Звезды и иней

      — Ты постарел.       В гулкой тишине пещер малейшие звуки странно искажаются — стук осыпающихся камней, скрежет колёс старой вагонетки, скрип покачивающегося фонаря… Но дело как раз в том, что здесь ничего подобного нет. Среди пыльных руин древней цивилизации не осталось ничего, что могло бы нарушить вечный покой. Разве что, кто-то извне мог бы…       Кто-то. Например, человек. Например, он сам.       Дайнслейф произносит эти слова, но сам в них не уверен. Потому что в тусклом свете факела лицо Пьеро, — так он себя нынче именует, — тоже искажается. Накладываются ненужные тени, пролегают под глазами круги, рот то делается тоньше, то неприлично растягивается. А может быть, Пьеро просто улыбается ему так.       Приветствует, заложив руки за спину — нечистый жест. Искренности в нем ни на грош.       Дайнслейф и не рассчитывал ни на какую искренность.       «Ты постарел».       Так он сказал. И черт его знает, насмешка это или констатация факта. Или полная глупость. Внешне в Пьеро мало что изменилось, а вот в душе — наверняка.       — А ты все такой же, — говорит он.       — Какой? — хмурит брови Дайнслейф.       — Колючий.       Может быть, хочется сказать ему. Ну и что с того? Неужто ты думал, будто к тебе бросятся на шею с объятиями?       На самом деле это бы и случилось, вероятно. Случилось бы, несмотря на то, как все запутано. Несмотря на ту тень, что некогда пролегала между ними. У Дайнслейфа слишком мало людей, которым он мог бы открыться до конца. Даже те из них, достойнейшие, те, кто снискал его доверие и завязал с ним дружбу — до чего же многое они не знают.       А Пьеро, — что за дурное имя, — с ним никогда дружбы не водил. Имеется в виду, дружбы чистейшей. Такой, какую воспевают потом в легендах.       — Назад, — бросает он, замечая чужое движение.       — Ты меня боишься, Дайнслейф? Боишься какого-то ничтожного мудреца?       Способен ли венец истинной мудрости воссиять над головой этого человека вновь? Способно ли всё здесь происходящее кончиться миром? Сумеречный Меч не имеет ни малейшего понятия.       — Идём со мной. Впереди лежит конец твоим бесконечным скитаниям.       Но впереди нет ничего. Холодная гулкая пустота. Дайнслейф, добравшийся сюда через один из ходов Ордена Бездны, знает. Знает всё.       — Конец уже случился, — отвечает он. — Давным-давно. Время вспять не повернёшь. Месть удовлетворения не принесёт. А ты утратил свою мудрость, когда связался с Ней…       — Ты категоричен. Совсем как пятьсот лет назад. Ты не меняешься. Почему?       — Что за глупый вопрос, — усмехается Дайнслейф, краем глаза продолжая наблюдать. Уворачивается от потянувшейся было к нему руки. Снова и снова, и ещё раз.       — Я изменился, — вздыхает он. — Просто ты не видишь.       Пьеро многого не видит — и хорошо, потому что иначе было бы куда сложнее противостоять собственному сердцу.       Дайн думал, что никогда уже его не встретит.       Дайн думал, что…       — Нет, — хрипло шепчет Пьеро. — Не говори такого тому, кто знает тебя столь давно.       Тому, кто под словом «знать» подразумевает не совсем те вещи, о которых высказывается большинство. Дело в том, что Пьеро узнавал его долго. Методично. По крупинкам и по сантиметрам. Пьеро утащил его к себе в любовники, когда он только-только получил титул Сумеречного Меча.       — Почему ты не пойдёшь со мной? — спрашивает он.       Дайнслейф колеблется — стоит ли объяснять?       В конце концов, он решает, что все же не стоит. По крайней мере, вываливать всю подноготную неразумно.       — Я кое-кого встретил.       — Понимаю, — кивает Пьеро.       Ничего он не понимает. Ему досадно, что он зря приложил столько усилий. В то же время у Пьеро никогда рука не поднимется на того, кто ему столь близок, кто, как ему кажется, на него похож.       А между тем они совершенно разные — теперь. До того разные, что это порождает в сердце Дайнслейфа ненависть. Но она спрятана под куполом давно забытых чувств. Которые будто бы вспыхивают с новой силой, как последний остывающий уголёк — когда Пьеро берет его за подбородок.       — Поцелуй меня, прежде чем я уйду.       — Если сделаю это — не уверен, что будет так, как ты сказал.       — Есть только один способ проверить, — усмехается он.       На чужом сердце отпечаток морозной ладони. Остальное — так, ничтожная игра, не иначе.       — Я тебя ненавижу, — раздосадованный своим открытием, шелестит он. — Так ненавижу…       То, что было в Каэнри’ах — осталось в Каэнри’ах. Но Пьеро не забудешь и из сердца не вырвешь. Даже не заменишь ничем и никем.       Он только стал тогда Сумеречным Мечом. Он поддался. А ещё было…       — Почему ты их не остановил? Почему ты не смог? — спрашивает он, сжав кулак. — Почему они сделали то… что сделали?       — Позволь мне объяснить.       Пьеро прищуривается — как будто бы ласково. Но поджатые губы выдают его. Он сдерживает ответную запоздалую дрожь.       — Позволь мне, прошу.