Неизвестная переменная

Дэни ворвалась в главный купол как ураган. Трудившиеся под светом двух солнц швейные мастерицы повскакивали со своих мест у примитивных ткацких станков. — Итак, внимание! Сегодня у нас будет Праздник Урожая! — объявила она, размахивая руками. — Убирайте станки, освобождайте место! Работа окончена! Эвелин, сопровождавшая Дэни в этой затее, улыбнулась, наблюдая за реакцией женщин. Они трудились здесь с утра, пока не наступит ночь, под естественным светом сквозь купол, чтобы экономить на электричестве. Хорошо, что лен оказался неприхотливым, и удалось наладить хотя бы самое простое ткачество и пошив. Над автоматизацией процесса работали Уолтер с Дэвидом, но новые вещи были нужны уже сейчас. Так что пришлось вспомнить старину: несколько добровольцев прошли ускоренный курс ткацкого ремесла. Вообще, все больше вещей потихоньку устаревало или внезапно ломалось. Медленно, но верно колония откатывалась в подобие средневековья, разбавленное вкраплениями стимпанка. Но будущее было за ними, и они уже чувствовали его приближение в каждой маленькой победе над природными явлениями, с каждой новой постройкой или изобретением. Кевин и Лион прекрасно чувствовали себя в атмосфере и под лучами сдвоенной звезды нового дома, подрастали еще две девочки, их единоутробные сестры Кира и Софи. Правда единоутробные потому что Эйлин была донором яйцеклеток. Дэвид выращивал еще троих эмбрионов. А с ними вместе росли и другие дети колонистов. И смотреть, как легко они приняли различия друг друга было удивительно и отрадно. Один вид, но разные ветки. Эвелин до сих пор иногда не могла поверить, что наконец наступила пора мирного, пусть и трудного существования. Воевать правда больше было не за что, а расплавленные останки «Завета» служили мрачным мемориалом и молчаливым напоминанием о том, чем заканчивается человеческая вражда. Но сегодняшним особенным поводом для радости был сбор первого настоящего урожая «с улицы». Урожая картофеля. Эти клубни меньше всего накапливали радиацию, поэтому их наконец-то можно было употреблять в пищу без страха. Эвелин, глядя на суетящихся колонистов вспомнила, как год за годом они лишались урожая из-за огненных штормов. Пока в этом году не наладили аварийную систему защиты и оповещения бурь. Вечером в самом большом зале, освещенном теперь не только аварийными лампами, но и мягким светом биолюминесцентных культур, царил гул голосов, смеха и суеты детей. Воздух пропитался праздничными запахами: дымка жареных грибных стейков, сладковатый пар от вареного картофеля, и дрожжевой, теплый, невероятно родной запах хлеба. Настоящего, плотного, темного хлеба из первой муки гибридной пшеницы, которая предположительно также будет хорошо чувствовать себя на улице. В центре зала, на перевернутом ящике из-под оборудования, красовался их «шедевр» — огромный, неровный, но невероятно гордый каравай, увенчанный единственной, драгоценной самодельной свечой из растопленного жира и скрученного фитиля. — Не смотрите на эстетику! — провозгласила запыхавшаяся и сияющая Дэни, обнимая за плечи Джейкоба. — Главное, смысл! Мы выжили, мы растем. И сегодня мы это отмечаем! Рокси, заметно округлившаяся, с сияющим лицом сидела на скамье рядом с Мэгги и хихикала. Теннесси рассказывал анекдоты, большинство смеялось. Том стоял рядом с Джудит. Он осторожно, будто боясь спугнуть, держал ее за руку, а она, смеясь, тыкала пальцем в его тарелку, уговаривая попробовать «этот ужасный, но такой чудесный десерт». Верные рыцари Эвелин — солдаты корпорации с запрограммированной психикой как ни странно тоже чувствовали себя неплохо. Кроме того, что они могли выполнить беспрекословно любой приказ Дэвида и Эвелин в любое время дня и ночи, они были как обычные люди. Одинокие, оставшиеся без мужей женщины давно «прибрали их к рукам», чему Эвелин была безмерно рада. По крайней мере, они не стали изгоями, а влились в общественную жизнь. Дети — и обычные, и «особенные» — носились по залу, играя в догонялки. Имми, дочь Дэни и Джейкоба, визжала от восторга. А Кевин и Лион стояли немного в стороне, наблюдая за суетой с типичным аналитическим любопытством. Эвелин сидела на самом дальнем краю стола одна, потягивая чай из чабреца, не решалась подойти ко всем и чувствуя себя странно чужой на этом празднике жизни. Смутная тоска не давала покоя. А еще на нее накатывала сонливость, и она клевала носом. Но уходить не хотелось, и Эвелин просто сидела, поставив локти на стол и подперев руками подбородок. — Можно присесть? — спросил вдруг Дэвид, и Эвелин вздрогнула. — Да, конечно. — Она часто заморгала, отбрасывая сонливость. — Где Рокси? — Увел ее отдыхать, — ответил Дэвид и положил на стол перед Эвелин последний работающий планшет. — Как она себя чувствует? — спросила Эвелин. — Неплохо для беременой женщины, проживающей на Антее, — ответил Дэвид с легкой улыбкой. — Куда подевал Уолтера? — удивилась Эвелин, обведя взглядом постепенно редеющий зал. — Настраивает