Tied Knots

Чуя уже часа четыре лежал на диване без сознания. Сон глубокий, как океан, мёртвый для всего мира, ибо даже куриный визг из видео на YouTube, которое Дазай проигрывал прямо возле его уха, не разбудил его. Само по себе это не странное зрелище. Дазай уже много раз видел, как этот человек храпел на весь город. Много, когда лежал рядом с Чуей, воображая, что ему снится, и составляя созвездие из моря веснушек на его лице, или делая вид, что раздражающий храп — белый шум, который пытаешься раслышать в тишине своего общежития, когда мозг отказывался предоставить отдых хотя бы на несколько часов. Дело в том, что Дазай никогда не видел Чую таким... истощённым. Всего лишь после небольшой физической работы. Во время битвы с теми надоедливыми американцами были моменты, когда Чуя приходил домой уставший, заботясь только о том, чтобы смыть грязь с тела, почистить зубы, поцеловать Дазая в губы, прежде чем заползти в потель и отрубиться лицом в подушку. Но это была работа ради мафии. Что означало использовать свою способность, тело и разум по несколько часов подряд. Это были короткие ночи, но спокойное утро. Следя за экзотическим изгибом татуировок Чуи, у Дазая появилось подозрение, что утром он не почувствует себя волшебно оживлённым. Была даже крошечная часть ледяного ужаса, когда Чуя так внезапно заснул, потому что — вдруг он рассердил его до смерти? Но грудь Чуи поднималась и опускалась с каждым вздохом, и хотя Дазай уверен, что она будет вздыматься очень-очень долго, узел страха в его животе так и не ослабляется. Что-то не так. Он чувствует это в воздухе. Видит в новых, незнакомых тенях под единственным глазом Чуи, когда тот думает, что Дазай не смотрит. Слышит его каждое слово, как назойливый гость, который отказывается уходить. Что-то... Что-то происходит, и Дазай снова не является частью этого, и как бы ему ни хотелось злиться, всё, что он может собирать, — только обеспокоенные подозрения. Что-то, что-то, что-то... Что-то постоянно происходит. И впервые за свою маленькую глупую жизнь Дазай не хочет упускать это из виду. Ему хочется схватить это нечто за горло и смотреть, как оно сжимается в его хватке, пока не рассыплется в пепел и пыль. Ещё раз взглянув на спящее лицо Чуи, всё ещё такое же несправедливо привлекательное, Дазай суёт руку в карман мужчины, чтобы достать телефон. Чем хорош этот сон Белоснежки: он даже не почует вторжения в его личную жизнь. Дазай не удивлён, что на экране блокировки не видно никаких сообщений или уведомлений. Будучи боссом мафии, это было бы неприятно демонстрировать, и хотя Дазай любит называть его глупым, они оба знают, что он какой угодно, но не такой. Он пытается разблокировать несколько раз, используя несколько основных догадок, таких как день рождения Дазая, номер его телефона, дата их первой встречи или дата их безуспешного воссоединения. Кусая губы, он останавливается на мгновение, чтобы телефон не заблокировался полностью. Какой пароль придумал Чуя, если это не то, что связано с Дазаем: с самым важным человеком в его жизни? Йосано? Вряд ли. Они хорошие друзья, но она начнёт безжалостно издеваться над ним, когда поймёт, что он использовал как пароль. Фёдор? Даже если одна мысль об этой крысе заставляет губы Дазая скривиться в отвращении, но это маловероятно. Какого бы дерьма он ни хотел говорить Чуе об... сексуальных отношениях этих двоих, совершенно очевидно, что он достаточно умён, чтобы поверить словам Чуи о том, что между ними всё именно так. Чисто секс. Оставлять Фёдора в его повседневной жизни было бы безумием. Ода? Тоже не подходящий вариант. У Чуи есть другие друзья? Да. Много, если спросить Дазая. Слишком много дат рождений, если помнить. Но они настолько важны для чего-то такого? Неа. Это может быть что-то рандомное. Набор цифр, связанных вместе в целях безопасности. Но все усилия Дазая напрасны, и ему слишком лень подбирать. Он закрывает глаза, представляя себе яркий образ Чуи, набирающего свой пароль с добродушным хмурым лицом. Сосредотачивается на движениях пальцев Чуи, на положении, которое они занимают на экране, прежде чем снова посмотреть на телефон в своих руках, отражая движения из памяти, и... Вуаля. «19102237» Может, это дата. Номер телефона. Координаты. Что угодно. Но сейчас, не это для Дазая имеет значение. Устраиваясь поудобнее возле дивана на полу, — рука Чуи свисает рядом с ним, как импровизированная подушка, — Дазай просматривает его телефон. В заметках, к сожалению нет никаких пикантных размышлений и сокровенных тайн, только случайные слова, списки покупок и странным имена. Скукота. Любой другой человек на его месте должен был хранить что-то интересное, но будучи тем, кто он есть, он, скорее всего, каждые несколько дней очищает большую часть переписок, кодирует их или вообще не переписывается, разговаривая с людьми по телефону. Есть чаты с его подчинёнными, такими как Акутагава и Ацуши. Скучно. С именами, которые ничего не значат для Дазая. Всё ещё скучно. С Йосано... хотя их разговоры напоминают его заметки: короткие сообщения о том, что нужно купить, случайные фрагменты информации и время. Больше всего его инетерс вызывает переписка с Одасаку два дня назад. Большой палец Дазая кликает на неё прежде, чем он успевает моргнуть. Последнее сообщение Оды было: «Спасибо, приятель». Подозрительно нахмурившись, он прокручивает страницу вверх и находит начало, за несколько часов до последнего: [Ода] Эй, помнишь напиток, который ты всё время приносил домой? По конкретнее. [Ода] В тех пластиковых стаканах. [Ода] Как кофе, только не кофе. [Ода] Сладкий вкус.

