Неизвестная переменная

Иногда Эвелин ловила себя на мысли, что время для нее текло иначе. Для других — чередой летних огненных бурь и скудных урожаев, борьбой за последние работающие аппараты, за жизни рожденных в неблагоприятных условиях для людей, детей. Для нее — тихим, неумолимым отступлением ее рода. На руках Эвелин умирали колонисты. От болезней, травм и старости. А она продолжала жить. Она пережила Рокси и Дэнни, Тома и Джейкоба, она хоронила их детей. Она провожала каждого, и с каждым в землю уходил кусочек ее прошлого: запах кофе, мелодия старой песни, понятие «Рождество». А она продолжала жить. Как и предрекал Дэвид. Возраст она ощущала на другом уровне. Она становилась медлительной и слабела. Но в зеркале на нее смотрела все та же Эвелин, тридцатипятилетняя, запуганная, сбежавшая от лаборатории опытов, прошлого и корпорации. Ее дети росли среди детей мутантов. Они учились вместе, срастались в единое племя, чей язык был беден для описания чувств, но точен для описания устройств и геномов. На ее глазах ее дети взрослели, крепли, заводили семьи и своих детей. Новое поколение от нее и еще функционирующей матки оказалось устойчивее к жизни на Антее. Они жили дольше, хоть и взрослели быстрее, они наследовали скорость нервных импульсов от своих нечеловеческих прародителей. На глазах тающего человечества они создавали новый мир под открытым небом, снисходительно неведываясь в гости к их братьям по крови. Великодушно делились созданными ими благами, но отгораживались. Неосознанно просто потому, что люди — были их прошлым. Уолтер и Дэвид были их богами-титанами, создателями и законом. А Эвелин — мифом. Живой праматерью. К ней приходили прикоснуться, как к реликвии, спрашивали о «старом мире» с любопытством археологов. Однажды ночью, глядя на мерцающие звезды над куполом, Эвелин сказала Уолтеру: — Я стала для них сказкой на ночь. Историей о хрупких, странных существах, которые когда-то летали к звездам, но не смогли пережить самих себя. — Ты их начало, — ответил он, его голос был единственной константой в меняющемся мире. — Счастлива ли ты, Эвелин? Она улыбнулась и нашла его руку. Теплую, как ей нравилось. Он всегда подстраивался под нее, он был ее стражем, слугой и повелителем. И она уже давно доверилась ему полностью. Синтеты берегли ее как зеницу ока. Для них она также стала символом, который хочется сохранить в живых подольше. Они будто поспорили со Всевышним на нее, стараясь оберегать от всего. Вначале это раздражало, потом Эвелин привыкла. Номинальная королева и пленница амбиций двух искусственных разумов. Дэвид нашел, как воздействовать на ее уже измененный геном, чтобы продлевать ее и так, казалось бы, бесконечную жизнь. Будто они боялись остаться без ниточки, связывающих их с прошлым. — Ты задаешь этот вопрос, Уолтер, каждые десять лет, — улыбнулась Эвелин и протянула руку к звездам. — И ты каждый раз отвечаешь на него по-разному, — ответил Уолтер и погладил ее руку. — Я размышляю над человеческой психикой, и до сих пор не понимаю вас до конца. — В этом скоро не будет необходимости. И да, Уолтер, я счастлива. Просто так. Не знаю почему. *** Сиреневый рассвет накрывает площадь перед самым высоким зданием в центре множества каменных полукруглых строений, расположенных причудливым порядком будто рукава вокруг центра спиральной галактики. Но и площадь, и улицы, и даже крыши домов были покрыты цветущими невысокими растениями. На просторную, покрытую мягкой травой площадью пребывало все больше жителей. Они старались занять место ближе к центральной дороге — единственному серому каменному пути, который смотрелся провалом или дырой на фоне цветущего великолепия. Жители в простой серой одежде из мутировавшего льна усаживались на траву, дети бегает кругами и играют, иные сидели так же чинно и то и дело поглядывают на массивные двери высотного здания. Сиреневые лучи касаются ворот, и те отворяются, жители подскакивают в нетерпении, переминаются с ноги на ногу, смотрят в ожидании в темноту здания. Жители подскакивают и несут к ступеням каменного здания цветы, ткани, красивые поделки, драгоценные камушки. Дань уважения, благодарности и почтения. Они оставляют подарки у ступеней здания и возвращаются на площадь, на этот раз выстроившись в две толпы вдоль каменной дорожки, ведущей из здания. И вмиг, когда прямые лучи проникают в темный проем здания, взорам собравшихся является невысокая худощавая женщина в белоснежной одежде с седыми волосами, заплетенными в длинную косу, которая словно фата лежит на спине. Ее