Рассвет нашей жизни

«Знакомый голос», — отстранённо думает Цзян Чэн, минуя раскрытые настежь двери игорного дома, и останавливается как громом поражённый. Главе клана Цзян потребовался не один месяц, чтобы уверить себя в том, что это была галлюцинация. Дивное видение затуманенного болью и взбудораженного лихорадкой разума, призванное скрасить последние минуты его жизни, — так ему казалось. И вот сейчас, когда в голове у него совершенно ясно, он вновь слышит этот голос. Его звучание, чистое, выразительное, как журчание горного ручья, заставляет Цзян Ваньиня начисто забыть о демоне, сбежавшем из Пустынной Бездны несколько недель назад и укрывшемся на территории клана Юньмэн Цзян. Безрезультатность затянувшихся поисков тревожит простое население, смущает местных заклинателей и нервирует Цзян Чэна, у которого с его вспыльчивым нравом и без того хватает поводов для раздражения. Обязанности главы клана. Ноги сами несут его в игорный дом. Переступая через порог под недоуменный шёпот своих сопровождающих, он слегка вытягивает шею и глядит поверх голов сгрудившихся в центре помещения посетителей. При виде тяжёлых шоколадных локонов, переливающихся на свету тёплыми коричневыми оттенками, у него моментально пересыхает во рту. Прелестная незнакомка, стоящая посреди толпы, медленно поворачивает голову, бросая взгляд через плечо за спину. Их глаза встречаются, и Цзян Ваньиню кажется, что выражение на её лице неуловимо меняется. Впрочем, спустя несколько мгновений её губы вновь изгибаются в хитрой усмешке. «Снимай! Снимай! Снимай!» — раздаётся всё громче и громче подхваченный толпой крик играющих в кости. Перехватывая их жадные, возбуждённые взгляды на девушку, Цзян Чэн передёргивает плечами от отвращения и, замечая краем глаза, как скользит по хрупким белым плечам полупрозрачная накидка, раздражённо срывает с плеч собственную. Он идёт через толпу, глядя на неё так презрительно и холодно, что собравшиеся сами расступаются перед ним. Едва девичья накидка касается пола, как Цзян Ваньинь накидывает на плечи красавицы свою. Толпа разочарованно гудит и пристально всматривается в лицо нарушителя всеобщего веселья. В глазах у некоторых посетителей мелькает узнавание, и глава Цзян, услышав зазмеившиеся между ними шепотки, снова вынуждает собравшихся умолкнуть ещё одним убийственным взглядом. Поворчав с минуту, игроки возвращаются к игре, а часть зевак нехотя устремляется к выходу. — Это вы, — выдыхает Цзян Чэн, бессознательно задерживая руки на плечах девушки дольше, чем следует. — Это я, — игриво вторит ему она, и её очаровательная, волнующая улыбка вызывает у Цзян Ваньиня предчувствие беды, пусть в своё время эта незнакомка спасла ему жизнь. Лёжа на полу в центральном павильоне захваченной Пристани Лотоса, он чувствовал, что был на волосок от гибели. Избитый до полусмерти, Цзян Чэн ещё мог шевелиться, правда, даже самое незначительное, ничтожное движение отзывалось во всём теле жгучей болью, противостоять которой не могли ни рассудок, ни воля, ни золотое ядро. Последнего, кстати, он почти не чувствовал, таким оно стало слабым от удара Сжигающего ядра Вэнь Чжулю. Цзян Ваньинь отказывался признавать, что этот удар попросту лишил его золотого ядра. От повреждений, нанесённых духу и телу, Цзян Чэн мог легко умереть. Золотое ядро ему позднее отдал шисюн, зато искру жизни в нём поддержала она. Пянь Жань (теперь он знает, как её зовут) помогла юному главе Цзян дотянуть до операции, поделившись с ним своей духовной энергией. То была диковинная энергия: он получил её совсем немного, но внезапно почувствовал, что у него есть все шансы пережить происходящее. Диковинным был и способ передачи этой энергии — как древние сказания, из уст в уста. Цзян