гидроэлектрогенератор с Кевином, — отозвался Дэвид, включая экран планшета. — О, ты с результатами ежегодного осмотра? — Эвелин оживилась. — Не очень утешительные показатели, Эвелин, — ответил тихо Дэвид. — Мы живем на поверхности двенадцать лет, а здоровье колонистов уже демонстрирует тревожную динамику. Боюсь, мы не сможем оградить себя от вымирания в долгосрочной перспективе. Я надеюсь, что следующее поколение будет способно дожить до сорока, а про следующее поколение я вообще ничего не могу сказать. Только ты и твои дети проходите по категории «здоров». — Серьезно? — охнула она, выхватывая планшет и принимаясь листать показатели. Колонки цифр, графики, красные маркеры… — Абсолютно серьезно, — констатировал Дэвид. — Ты уникальна, как я и говорил. — Нет, я не о том. Я о других… неужели никто, даже дети… — Никто, Эвелин. Фоновое излучение выше безопасного, питание недостаточное и несбалансированное, стресс-факторы накапливаются. — Но я ведь в таких же условиях! — Твои адаптационные реакции поражают. И еще… — Дэвид широко улыбнулся. — Ты не стареешь, Эвелин. Он улыбнулся своей странной, безэмоциональной улыбкой. А Эвелин просто смотрела на него с открытым ртом, моргая и не зная, как к этому относиться. — Я говорил тебе и не устану повторять: твое тело готовили для принятия патогена. Возможно, после заражения мутация не просто закрепилась, а усилилась. Пока приборы работали, я смог просканировать твой генетический код. Как я и предполагал раньше, ты не совсем человек, Эвелин. Она опустила плечи, взгляд ее снова устремился к празднующим колонистам, к их смеющимся лицам. — Они еще не знают о своем будущем? Дэвид пожал плечами. — А стоит? — Но ведь они должны… — Должны что? — перебил он. — Мне кажется, нет смысла отнимать у них надежду. По крайней мере, у этого поколения. И пока искусственная матка функционирует, я предлагаю вырастить столько твоих детей, сколько мы сможем. Ты поделишься своими яйцеклетками, Эвелин? — Да, — выдохнула она. — Бери, сколько надо. Кстати, что скажешь про Рокси? Она носит обычного ребенка. Ты не говорил ей, какая… судьба ждет его? Дэвид снова улыбнулся, но будто немного грустно. — Не хочу портить ей настроение. Придет время — они все узнают сами. А ты, праматерь нового народа, будешь знать все и сейчас. Как я и обещал, я не утаю от тебя ничего и никогда. Дэвид встал, церемониально поклонился, словно она и правда какая-то королева. Одарил ее улыбкой, взял планшет и вышел. А Эвелин осталась за столом, долго смотря на празднующих. То и дело к ней подходил кто-то, звал присоединиться к веселью, но она отнекивалась, ссылаясь на усталость. На самом деле ее сердце сжимала тяжелая, тоскливая горечь при виде этих обреченных, но все еще борющихся людей. — Мама, ты любишь меня? — вдруг раздался тихий голос справа. Лион, уже почти подросток, серьезный и умный не по годам, способный составить конкуренцию в вычислительной скорости даже синтетам, прильнул к ее плечу. Его кожа на свету отливала сероватым перламутром, серебристые большие глаза смотрели на нее, не моргая, дымчатые волосы были аккуратно зачесаны. — Конечно, я люблю тебя. — Эвелин приобняла его за плечи. — Но что такое «любовь»? — тихо спросил он. — Я понимаю, что значит быть добрым. Понимаю, что значит заботиться, нести ответственность. А любить… как это? Им не хватало эмпатии. Они видели мир через призму логики и функций. Но это не означало, что чувств не было вовсе. Они были просто другими — то ли гипер-логичными, то ли настолько сложными, что не поддавались объяснению, что нервировало их самих и сбивало с толку. Но Эвелин надеялась, что со временем дети разберутся. И конечно любила их сама, как и должна любить мать — безоговорочно и просто так, потому что они ее дети. — Любовь рождается здесь, — сказала она и мягко коснулась ладонью его груди, в области сердца. — А потом крепнет тут, — она провела пальцами по его виску. — Любовь — это когда ты просто хочешь, чтобы кто-то был жив, счастлив и защищен. Любой ценой. Даже ценой собственной жизни. — Значит, папа тоже любит тебя и нас, хоть он и не человек? — Это ты уж лучше спроси у него самого. — Эвелин улыбнулась, вспоминая, как Уолтер отринул собственные протоколы и выбрал ее. Его любовь точно отличалась, но она чувствовала, что она была настоящей. Вот только объяснить это Лиону она не могла. — Он говорит: «Разумеется». Но это не точный ответ, — пробурчал недовольный Лион. — Мне нужно точное определение. — Может быть, ты уже в кого-то влюбился? — не удержалась Эвелин, и Лион отпрянул от нее, как ошпаренный. Его щеки забавно заблестели и потемнели от прилива крови. — О, неужели! Хотя ты ведь уже подросток… И кто она, эта девочка? — Мам, это поспешные и нелогичные выводы, — пробормотал он, уже пятясь к выходу. И ретировался, оставив Эвелин. Она подняла голову к импровизированному «небу» купола, где сквозь прозрачный потолок мерцали звезды уже родного неба. — Жизнь продолжается, — тихо сказала она себе.