Звезды и иней

      У них всё, бывало, начиналось с этого. Позволь мне объяснить. Пьеро столько раз уж проговаривал эту фразу, что ей впору было бы стать этаким триггером. Произносишь — и Дайнслейф встаёт на колени. Потому что знает, какое объяснение ему приготовил мудрец. Тот, кто стоял у трона и был ближе к династии, чем какой-то Сумеречный Меч. Здесь Пьеро его давно обскакал — и примерно тогда же заявил свои права на его тело и душу. Мы не должны, сказал тогда Дайнслейф — из чисто прагматичного нежелания очернять себя. Позволь мне объяснить, ответил Пьеро. И было много разговоров о небе, о звёздах, которые под землей не разглядишь. А потом они разделили ложе.       Позволь мне объяснить.       Ныне эта фраза порождает внутри только гнев, но не слепой — потому что он теперь в курсе, каким будет следующий ход. Это бесценное знание — скорее оружие, которым можно попытаться отбиться. И всё-таки Дайнслейф не уверен.       — Нет! — срывается он. — Что нового ты можешь мне раскрыть? Думаешь, я не пытался дойти до истины?       Кажется, первый удар тоже остаётся за ним. Его захудалый лагерёк среди руин — прямо у них под ногами. Жалкое подобие места для ночлега, полусгнившая солома, ветки редких кустарников. Камни, впивающиеся в бока.       Они сцепляются, как два рассерженных кота. Валятся, слышен треск переломившегося сучка. Дайнслейф срывает с Педролино маску — он надеется сорвать ту фальшивую личину. А может быть, хочет лишь верить в то, что она фальшивая. Что изменилось за пятьсот лет? Что…       — Я ненавижу тебя, — повторяет он. В его прежде холодных глазах горит ярость.       — Дайнслейф…       Взгляд Пьеро отдаёт голубым огнём. От него хочется либо сбежать, либо драться до последнего, ломая когти. Только у Дайнслейфа уже и когтей не осталось. А ещё он боится, в глубине души боится сильнее всего того, что эрозия всё ж таки затронула воспоминания о Пьеро. И поэтому все происходит так, как происходит.       — Дайнслейф… — повторяет он своими нечистыми губами. И рукой зарывается ему в волосы, поглаживает по щеке. Его собственное лицо даже не обезображено проклятием. Оно такое же, каким было пятьсот лет назад. Такое же, каким его удалось запомнить.       — Может быть, ты и пытался что-то узнать, но… Едва ли преуспел, я прав? Даже то, что ты уже знал, тобой теперь забыто.       — Нет, — качает он головой. — Откуда тебе?..       Глупый вопрос. Хотя бы потому что Пьеро — такая же жертва проклятия. Возможно, в его памяти тоже давным-давно выросла чёрная дыра, ненасытно поглощающая все ценное и важное.       Дайнслейф стискивает в пальцах воротник его шубы.       Ладонь Пьеро у него на щеке едва холодит кожу. Приятно чувствовать её после жара гнева.       — Напрасно было считать, будто я уже не имею над тобой власти.       — Чего ты хочешь? — хрипло спрашивает он. Пьеро прижат его весом к камню, но Дайнслейф чувствует себя куда более уязвимым по сравнению с ним.       Первый Фатуи смеётся.       Фатуи… Когда-то он был мудрецом. Из мудреца — в шута, пляшущего под дудку обитающего в Снежной Архонта.       — Не я. Дело в том, чего хочешь ты, Дайнслейф. Правды? Я могу открыть тебе её — если ты откроешь мне себя. Как раньше. Ты до сих пор восхищаешь меня.       Этот жар в груди, это чувство — когда язык липнет к нёбу, потому что во рту не осталось ни капли. Здесь, глубоко под землей, не может быть так. Значит, во всем виноват он сам — и его разум.       Ему трудно дышать. Казалось, что-то иссушает изнутри со стремительной скоростью. Казалось, Дайнслейф стал чашей, а Пьеро испил из неё до дна.       — Хорошо, что я пошёл за тобой.       Нет, плохо. Плохо, плохо, плохо.       Как же плохо…       Или хорошо.       «Я был ещё молод, когда…»       Он выпутывается из одежд наполовину, неохотно, хотя его будто пожирает огонь. Чувствует мягкость мехового воротника под лопатками. Шуба Предвестника.       Он дышит неровно, как загнанный зверь, и ворочается на этой самой обманчивой мягкости. Им владеет болезненный, лихорадочный бред и в этом бреду всё как раньше, пятьсот лет назад. В этом бреду они лежат на мягкой постели и Пьеро, питающий слабость к молодым сильным телам, ласкает его ртом.       Как непривычно.       «Раньше мне казалось, что позиции зависят от возраста и статуса. Чего я никак не ждал — так это тепла его глотки на своём члене. Я не ждал, что меня будут ублажать…»       Бледное пламя на дне чужих глаз никогда не гаснет. Дайнслейфу кажется, что достаточно руку протянуть — и обожжешься. Но он уже будто покрыт волдырями, как катавшийся в агонии по раскалённым углям человек.       Пьеро дразнит его кончиком языка, едва опустив веки. Снова берет глубже, нажимая большими пальцами на проступающие тазовые косточки. А Дайнслейф не может и двинуться. Ни единым жестом не выражает несогласия. Потому что на самом деле он согласен и ещё как.       «На самом деле он хочет меня всего. Ему как обычно мало. Он обгладывает меня, точно кость…»       И ему это нравится.       — Мы пытались пробиться сквозь завесу лжи, — говорит Пьеро, касаясь губами вспухшей венки. Перекатывает во рту вязкий шарик из слюны и смазки. — Но это было ошибкой.       — Завесу лжи…       — Да. Так я помню.       «Ты хочешь этого, не так ли? Ты хочешь всю рыбку целиком, пары кусочков да хвоста тебе мало».       — Я люблю трогать тебя. Смятение и печаль — вот что прекрасно на твоём лице.       Дайнслейф стонет сквозь стиснутые зубы — звук получается дурной, полупридушенный, отдающий болью. Боль эта разрывается внутри черепной коробки, контрастируя с удовольствием, которого он давно не испытывал. Возможно, удовольствие — это и есть боль.       Он комкает пальцами край шинели под собой, прокручивая в голову эту мысль снова и снова.       — Я хочу зайти дальше, — предупреждает Пьеро, поглаживая его по животу.       — Как угодно, — отвечает Дайнслейф, слизывая с жадностью его слюну с влажных от поцелуя губ.