Хз

Фрапучино?

[Ода] Там были крошечные шарики [Ода] Тот, который так нравится Дазаю

Ты имеешь в виду Бабл ти?

[Ода] Да, оно.

Ты дружишь с Дазаем и не знаешь о бабл ти?

[Ода] Забыл, как называется. [Ода] И честно, у нас в деревне нет этого бабла.

Ок. Справедливое уточнение.

С ним всё хорошо?

[Ода] Угрюмый порой. [Ода] Но чай может помочь [Ода] Спасибо, приятель. Дазай сжимает телефон, и раздражённый выдох вырывается из его груди. Как посмел Одасаку, тот, кто должен быть ему другом, вступить в сговор с врагом? И говорить о нём? О чём-то столь священном, как бабл ти? Это не может быть ничем иным, как влиянием Крысы. Фёдор развращает Одасаку, как и всё остальное, к чему прикасается своими грязными крысиными лапками. Но самое худшее в этом предательстве то, что бабл ти, который Ода принёс домой в тот день, действительно стал мотивацией встать с постели, вызвав в мозгу достаточно химических веществ счастья, чтобы убедить его, что он излечился от любых психических заболеваний и травм, по крайней мере, на несколько часов. И всё из-за этого... Дазай бросает на Чую взгляд, — него. Остальные его беседы гораздо менее информативные. Когда Дазай не находит в них ни одного конкретного имени, но ищет его. Тачихару. И для того, чтобы узнать, участвовал ли он в сексуальных похождениях Чуи в последние несколько месяцев, и для того, чтобы наконец получить представление о том, как выглядит этот парень. Он кривится, когда видит, что он тоже рыжий. Двое рыжих общаются друг с другом? Это как инцест. Их последних значимый разговор произошёл несколько месяцев назад, ещё до того, как он послал Дазая. [Тачихара] Хочет выпить позже?

Больше не со мной, прости, чувак

[Тачихара] О, бля [Тачихара] Так у тебя с тем котёнком всё серьёзно?

Да

[Тачихара] Удачи, бро Котёнком. Котёнком? Дазай посылает ещё один смертоносный гневный взгляд, прежде чем обдумать свой следующий выбор действий. Потом он набирает: «Хочешь выпить?». Ответ приходит ошеломляюще быстро: «Реально? Конечно». «Прости», — печатает Дазай, его губы кривятся в довольной улыбке, — «Ошибся номером». Удалив сообщения, Дазай просматривает остальную часть телефона. Записи календаря, приложения. Электронные письма. Фотки Чуи. Судя по всему, его жизнь, должно быть, исключительно скучна, потому что даже это ничего не дало. Никаких фотографий того, что могло произойти за последние девять месяцев. Даже дикпиков. Ни порно. Даже никаких селфи — по крайней мере, ничего нового. Те, которые Дазай находит, датированы десятимесячной давностью, и большинство из них те, где он рядом с ним. Размытое изображение их в постели рядом с друг с другом. Фотография, которую Дазай сделал, пока Чуя, опираясь на его спину, читал книгу. Селфи, на котором они просто сидят друг с другом и слегка хмурятся, как будто Чуя даже не осознавал, что фотографирует. Но Дазай ищет что-то полезное, а не то, что заставит его сидеть и смотреть на экран десять минут, пытаясь вспомнить, каким был на вкус тот воздух из лёгких тогда. Поэтому он закрывает галерею и снова открывает чат с Йосано. Искушение просто спросить: «Эй, что со мной не так?» остро присутствует, но все заманчивые вещи плохи и глупы. Слишком очевидно. Дазаю следует быть деликатнее.

