like we just met, darling

      Влюбляться в планы не входило. Но едва ли Донхёк мог приказывать своему сердцу. Стоило задуматься ещё в тот момент, когда сладкий запах с мятой начал преследовать повсюду, когда чужие глаза начали сниться слишком близко, а горячие губы покрывали поцелуями тело.       Донхёку стоило задуматься тогда, когда он ночью в холодном поту просыпался, со стояком в штанах. Когда руку в мозоль стирал. Когда собственные слёзы глушил в подушке, а позже на кухне в темноте курил. Сложнее становится, когда по голове бьёт молотком осознание, что грань между «влюблённость» и «любовь» тонка, как нить. Он чувствует от этого саднящий ком в груди и хочет прекратить дышать.       Донхёк не тот, кто хочет как у всех. Он хочет поскорее закончить университет и свалить куда-нибудь в Швейцарию в какую-нибудь захудалую деревушку и до скончания веков чинить свою машину, продвигая странички каких-то инста-див. Он не хочет работать с девяти до девяти, встречать кого-то у порога или чтобы его встречали. Донхёк не хочет того, от чего бежит. Он видел столько минусов семейной жизни, он видел столько сломанных сердец. Донхёк не хочет, а может, никогда не хотел?       В работе надолго не спрячешься, а учёба превращается в неинтересное месиво. Он проводит в мастерской почти сутки напролёт, лишь бы его не нашли. Но в голове проскакивает мысль, что прячется он от себя самого. Марк не звонит, не пишет. Как будто тот исчез, почувствовав настрой Донхёка. И, может, где-то в глубине души он этому рад.       Проходят две недели нескончаемой войны с самим собой, и всё возвращается на круги своя. Любимые одногруппники сулят вновь выбить ему рёбра, работы, как обычно, то много, то мало. Донхёк не замечает, как наступает июнь и окончательно окрашивает Сеул в зелёный цвет. Он настолько ныряет в себя, что не замечает абсолютно ничего. Кажется, что это на руку играет, и он дышать спокойнее начинает.       Он всё это время думает о Марке. О его карих глазах, улыбке. Донхёк задумывается о том, что не знает, какой на самом деле этот парень. Быть может, он вообще не тот, за кого себя выдаёт. Быть может он ночами толкает что-то да котят топит. Донхёк пытается представить, но не выходит. В голове всплывают мысли о том, как Марк помогал ему в больнице, как отвозил домой, как хорошо трахал. И это плохо, потому что сердце вновь в ритме бешенном заходится, а бабочки в животе порхать начинают.       Радио играет с перебоями настолько часто, что Донхёк внимание даже уже не обращает. Он привык к шуму инструментов, запаху масел, гудящим моторам и сломанному радио настолько, что это стало его частью жизни. Жёсткий диван с пружинами уже не кажется плохим, а даже чем-то родным. Дешёвый кофе с перегаром уже не так раздражает. Он так привык ко всему этому за пару месяцев, что теперь не знает, как жить без этого дальше.       Погрузившись в работу, он не чувствует времени, не замечает, что остался совершенно один. Шеф ушёл давно, а остальные и подавно пораньше свалили. Сегодня льёт как из ведра, поэтому настрой на работу мало кто имел. Однако Донхёк любил такую погоду. С ней думается легко, а после дышать приятнее.       В нос снова бьёт знакомый запах мяты с чем-то сладким, и Донхёк впервые понимает, что всё это время это был арбуз. Он шугается, когда на талию падают чужие руки, приятно бока сжимая. Загривок опаляет горячее дыхание, и он глаза слегка закатывает от того, насколько это приятно.       — Прости. Пришлось заняться учёбой, — Марк метит чужую шею горячими поцелуями, а тот руками капот чужой машины сжимает. — Я же писал тебе, почему ты не ответил? Что с твоим номером?       Телефон… Донхёк разбил его случайно, да так, что даже симку было не достать. По памяти вбил номер матери, а остальные, чьи были важны, в университете дособирал. Тогда он правда хотел подойти, даже время подгадал, но струсил.       — Ммм, — Донхёк довольно мычит, когда чужие пальцы сквозь комбинезон сжимают ягодицы. — Телефон, он… — говорить трудно, особенно когда Марк так жадно выцеловывает его шею.       — Я слушаю, продолжай, — он кусает место перехода в затылок, и Донхёк вскрикивает.       — Чёрт, Марк, подожди! — когда он лицом к нему разворачивается, то замечает, что Марк выглядит уставшим, как будто не спал несколько недель нормально, отчего на душе кошка скрести начинает. Он подумал, что Марк просто его кинул, и даже не учёл того, что у него могли быть обычные проблемы с учёбой, он чувствует себя от этого полным мудаком и глаза прячет, пальцы расматривая. — Прости. Я хотел взять, когда смог купить новый, но подумал, что тебе это не надо.       