Ваньиню и по сей день слабо верится в случившееся, только вот у него нет оснований не верить имеющимся обрывкам воспоминаний, тем более таким ярким, пленительным. Пянь Жань определённо не может быть человеком. Не может она быть и заклинателем, достигшим небывалых высот в самосовершенствовании. Она ведь ни капли не старается, бродит целыми днями по городу, ища развлечений и утешаясь хорошим вином. Прямо как Вэй Усянь после возвращения из проклятых мест. С той лишь разницей, что шисюн замкнулся в себе, утратил былую оптимистичность, тогда как Пянь Жань, напротив, изо дня в день демонстрирует приподнятое состояние духа и несерьёзный настрой. Пожалуй, её выдают глаза. Как бы ни улыбались её губы, как бы ни хмурились её брови, взгляд её не выражает ничего. Хотя неизменно язвительный, с лёгким налётом циничности тон Пянь Жань раздражает Цзян Чэна до зубного скрипа, он всё равно продолжает её навещать. Зачастую ему не удаётся застать её дома, и тогда он, сам не зная почему, отправляется её искать. Видно, правду говорят: когда долго смотришь в пропасть, пропасть начинает смотреть на тебя. Глава Цзян желает заполнить пустоту в её душе и даже больше — он смеет надеяться, что и его душа, разворошённая ветром войны, тоже станет полнее. Этим вечером он обнаруживает её на крыше одного из постоялых дворов. Пянь Жань дремлет, уронив голову на руку, и недовольно бормочет, когда Цзян Чэн аккуратно вынимает кувшинчик с недопитым вином, готовый выскользнуть из её расслабленных пальцев. Она беспокойно ворочается и, цепляясь освободившейся рукой за его накидку, придвигается ближе к нему. Ощущая, как Пянь Жань льнёт к его боку всем телом и кладёт голову ему на плечо, Цзян Ваньинь каменеет и, крепко зажмуриваясь, напоминает себе дышать. Сердце заходится в груди, лёгкие судорожно сжимаются, выталкивая только что поступивший воздух наружу. Дыша часто, неглубоко и прерывисто, как на поле боя, глава Цзян чувствует себя смешным. Взволнованный, растерянный, смущённый, он чувствует себя живым. Пянь Жань слегка хмурится и ёрзает, стараясь устроиться поудобнее. Кончики её пальцев скользят по его груди, отчего у Цзян Чэна голова идёт кругом и лёгкие абсолютно слипаются. Он аккуратно берёт её за запястье, желая убрать её руку и вернуть себе самообладание, как вдруг глаза Пянь Жань приоткрываются. — Что вы здесь делаете, глава Цзян? — мурлычет она, улыбаясь сладко и в то же время как будто немного устало. — Честное слово, я крайне польщена вашим вниманием, но не тратьте время напрасно: я не смогу вас полюбить, как бы мне ни хотелось этого. — Вам… вам бы хотелось? — спрашивает Цзян Чэн, с трудом разлепляя губы и чувствуя себя круглым дураком, ведь её последние слова волнуют его сильнее, чем предшествовавший им отказ. — У меня нет нити любви, — продолжает Пянь Жань словно в забытьи. — Я отдала её человеку, которого любила, и потеряла её вместе с ним много лет назад. — Нить любви можно вырастить заново, — выпаливает Цзян Ваньинь и тут же больно прикусывает себе язык. Что за упорство в таком вопросе? Какая непристойная дерзость! — И зачем вам тратить столько сил на демона? Вместо того, чтобы поймать меня, вы добровольно заперлись в моей ловушке… Я всего лишь развлекалась, глава Цзян. Сами понимаете, я не могу иначе… Разумеется, Цзян Чэн понимает, однако принимать опять отказывается. Сердце снова влечёт его не туда. В шестнадцать лет он засматривался на талантливую целительницу из клана Вэнь, которая, как и он, прибыла в Облачные Глубины на обучение. Вероятно, в конце концов он бы сумел обратить на себя её внимание, но стремительно развязавшаяся и набравшая обороты война развела их по разным сторонам, где они так и остались. Где она и погибла. Цзян Ваньинь не вполне