Эй, как-то херово.

Это даже не ложь. Не совсем. Деликатно, не правда ли? Удовлетворённый, Дазай нажимает «Отправить». Получение ответа занимает несколько минут. [Ёсано] Дазай? Он обижено хмурится. Не могла же она знать, просто взглянув на сообщение? Он даже подражал манере набора текста Чуи. Затем он моргает, и его хмурый взгляд становится ещё глубже. Она не знает, что это Дазай. Она спрашивает, является ли Дазай причиной плохого настроения Чуи. Что за дерзость. Клевета.

Не

Вот, что он сказал бы.

Просто устал.

Опять же, это не ложь. [Ёсано] Вздремни. Вздохнув, Дазай снова удаляет сообщения и выходит из этого бесполезного обмена сообщениями. Какая эпическая трата времени. Даже разговор с Чуей дал ему больше ответов, чем его дурацкий телефон. Он кладёт его обратно, идёт на кухню за пакетом крабовых чипсов, которые они купили вчера, и плюхается обратно на пол. Думая. Долго думая. Результат его размышлений, в конце концов, таков: он втискивается в крошечное пространство на краю дивана, которое не занимает тело Чуи, и подносит пальцы к его носу. Затем сжимает, не допуская попадания воздуха. На мгновение ничего не происходит. А потом глаза Чуи распахиваются, и он вздрагивает с лёгким вздохом, глядя на Дазая, чьи руки снова лежат у него на коленях и невинно сложены вместе, с одним широко раскрытым испуганным глазом. — Что... что ты делаешь? — Жду, когда ты освободишь и так маленькую часть пространства, — говорит он как ни в чём не бывало. — Знаешь, довольно грубо — быть гостем и занимать его. Что, если я захочу сесть и посмотреть телевизор? Что тогда, Чуя? — Ты разбудил меня ради этого? — бормочет Чуя, проводя рукой по лицу, прежде чем моргнуть и указать на другую свободную часть дивана. — Здесь достаточно места для двух толстых тел! — Но я хочу сидеть здесь. — Ты...! — Чуя едва сдерживает рычание и отталкивается от дивана, чтобы подойти к другому. — Там тоже спать нельзя! Взгляд Чуи источает разочарованную ярость, когда Дазай подбегает, чтобы заблокировать ему путь к дивану. — Почему нет!? — Потому что я сказал, — самодовольно отвечает Дазай. — Чего ты меня допрашиваешь? Неужели ничего из того, что я когда-либо говорю, для тебя недостаточно? — Я убью тебя, — шипит Чуя, вторгаясь в его личное пространство, пока их лица не оказываются на расстоянии одного вздоха, даже несмотря на их явную разницу в росте. С другой стороны, Чуе никогда не требовался его рост, чтобы быть выше. Его личность справляется со всем этим сама. — Схвачу тебя за горло и выжму из тебя жизнь, Дазай. Клянусь, я это сделаю, если ты сейчас же не уйдёшь с дороги. Требуется огромная самодисциплина, чтобы не упасть на колени прямо здесь и сейчас. К счастью, Дазай хорошо разбирается в воздержании своих побуждений. Тем не менее, ему приходится несколько раз сглотнуть, чтобы приучить свой голос к чему-то вызывающему, а не к возбуждённому мазохисткому монстру, который только что проснулся от спячки из-за Чуи. — В этой квартире достаточно спален, — говорит он, находя в себе смелость даже поднять подбородок. — И под спальнями я имею в виду только одну. Но ты не можешь спать у Одасаку. Он не любит коротколапок. Я знаю, что неожиданно, но так и есть. Ему правда такие не нравятся. Глаза Чуи сужаются, фильтруя лишь чушь и улавливая за ней невысказанное послание. Затем он сухо выдыхает и слегка толкает Дазая, прежде чем уйти. В сторону его спальни. Грудь Дазая резко пустеет, как будто он только что пробежал марафон, и он падает на ближайший диван, на какое-то время маринуясь в этом чувстве облегчения, смутном замешательстве и вездесущей щепотке ненависти к себе. В конце концов, как только Чуя, хотелось бы надеяться, снова окажется в стране грёз, он почистит зубы и скользнёт в уютную темноту своей комнаты, щурясь на неподвижное тело в своей кровати, подкрадываясь на цыпочках. Его глаза, видимо, предательски подводят его, потому что Чуя не спит, когда он натягивает одеяло до подбородка, повернувшись спиной к нему. — В следующий раз, когда захочешь, чтобы я лежал в твоей ебаной постели, просто, блядь, скажи. Дазай цыкает, задыхаясь. — Если бы я этого хотел, я бы сказал. Ты, полусвисающий с дивана, представлял собой всего лишь жалкую картину. Я пожалел тебя. Ему кажется, что он видит, как Чуя качает головой, прежде чем сладкий шёпот сна манит их обоих. И Дазай засыпает под белый шум.

