Шепот, надписи, цветы и рисунки

Это странно — разговаривать с кем-то, кто умер и никогда тебя не услышит. Но у Се Ляня много странностей, что ему еще одна. И он думает: если у этого драгоценного призрака не было имени и семьи, если его возлюбленная не знала о нем, значит, — очень может быть, что — о нем никто больше не помнит. «Спасибо тебе, Умин», — шепчет Се Лянь каждое утро, просыпаясь. — «Я всегда буду помнить тебя. Спасибо, что ты был так добр ко мне, когда я вовсе этого не заслуживал. Я всегда буду это помнить»

***

Это странно — сооружать святилище кому-то, кто даже не бог. (Но Се Лянь — бог, и что он сделал хорошего?) Се Лянь оставляет в дупле старого дуба табличку с надписью, неловкий набросок портрета и белый цветок. (Если бы он мог не вспоминать при этом о цветке, который растоптал, — впрочем, хранить эту боль тоже кажется правильным). Он хотел бы остаться, построить себе дом неподалеку и приносить новые цветы день за днем. Но каждый из его домов рушится, и Се Лянь должен странствовать. (Заменяя цветы, пришлось бы выбросить старые — как он мог сделать это еще раз?)

***

Святилище появляется в каждом лесу, сквозь который Се Лянь проходит. Это все, что у него есть — шепот, надписи, цветы и рисунки; силуэт и голос в воспоминаниях; вес проклятых канг на шее и на лодыжке, взятых добровольно. Если какая-то часть безымянного призрака может существовать в этом мире хотя бы так, Се Лянь сохранит это. (В конце концов, именно Се Лянь должен был погибнуть в заливе Лан-эр). (В конце концов, именно Се Лянь теперь понимает, что был важен другому человеку — пусть толком его и не знал. Драгоценный безымянный призрак, наверное, никогда не переставал чувствовать себя одиноким.) *** — Спасибо тебе. Спасибо тебе и прости меня, — повторяет Се Лянь снова; за годы он повторил это столько раз, что сбился со счета. Он прижимается губами к лепесткам цветка. Вокруг алая листва мерцает в солнечных лучах; кленовая, что-то это символизировало давным-давно, во времена Сяньлэ, но он совсем не помнит. — Нечего прощать. — голос тихий, неуверенный и в нем звучит невыносимая нежность. Он добавляет: — Ваше высочество. Се Лянь замирает и боится обернуться. Он слышал этот голос всего несколько дней за много десятилетий жизни, но он узнает его где угодно. Узнает эти интонации — бережность и уважение; и Умин всегда говорил с ним так, словно вкладывал в слова себя без остатка, всегда ждал ответа так, словно это значило для него целый мир. — Я искал вас, Ваше Высочество, и только сейчас смог найти. Вы говорили со мной, — теперь я могу слышать молитвы, наверное, это считалось за одну. Молюсь в ответ, чтобы этот недостойный не расстроил вас своим присутствием. — Какой «недостойный»? — единственное, что выдыхает Се Лянь. А затем сбивает драгоценного безымянного призрака с ног, обнимает и рыдает, рыдает, рыдает, в алую мантию и чернильные волосы. Он даже не сразу замечает, что на Умине нет маски. И тянется к лицу — коснуться, почувствовать хоть что-то, все это реально, ему не снится? — Ты настоящий. — шепчет он. Умин улыбается, но и в его глазах слезы. (Какая красивая улыбка; этому юноше вовсе незачем было прятать лицо). — Умин, мой Умин, ты вернулся. Но как, после рассеивания никто не возвращается, почему ты… — Ваше Высочество, разве я мог оставить вас одного. Почти прозрачная серебристая бабочка кружится вокруг них, пока они сидят на земле обнявшись, и опускается на макушку Се Ляня. (Бабочки, клены, что-то у них было общее, что-то из книг про метафоры в поэзии и искусстве, почему он не может вспомнить).