лицо с бледной, почти прозрачной кожей не выдает ее возраста. Морщины на ее лице едва заметны, а вот глаза словно обесцвечены и едва живые. Женщину ведут под руки двое мужчин, похожих, как братья-близнецы. Спустив ее по ступенькам, проводники отступают. И женщина идет сама. Толпа возбужденно шепчется, тянет руки к женщине. — Великая Мать! — то и дело раздаются благоговейные возгласы. И она идет медленно, будто почти не нет сил, но смотрит уверенно и приветливо улыбается. По очереди один за другим жители стараются коснуться ее плеч, рук, одежд. Она идет, расставив руки немного вперед с открытыми ладонями и позволяя коснуться себя и касаясь встречных людей. Но людей ли? Цвет их лиц серо-металлический, глаза рыжие, волосы короткие, жесткие. — Будьте добры друг к другу и природе, стремитесь к знаниям, станьте хозяевами вселенной и превратите ее в прекрасный сад, населенный жизнью, — говорит она свою заповедь. — И помните, каждое существо имеет право на жизнь. Поэтому не спешите прерывать чью-либо жизнь, какой бы силой ни обладали вы сами. Но и не позволяйте другим стать угрозой для вас. Дети мои, найдите свободу и счастье. И помните, я люблю вас и всегда буду любить вас. Даже после моей смерти моя любовь к вам не иссякнет. Шествие по площади заканчивается там же, где началось, ворота закрываются, скрывая Великую Мать от народа. И, пошумев, толпа расходится. Они преисполнены вдохновения и благоговейного трепета. В их логичную привычную жизнь только что вторглась живая легенда. Прародительница их всех. И если повезет, то и в следующем году она почтит их своим присутствием. А внутри, в высеченном в скале здании женщина оперлась о руки двух державших ее синтетов. Бессмертных разумных существ, которых когда-то создали люди, и пережившие всех их. — Эвелин, как себя чувствуешь? — спросил ее один из них, а второй подхватил под локоть, будто боялся, что она упадет. — Спасибо, Дэвид, — слабым голосом произнесла она. — Я в порядке. Уолтер, не волнуйся, я не упаду. Они входят в лифт и поднимаются под самый купол, откуда открывается вид на площадь с одной стороны, круглыми домиками-юртами с другой, а с третьей — огромными металлическими створками спрятанного в песке космодрома. Второй диск солнца выглядывает вследом за братом, и на миг женщина закрывает глаза. Открыв их, она тянется к собственному отражению в окне и касается пальцами лица. — Когда я умру, хочу, чтобы вы продолжали следовать этой традиции, — говорит она не оборачиваясь. — Мне забальзамировать твое тело и выносить в открытом гробу из хрусталя или предпочитаешь что-то еще более изящное? — произносит тот, кого она называла Дэвидом. — Тут уж вы как-нибудь без меня разбирайтесь, — смеется она и медленно поворачивается к своим сопровождающим. — Как скажешь, моя королева и богиня, — широко улыбается Дэвид. — Тебе пора отдыхать. Уолтер сопроводит тебя, а я приготовлю питательную смесь. Он подходит, становится перед ней на одно колено, берет ее руку и бережно касается губами тыльной стороны ее ладони, осторожно, будто она вся состоит из тончайшего хрусталя. Его взгляд восхищенный, почти фанатичный. — Ты придешь читать мне свои поэмы перед сном? — спрашивает Эвелин. — Кто кроме тебя оценит их, наша драгоценная королева. Новым людям несвойственна сентиментальность. — Ступай, — говорит Эвелин и машет едва заметным движением руки. Дэвид уходит, а Уолтер остается, продолжая молча поддерживать ее под руку. — Куда мы идем, Ваше Величество? Сразу в вашу опочивальню? — Прекращай называть меня так, а то ударю, — усмехается Эвелин. — Ты не сможешь сделать это, моя королева, не последние семьдесят лет, — усмехается он в ответ. — Вы неисправимы... — Она вздыхает и добавляет тихо: зайдем по дороге в их комнату? — Конечно. Пройдя по тусклым холодным коридорам, уставленным вазами с фосфоресцирующими растениями, они сворачивают в неприметную арку и подходят к стене, где залитые в вечность прозрачным составом вроде эпоксидной смолы стоят в ряд фотографии человеческих лиц. — Грустно осознавать, что все существа моего вида мертвы. — Но ты дала начало новому виду, и ты также часть его. — Иногда проклинаю себя за эту длинную жизнь. — Не стоит, милая. — Уолтер встает позади ее и осторожно кладет руки на ее плечи. — Ты не виновата ни в чем. Она обернулась с легкой улыбкой. — Идем, пока у меня есть силы. Они выходят из комнаты, и Эвелин бросает приветливый взгляд в сторону знакомых лиц, будто знает, что совсем скоро присоединится к ним в другом мире. Мире энергий и информации, мире хаоса атомов.