***

Первое, что чувствует Чуя — тепло. Медово-сладкое, липкое, заливающее каждое пустое пространство внутри его тела, словно словно расплавленный солнечный свет, заглушая далёкую боль в затылке чистым блаженством. Второе, что он почувствовал мгновением позже, — пол. И как холодно и тяжёло, когда тебя выталкивают из кровати, а ты проезжаешься прямо по линолеуму лицом. Зарычав, Чуя моргнул и открыл глаза. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, чья это тёмная комната вертелась вокруг него. Затем воспоминания о вчерашнем дне начинают вспыхивать в его голове: Дазай с его глупым красивым лицом, и все те уродливые слова, которые он в гневе произнёс, о его отказе вести себя по-взрослому, и он, наконец, собирается достаточно силы, чтобы подняться на кулаках. — Ты, сука, издеваешься? Его слова обращены к пиздюку, который лежал в постели, закутанный в одеяла. В целости и сохранности после того, как выгнал из неё Чую, хотя Дазай был тем, кто заставил его спать здесь. Несмотря на то, что Дазай потянулся к нему ночью, обвивая Чую, как цепкий осьминог. Дазай. Это был Дазай. И ещё Дазай даже не считает удостоить его ответом, глубже зарываясь носом в подушку как тупица. Несмотря на пульсирующую боль в костях, Чуя открывается от пола и хватает мальчика за подбородок, полузабираясь на кровать, чтобы заставить этого пиздюка посмотреть на него ради приличия, когда он говорит. — Послушай сюда, сука мелк.... — Отвали от меня! — Дазай визжит недостойным писком, не в силах вырваться из крепкой хватки вокруг своего лица. — Это домогательство! — Это ты домогаешься! Ты не можешь просто умолять меня лечь в твою постель, а на утро выпнуть меня из неё! — Я бы никогда не умолял, особенно тебя! — А ты не можешь использовать меня, обращаясь со мной как с мусором, когда захочет твоё вечно меняющееся настроение! Дазай пытается взять ещё один реванш в бесполезной игре в побег, но Чуя оказывается быстрее, даже когда мышцы тела болят, и он прижимает сопляка к кровати, обхватив руками его запястья. Злобные взгляд, который он получает в ответ, — смертельный яд. — Определись со своей башкой, Дазай, — рычит он. — Либо ты относишься ко мне, блядь, по-человечески, или вообще никак. Но нельзя совмещать! — Нельзя? — Дазай склоняет голову, его глаза сверкают, как блестящие острые бриллианты. — Ты так говоришь, но не делаешь ничего, чтобы остановить меня. — Он издаёт провокационный вздох. — Позволяешь мне обращаться с тобой таким образом, потому что знаешь, что заслужил. Пальцы Чуи вокруг него сжимаются. — Не заслужил. — Заслужил. — Нет! — Тогда прекрати себя так вести! — Я себя никак не веду! — восклицает Чуя. — Единственная причина, по которой я всё ещё здесь, это потому, что я, сука, забочусь о тебе! Потому что ничего по отношению к тебе во мне не изменилось! Я хочу, чтобы всё было нормально, хочу тебя в моей жизни, хочу тебя, но ты всё усложняешь, Дазай! — Как тебе такая новость: легче тебе никогда не будет! Потому что это я! Такой вот я! Меня нелегко любить, а ты слишком упрям, чтобы признать это! — Ты... — слова затихают. Чуя моргает на него в растерянности. Всё это время он был убеждён, что причина в них, в том, что они сделали друг другу — и не поймите его неправильно, он уверен, что во многом это Дазай наказывал его за то, что был послан — но речь идёт также о чём-то большем, чем это. Речь идёт о бездонном океане ненависти к себе, поглощающем каждое слово любви и привязанности, которые он получает, но даже не позволяет почувствовать их. — Ты знаешь, почему я ждал так долго, прежде чем наконец сдался? Насчёт нас? — Хватка рук Чуи смягчается. — Потому что влюбиться в тебя так легко, как и в такую жизнь рядом с тобой, и... — Он беспомощно жмёт плечами. — Такое нечасто происходит. Но когда это есть, то не длится вечно. Удержать сложно. Трудно отбросить тревоги и страхи, связанные с этим. Бегать по кругу сложно. Но любить тебя? Самая легчайшая вещь в этой ебейшей жизни. Мимика лица Дазая сменятся эмоциями, разрываясь между отрицанием и ещё большим гневом внутри. В конце концов он шепчет: — Тогда почему так легко меня оставил? В груди у Чуи всё опускает. Он сглатывает, в горле пересохло. — Потому что боялся. — И чаще всего страх сильнее