уверен, что предотвратить её смерть было в его силах (она так упрямо хранила преданность враждебному клану), и тем не менее все эти годы его не покидает чувство вины. Он ведь уже тогда стоял во главе одного из четырёх великих кланов. Дипломатия дипломатией, а всё-таки его слова имели больший вес, чем он полагал. На сей раз он столкнулся с демоном. Причём, скорее всего, с тем демоном, чьи поиски ему в конечном счёте пришлось возглавить самому. Кто станет подозревать Пянь Жань, когда её внешний облик столь неотразим? Если даже и возникнут подозрения, кто станет копать глубже и доносить на такую красавицу? Цзян Чэн и сам должен признаться, что не стал бы. Поддался её чарам, не выдержал, не устоял. Пянь Жань — тот демон, чьё появление в землях его клана так действовало ему на нервы в последнее время, и вместе с тем она та, кому он обязан жизнью. Та, чей образ столь живо и чётко отпечатался в его памяти. Пускай Цзян Чэн впервые встретился с ней в окружении того же самого врага, факт её демонической сущности может послужить ей неплохим оправданием. Одиноким демонам обыкновенно нет дела до человеческих распрей. Иногда от скуки они действительно подливают масла в огонь; личная заинтересованность в этом обнаруживается у них значительно реже. Пянь Жань же изначально стремилась показать, что в своей жизни нацелена срывать только цветы удовольствия. Зато её отстранённый, почти безразличный взгляд подсказывал Цзян Ваньиню, что так было не всегда, и теперь он знает наверняка: её душа не пуста. Её душа заполнена болью. Он помогает ей добраться до дома и жалеет, что не может остаться, чтобы охранять её беспокойный, чуткий сон до утра. — Вы отняли у меня моё снотворное, — бормочет она, падая на кровать, и требовательно вытягивает руку. — Верните мне вино, глава Цзян, и будьте спокойны. — Вы не будете возражать, если я разыщу вас завтра? — не то спрашивает, не то ставит её перед фактом Цзян Чэн и, чувствуя себя неловко, торопливо протягивает ей кувшинчик с оставшимся вином. — Вам каждый раз приходится меня искать, — Пянь Жань задумчиво касается кончиками пальцев холодного горлышка и внезапно роняет руку. — А я почему-то каждый раз позволяю себя находить. Она опускает глаза и вся подбирается, слушая свои мысли, ненадолго уходя в себя. Пауза затягивается, и замеревший в напряжённом ожидании, буквально затаивший дыхание Цзян Чэн самому себе кажется нелепым; раздосадованный, он уже собирается поставить кувшинчик с вином на пол и уйти, как вдруг Пянь Жань, встрепенувшись, поднимает на него взгляд: — Возможно, завтра вечером я буду ждать вас здесь, глава Цзян. Вы знаете, у меня есть отличнейший чай, который я берегу для самых дорогих гостей и который я не заваривала много-много лет… От растерянности Цзян Ваньинь даже приоткрывает рот. Вместо того, чтобы, следуя этикету, ответить на приглашение, он дёргает головой в подобии кивка и сам отпивает немного вина. Пянь Жань тихо, почти беззвучно смеётся, глядя на него со странной, глубокой и в то же время светлой печалью. Цзян Чэн терпеть не может чувствовать себя смешным, однако раздражение, смешиваясь с тлеющим пеплом надежды, образует причудливую комбинацию, заглушающую вспышку гнева и направляющую его эмоции в иное русло. Выходя из дома Пянь Жань, глава Цзян ловит себя на том, что с нетерпением ждёт их завтрашней встречи. Быть может, первой нормальной встречи с того дня, как он увидел её впервые. Солнце опустилось за горизонт, и наступающая ночь уже накинула на город сумеречный покров; впрочем, нежные розовые и оранжевые оттенки ещё не сошли с дальнего края неба. Вставая на меч и рассеянно глядя вперёд, Цзян Чэн мимоходом отмечает, что закат — это рассвет наоборот. А рассвет — это только начало.