Его лица касается ладонь, заставляя поднять голову, и они смотрят друг другу в глаза. Донхёк разглядывает Марка и подмечает новые детали. Его волосы теперь чёрные, подстрижены короче, скулы стало видно, и шея похудела. Под глазами синяки залегли, и на губе ранка красуется, но уже почти зажившая. Он руку тянет и волос его касается. Они твёрдые, жёсткие от того, что их красили, но Донхёку нравится.       — С чего это ты так решил? Думаешь, что я всех так трахаю и потом домой провожаю? — он прямо в глаза смотрит и брови хмурит, отчего складка на лбу проступает, и Донхёк её убрать хочет.       — Марк, ты же уже слышал о том, кто я. Знаешь, что со мной делают эти люди. Зачем тебе себя губить? — Донхёк взгляд прячет, смотрит куда-то в сторону от плеча, пытается сдержать собственные слёзы. — Я не хочу, чтобы потом все твои старания коту под хвост пошли, если кто-то захочет испортить их из-за меня, — у него предательски губа дрожать начинает, и ком в горле застревает.       — А меня спросить не хочешь? — Марк вновь ловит его за подбородок и вытирает слезу, которая с ресниц падает на щёку.       Донхёку страшно, и это нормально. Он только на ноги встал, только освоился. Привык принимать боль, привык терпеть и не показывать своё «я». Он только научился существовать в этом городе, в этом обществе. И Марк сначала сносит с ног, а позже дарит ласки, которые как бальзам на душу. Как будто в дом к себе зовёт, под крышей прячет. Но Донхёку кажется, что есть подвох: что наиграется Марк и бросит его.       — Донхёк, ответь мне, пожалуйста? Скажи мне уйти, если ты не чувствуешь тоже самое. Если я что-то не так делаю, скажи мне это, — в воздухе витает напряжение из-за тишины. Донхёк долго молчит, смотрит словно сквозь.       — Я… Я хочу закончить работу, — он выдыхает, а когда Марк отходит, то сердце неприятно сжимается.       — Хорошо.       — Ты можешь остаться, просто так мне будет проще думать, если я буду занят. Пожалуйста? — он ловит его за руку и пальцы переплетает, пытается улыбнуться, но выходит кривовато. — Ты можешь посидеть на том кресле, мне немного осталось.       Какое-то время они внимания друг на друга не обращают. Марк сидит в углу и просто смотрит на парня, который в машине ковыряется и что-то под нос себе шепчет. Он замечает, что Донхёк в работе абсолютно другой. Он привык видеть его дерзким парнем, но немного хрупким. Однако сейчас Донхёк выглядит иначе. Его венистые руки и длинные пальцы, которые были испачканы в чём-то выглядели грубо с этими инструментами, но Марка это не отталкивало, наоборот больше притягивало. Каждый раз, когда Донхёк брови хмурил и смотрел куда-то, хотелось подойти и обнять со спины, чтобы он расслабился. Марк улыбается от этих всех мыслей. Ему нравится этот странный парень. Ещё тогда понравился, когда они впервые встретились в том злосчастном кабинете.       — Давай помогу, — Марк рядом встаёт и перчатки надевает, которые на этом самом кресле валялись.       — А ты знаешь, как? — Донхёк бровью ведёт, пытаясь затянуть болт ключом.       — Нет, но если ты мне скажешь что и как, мы явно свалим отсюда быстрее, — он не оставляет ему выбора, поэтому Донхёк соглашается и вручает отвёртку в руки.       Работа действительно начинает идти быстрее. Некоторое время они тратят на то, чтобы Марк правильно закручивал и не ошибался с инструментами. Они даже перекидываются парой слов, отчего на лицах расцветают несдержанные улыбки. Донхёк чувствует приятное покалывание в области сердца и ловит себя на мысли, что ему это нравится, что не выглядит всё это так страшно.       В квартире Донхёка тишину вновь разбавляют гудящий холодильник и лай соседских собак. Они по очереди принимают душ и устраиваются на скромной кухне хозяина под свист чайника на плите. Фруктовый чай и откуда-то взявшиеся печенья находятся на стороне, но тишину всё так же никто не спешит нарушать.       — О чём ты думаешь? — Донхёк сдаётся первым и смотрит на Марка.       — О том, что хочу тебя трахнуть в этих шортах, — от чужих слов он давится чаем и краснеет, пытаясь дыхание заново настроить. Марк хихикает над ним и отпивает свой напиток. — Это правда, так что тебе бы лучше поскорее мне ответ дать.       — Ты… Кто вообще такое говорит?!       — Я, — Марк продолжает спокойно пить чай из любимой чашки хозяина и сверлить его взглядом.       — Хорошо! Ладно! — Донхёк руками взмахивает и встаёт с места своего. Он за руку Марка тянет за собой и в спальню ведёт. — Я чертовски ревнивый, а ещё очень придирчивый до цвета посуды, ненавижу сакуру и терпеть не могу, когда мной потакают, — он не даёт Марку и слова сказать, затыкает его поцелуем и на кровать сажает, сверху на его бедра приземляясь. — Пообещай, что я не пожалею, — его тон становится серьёзным, а руки сжимают чужие плечи.       — Не пожалеешь, Донхёк.       Марк приближается медленно, горячим дыханием сначала касается чужих губ, а потом целует. Сначала поцелуй выходит нежным, настолько трепетным, что внутри бабочки порхают у обоих, и в грудной клетке приятно покалывает. Донхёк пальцами зарывается в мокрые волосы и в поцелуй стонет, когда чужой язык чувствует на своем. Марк целует горячо, пылко, не давая и секунды на то, чтобы сделать вдох. Его руки по всему телу Донхёка блуждают, талию очерчивают, под футболку лезут и ребра щекочут лёгкими касаниями.       Донхёку жарко от чужих касаний. Он с себя футболку тянет, а следом Марка утягивает. Он мажет губами от мочки уха до ключиц, оставляя отметины. Ему нравится, как Марк сжимает его бедра, как тихо стонет от его действий. Улыбка появляется от своих действий, от осознания, что он заставляет Марка стонать.       Донхёк толкает парня на постель и сверху нависает, прокладывая вниз дорожку из поцелуев. Он цепляет шорты с боксерами и тянет вниз, высвобождая член. Вперёд тянется к головке, из которой сочится предэякулят, и языком мажет. Марк низко стонет, но глаз не отводит. Донхёк оставляет поцелуи по всей длине и затем заглатывает почти до середины, языком проходится вновь, приподнимая голову. Марк зарывается рукой в его волосы, сам направляет. Донхёк слышит, как тот напряжённо дышит сквозь зубы и стонет утробно, когда он глубже опускается и щёки втягивает, создавая вакуум. Он проделывает ещё несколько раз так, чувствует, как Марк под ним начинает нервно дёргаться, и отстраняется с характерным звуком.       Марк за волосы его на себя тянет и жадно целует, вылизывает рот, отчего Донхёк чуть ли себе в штаны не спускает. Он сам отстраняется и вниз руку под кровать опускает, доставая нужную коробку. Выуживает всё необходимое, кидает рядом и вновь седлает чужие бёдра, создавая трение. Донхёк стонет громче, когда Марк его в себя вжимает и поддаётся навстречу. Одежда всё ещё мешает, но Донхёк чувстует, что и от этого готов кончить.       — Чёрт, будь осторожен, — просит он у Марка, когда тот над ним нависает и разводит ноги.       Ли вновь его целует, медленно опускается к шее, оставляет новый бутон из красных пятен. Спускается вниз, кусает ключицы, выбивая этим воздух из лёгких Донхёка, и сосок один целует, а потом прикусывает. Донхёк старается быть как можно тише, но выходит плохо, когда Марк пальцы сгибает и по простате вновь попадает.       — Марк, мне надо перевернуться.       С характерным звуком пальцы выходит из него в тот момент, когда Марк оставляет очередной засос на внутренней стороне бедра парня, отчего Донхёк сжимается и губу сильнее кусает. Ему требуется секунд пятнадцать, чтобы лечь удобно для них двоих. Он прячет свои глаза в изгибе локтя, а стоны глушит в подушке. Марк входит постепенно, начинает двигаться медленно, но переходит в быстрый темп, резко толкается, отчего угол меняется, и он каждый раз бьёт в нужное место. Донхёк хрипит от того, что звёзды перед глазами летают, от рук Марка, которые крепко за бедра его сжимают. Он чувствует, что уже на пределе и толкается назад, сжимаясь. Уши приятно ласкает чужой низкий стон, а позже на ягодице ощущается горячий след шлепка ладонью за его шалость.       Марк тянет его на себя, толкается резко вперёд, и Донхёк громко вскрикивает. Он чувствует чужие пальцы на собственном члене, откидывает голову на плечо сзади и глаза прикрывает. Марк делает несколько движений рукой, и Донхёк наконец изливается себе на живот.       Они лежат в приятной тишине, выравнивая собственное дыхание. Марк держит чужую руку в своей и пальцем гладит запястье. Донхёк лениво поворачивает голову и смотрит на часы. Тут же улыбка трогает его губы, и он двигается ближе к горячему телу, ложась на грудь. Он слышит, как быстро бьётся чужое сердце, и чувствует приятный массаж голову тонкими пальцами.       — С днём рождения, мой парень, — Марк оставляет короткий поцелуй на макушке и обнимает рыжего парня за плечи.       Донхёк засыпает под ровные вдохи и выдохи, приятное поглаживание по спине, с улыбкой на губах. Ночью он проснётся от жаркого дыхания в шею и того, что дышать трудно от чужой руки поперёк талии. Марк сильнее прижмется, когда Донхёк лицом к нему развернётся, и оставит поцелуй на лбу. Он улыбки сдержать не сможет, поцелует парня в уголок губ и тихо засмеется от того, как тот во сне что-то проговорит и сильнее его прижмет.       — Люблю тебя, мой парень.