любви. Не больше, но мощнее. Громче. — Я всё время боюсь, Чуя. Боялся пустить тебя. Боялся, что ты решишь, что я того не стою. Боялся всего этого. — Дазай указывает на те места, где их тела соприкасаются. — И всё равно остался. А всё, что тебе потребовалось, — одна ошибка, и ты исчез. А что, если ты снова испугаешься? — Этого не будет. — Ты не можешь этого знать. — Но я попытаюсь. — Ну, может быть, я так не могу. Чуя глядит на него. — Думаю, ты нужен мне, — говорит ему Дазай. — Но это не будет длиться вечно, правда? Никогда ничего не длится. Я мог бы выжить и без тебя. — Это не значит, что ты должен. — Но, возможно, так и есть. Потому что я хочу тебя, но, когда ты рядом, я злюсь. Из-за тебя я чувствую много всего, Чуя, и ни одно из них не хорошее. Ты сжёг мою душу, и я ненавижу это. Так нелегко. Тяжело. — И... что? — Чуя спрашивает как идиот, потому что, очевидно, слышать, что его трудно любить, недостаточно откровенно. — Так что, ты говоришь, я не могу совмещать, — тихо говорит Дазай, — а я говорю, что не могу выбрать что-то одно. И не могу вернуться к тому, как было раньше. Чуя качает головой. — Я не прошу у тебя прощения. Мы можем над этим работать. Поговорим об этом. Мне просто надоело гадать, ждать от тебя поцелуя или того, что ты вьебёшь мне. Утомляет. — Не думаю, что разговоры решат все наши проблемы. — Что, и наказывать меня будешь? Дазай выпятил подбородок. — Да. Для баланса вселенной. — Это не баланс, — огрызается Чуя. — Это месть. — Одно и то же! Он снова подносит пальцы к подбородку Дазая, обхватывая его, чтобы заткнуть на мгновение. — Выбирай. Либо одно, либо другое, потому что я больше не позволю тебе сбивать меня с толку. — Я скавав те.... — Похуй мне, что ты там сказал, я хочу, чтобы бы выбрал и действовал соответственно. — С этими словами Чуя отпускает его. После ещё одного пристального взгляда он соскальзывает с кровати, едва в силах подавить стон боли, который поднимается в горле, стоит только ногам коснуться пола. Нужна горячая ванна. И вино. Или много вина. Ну и оргазм. Хотя он сомневается, что у него будет что-то из этого в ближайшее время, не учитывая намерения Дазая сломить его, а тело слишком устало, чтобы даже вздёрнуть. Он удивлён, когда слышит приглушённое бормотание из кухни, потому что последний раз он слышал, как Йосано позвала Оду (и Достоевского). Учитывая, насколько глубоким был его сон — до того, как Дазай не слишком осторожно вытолкнул его с кровати — вполне возможно, что они упустили возвращение Оды. И не его одного, Чуя понимает это, когда ковыляет на кухню, пытаясь стереть усталость со своего лица. Йосано и Достоевский. Вся банда в сборе, чтобы увидеть его жалкую позорную походку. — Утречка, Солнышко, — приветствует его Йосано с блестящей улыбкой и чашкой дымящегося кофе. Она выглядит не только отдохнувшей, но и сияющей. Нечестно. Опустившись на стул рядом с ней, Чуя бормочет: — Доброе. — У-у, — воркует она, — тяжёлая ночь? — Если можно так назвать. — Мрачность его грубого пробуждения смягчается, когда пальцы Йосано обхватывают его затылок, снимая напряжение, как она делала много раз в прошлом. Один из нескольких рецептов, как пережить плохой день, не заглушая боль алкоголем. — В любом случае, что вы тут творите? — спрашивает он через минуту или примерно, закрыв глаза и наслаждаясь массажем. — Я думал, вы, — ох, блядь, как хорошо... — тусите дома. — Маленькая птичка напела, что здесь били стекло, — слышит он голос Фёдора, за которым следует скрип стула неподалёку. — Хотели убедиться, что здание не пострадало в войне Розы. Чуя хмурится. — Какая птичка? — Это был я. — Ода. — Заходил вчера. — Ты? Когда? — Когда били посуду. — Ох... ну... здание в порядке, — бубнит Чуя и подглядывает одним глазом на Достоевского. — Дазай не оценит твоего присутствия здесь. Рот Достоевского кривится в раздражающей улыбке. — Он также не ценит и твоего. — Ой, отъебись. — За исключением того, что мужчина выбирает именно этот момент, чтобы положить одну ногу ему на колени и вонзить свои пальцы, такие же талантливые, как у Йосано, на напряжённые мышцы, вызывав тем самым смущающий стон. — Отвали, но не прекращай. Его смешок раздражет ещё больше, но не его руки, которые находят напряжённые точки в его