом всё. — Тебе следует быть благодарным, что кто-то вроде Чуи заботится о тебе, потому что, если бы не он, ты бы уже сдох. — После ещё одного испепеляющего взгляда Йосано развернулась на каблуках. — Даже не пытайся зыркнуть на него. Я не позволю тебе и шагу вступить в комнату, — добавляет она, прежде чем захлопнуть дверь. Позади него Одасаку вздыхает, массируя место между бровей, когда Дазай смотрит на него. — Ты теперь меня тоже ненавидишь? — Это не так, Дазай. Мне бы просто хотелось, чтобы ты нашёл кого-нибудь другого, кто мог справиться с твоими проблемами. Дазай позволяет себе опуститься на пол и сесть, опустив плечи. — Может, правда стоит. Пока он не разрушил ещё и Одасаку.