ступнях, расслабляя несколькими ловкими движениями. Это убеждает Чую позволить ему лапать себя. Один раз. — Я отвезу тебя домой позже, — говорит Йосано. — Тогда можешь вздремнуть. Чуя несогласно кряхтит. — Я не поеду домой. Нужно на работу. — Это место не пропадёт за один день без тебя, Чуя. — Всё нормально, — говорит он, главным образом потому, что его глаза распахиваются и он вспоминает что и Ода здесь. Ода, кто не совсем в курсе о статусе его здоровья. Или, он надеется, но доверяет Йосано, что тот сохранит это в тайне. Не как её босс или друг, но как пациент, единственный, кто решает, кому говорить. Словно почувствовав внимание, Ода оборачивается. Розовый фартук надет его... приличного размера грудь, и наклоняет голову. — Хочется глазуньи? — Думаю, мой живот умоляет. Ода улыбается. Чуя возвращает ему улыбку. Кривость вокруг его рта исчезает когда он слышит шаги его следующего раунда в бою, который начнётся в любую секунду. — Так, так, так, — говорит Дазай, в разочаровании качая головой, когда рассматривает всех троих. — Как вам тут уютно вместе. — Можешь присоединиться в любое время, как только захочешь, — тянет слова Йосано в то же время, когда Достоевский мямлит: «Это не только уютно». Чуя потирает щёку, слишком расслабленный после охуенных пальцев его друзей, чтобы огрызнуться. Чего он не ожидал, так это раздражительного, но решительного выражения лица Дазая, который подходит к Достоевскому и дёргает его за воротник свитера. — С места. Достоевский встречает его упрямый взор в упор, прищуривается, а затем опускает ногу Чуи, словно решая отступить. В воздухе повисло напряжение, когда Дазай занимает его стул, сжав челюсти и выглядя так, словно хочет что угодно, но не это, хотя он всё ещё заставляет себя найти глазами Чую. — Ты должен дать мне время. Чуя моргает. Они реально продолжают тот разговор? На глазах у всех? За его спиной Йосано мычит и в последний раз массирует ему шею, прежде чем поцеловать в затылок и присоединиться к остальным двум мужчинам, которые невероятно заняты нарезкой овощей на другом конце кухни. Дазай пялится на него так, словно они их здесь только двое. Как будто единственные во всём мире. Дар, который есть не у многих. — Я заслужил это время, — добавляет он спустя мгновение, его голос нехарактерно дрожит. — Ты мне много задолжал. — Время для чего? — Чуя осмеливается спросить. — Чтобы злиться или карать меня? Это разные вещи. Дазай вздыхает и опускает взгляд на колени Чуи. Тот видит, как он перебрасывает слова в голове, подыскивая идеальное предложение, чтобы выразить свои мысли в словах; и водит пальцами вверх и вниз по его лодыжке, как будто боится, что может нанести вред, если надавит слишком сильно. — Не вижу разницы, — говорит он в конце концов. — Ты сделал мне больно. Я сделаю тебе больно в ответ. Это одна вещь, которая имеет для меня смысл. И я знаю, что ты считаешь это незрелым или... — Он качает головой. — ...Или у меня проблема с головой, но я не могу отступить. И не знаю, как приодалеть это, не исправив ситуацию. — У тебя есть полно времени, Дазай. Его взгляд замирает на нём. — Да? Чуя приглушает смех ладонью. — Сука, господи, конечно же, да. Я знаю, что нам есть, над чем поработать. Но я также знаю, что это займёт время. — И ты... готов подождать? — медленно спрашивает Дазай. — Для меня? — Я никуда не денусь. Поразительно громкий треск исходит от троих злоумышленников у плиты. Явно для того, чтобы напомнить Чуе, что, возможно, обещание времени и самого себя, две вещи, которые не идут рука об руку, — не самый честный ответ. Но это всё равно правда. Он не может представить себе, что встретит кого-нибудь ещё, влюбится и будет бороться, как сумасшедший, только ради того, чтобы видеть эту кривую улыбку. Возможно, он наивен. Возможно, так думает каждый, кто влюбляется впервые. Но это также исходит из глубины его чёртовой души. Это Дазай. И всё. Единственный. Чуя, наверное, может жить без него, но она не будет полноценной. Жизнь, лишённая одного определённого цвета. — Да, — снова говорит он, выдерживая ошеломлённый взгляд Дазая. — И может, ещё один шанс. Чуя склоняет голову. — А? — Мне нужен ещё один шанс, — говорит Дазай. — На случай, если я упущу его. И скорее всего, так и будет. Я уже чувствую, как это назревает внутри. — Он бросает на живот обвиняющий взгляд, затем снова возвращается к нему. — И мне нужно знать, что это не напугает тебя. Что ты всё равно будешь меня ждать. — Это много запросов, — бубнит Чуя, потому что, как ему бы ни хотелось сразу сказать «да», дать ему всё, что тот захочет, просто ради возможности хоть сколько-нибудь хорошего конца для них обоих, Дазай, возможно, был прав ранее. Если Чуя позволит этому случиться, то потом не будет смысла жаловаться. Либо Дазай хочет этого, либо нет. Либо Дазай воспользуется шансом, либо... Либо нет. Пальцы Осаму сжимают его лодыжку, глаза мерцают, как пламя в ночной тьме. — И я всё равно прошу. Но в конце... В конце концов, Чуя не единственный, кто дарит шанс. Несовсем. — Тогда ты даёшь и мне, — бормочет он со вздохом, — даже не смотря на то, что я причинил тебе боль. С моей стороны будет справедливо желать того же. — Его брови дёргаются. — Око за око, да? — Око за око, — соглашается Дазай, кривя губы в кривой улыбке. Той самой. — Да. Око за око. Продолжая улыбаться, Дазай снова смотрит на его ноги и скользит пальцами по ступне, затем экспериментально нажимает, заставляя дёрнуться. Когда его взгляд поднимается к Чуе, в нём замечается садистский отблеск. — Уверен, что нет фетиша? — Нихера у меня его нет, — бубнит он без всякого жара в интонации. — Просто хороший массаж ног. — Я не понимаю, как кому-то, щупающему твои ноги, может быть приятно, — отвечает Дазай, при этом продолжая мять его ступни. — Потому что тебе ещё никто не делал этого, — вдруг откуда-то раздаётся голос Достоевского, с громким хлопком хлопая пузырь, который они вдвоём себе создали. — Ты всегда был таким скупым. Чуя чувствует раздражаение Дазая от внезапной силы, исходящей от его пальцев, хотя в его голосе этого не слышно, когда он говорит: — Я вынужден позвонить Терминатору, чтобы он избавился от грызунов в моём доме. — Знаем, проходили, — сочувствует ему Чуя и корчится. — Не могу сказать, что сработало. Он возвращается каждые две недели. — Хм, как насчёт попробовать самим? Убить его. Ты и я. Вместе. — Сакуноскэ, — говорит Фёдор где-то сзади, — они нападают на меня. Мне не нравится. — Тогда надо было держать рот на замке, — бодро отвечает Йосано. — Может быть, если ты помнёшь им ноги, они подобреют, — предлагает Ода, в его голосе слышна дразнящая улыбка. — Крыса не приблизится к моим ногам, — вмешивается Дазай, раздражённо выдыхая от одного лишь предложения, прежде чем его глаза находят Чую, и между ними двумя возникает мимолётный момент простого признания и понимания. Две адресованные друг другу улыбки, которые не видели свет девять месяцев. Всё внутри у Чуи дрожит, но это приятная боль. — Ладно, хватит, — решает он после ещё нескольких минут перебранок на кухне. Но Дазай останавливает его попытку убрать ногу, быстро поставив её обратно себе на колену с суровым цыканьем. — Эй... — Я ещё даже не начал, — упрекает Дазай. — Знаешь, вообще-то, я тоже хорош в этом. — У тебя был... — Слова Чуи превращаются в череду ошеломляющих стонов, когда пальцы Дазая впиваются в него, нажимая на все нужные точки с такой точностью, что он на мгновение видит перед собой бога. Это или красивое светящееся существо, которое вдыхает приятные искры в его лёгкие. — Твою мать, когда ты... как ты... блядь. На губах Дазая сверкает дьявольская ухмылка. Его движения, с другой стороны, лёгкие. — Я же говорил, Чуя. Я хорош. И если это способ поймать мышь в мышеловку, с клыками и всем остальным, то Чую это устраивает. Абсолютно. Идеально. Ему приходится поёрзать на стуле и сделать глубокий вдох, чтобы выдержать натиск чужой помощи. На другом конце кухни Йосано оборачивается и хмурится с ложкой во рту. — И это мы смущаем? — Ни в коем случае, — говорит ей Достоевский, прежде чем украсть у неё ложку. — Ты — да, — отвечает Ода, даже не удосуживаясь обернуться и посмотреть, о чём она говорит. — Мы — да, — поправляет Йосано. Широкие плечи Оды трясутся в тихом раздражении. — О, я знаю, что я часть этой акции, просто я не такой бесстыжий. Чуя подпирает щёку одной рукой и наблюдает за работой Дазая, его лицо сосредоточенно морщится, словно массаж ног — самая важная задача в мире. Какое удивительно доброе утро.

***

Так будет следующие недели. Ну, насколько возможно в этой жизни. Боль Чуи не отпускает его ещё несколько недель, прежде чем утихнуть в глухое эхо, которое всё ещё здесь — оно всегда есть, но достаточно громкое, только если он обратит на это внимание. Работа мешает ему сделать это, особенно когда Дазай настаивает на ежедневных визитах к нему, чтобы предложить свою щедрую помощь в их борьбе против Спецотдела, хотя всё, что он делает, это сбрасывает папки со стола Чуи, жалуется и беспокоит его подчинённых. Это лучше. После их разговора тем утром определённо. Но это также не уверсальное решение. Обиженный гнев Дазая всё ещё кипит под большинством его слов и резких улыбок, Чуя задаётся вопросом, какие ещё секреты Дазай мог скрывать в своём сокровище прошлого, и факт того, что их встречи ограничиваются только штаб-квартирой. Больше никаких походов в его квартиру. И уж точно не в квартиру Чуи. Никаких поцелуев на полу. Лишь дразнящие касания иногда. Дазай и Ода встречаются с адвокатами, которых им организовала Портовая Мафия, и которые уже обсуждали с государством их дела после борьбы на межштатной автомагистрали. Чуя слышит от своего человека из офиса Спецотдела, что на этом фронте довольно тихо, хотя он сомневается, что они просто решили отказаться от Книги. Либо они ищут другие организации, чтобы им помогли, либо просто придумывают что-то новое. Что бы это ни было, он уверен, что что-то произойдёт. Но так лучше. Хорошо. Это как за долю секунды до того, как сверкнёт молния и воздух наполнится электричеством. Что-то грядёт. И когда оно нагрянет, то громко заявит о себе.