Отведи меня на расстрел

— Ты, мышь подвальная, не пропустил меня к звукарям и забрал моё место? Богдан сокрушался над Арсением, в списке находившемся выше него и поэтому занявшем последнее свободное место в отделе звука. Федя похлопывал по спине недовольного товарища, пытался успокоить, но старался он не сильно, скорее ехидно радуясь тому, что теперь Богдан будет реже таскать его электронки.  Первые дни после посвящения театралы без остановки обсуждали его итоги. Несмотря на страхи Олеси, Аля не перестала с ней общаться, наоборот, она копила истории, увиденные и услышанные в мастерской, и приносила их Олесе. Ещё и Ирина Сергеевна подсобила: подготовка к премьере ускорилась, и чтобы связь между отделами проходила шустро и слаженно, она поставила все практики в один день, во вторник. Теперь театралы пересекались всегда, даже во время коротких перерывов. И хотя Богдану пришлось мириться с зачислением в декораторский отдел, он тоже не потерял связь со своими новыми друзьями. Помимо Феди, Самусин умудрился покорить и Мишу. Музыкально Федя и Миша были абсолютно несовместимы, но на общих занятиях троица, с Богданом по центру, держалась вместе. Оба участника этого культурно-эстетического разлада попали к Дмитрию Егоровичу, и их ругань стабильно доносилась из аппаратной. Там Федя писал биты, а Миша, по его беспристрастному заявлению, «спасал русскую музыку». Олеся привыкала к этим школьникам так же, как привыкала и к преподавателям. Борис Георгиевич на первом занятии по основам сценического искусства сразу предупредил, что, кроме работы над актёрским мастерством, будет требовать от детей если не знания, то хотя бы понимания истории и теории театра. Все занятии по ОСИ начинались с получасовой лекции, а иногда школьники в большом зале смотрели чёрно-белое (и откровенно скучное) кино. Олеся страдала вдвойне, если оно было документальным. Но Борис Георгиевич разбавлял просмотры разговорами и всегда после дозы знаний устраивал пятиминутку-запев. Директор вытаскивал свой баян, начинал петь случайную народную песню, а театралы подхватывали. Бывало и такое, что Борис Георгиевич просил Серафиму подыграть ему на фортепиано, стоящем слева, под сценой. Она всегда морщилась, но никогда ему не отказывала, а после маленького концерта он хлопал громче всех — Серафиме. Борис Георгиевич был щедрым и очень добрым. Настолько добрым, что делал вид, будто не замечал, с какой регулярностью из любимой детьми коробки пропадали конфеты. Кто-то их подворовывал, и по вздутым хомячьим щекам Кирилла, которые тот прятал после занятий, Олеся догадывалась, кто был воришкой. Другое дело — Ирина Сергеевна. Если бы раздача конфет была её работой, Ирина Сергеевна вела бы учёт каждого фантика. Временами она была рассеянной, но это не удивляло — у неё было много дел. За что конкретно она отвечала, Олеся не могла себе представить. Казалось, Ирина Сергеевна делала вообще всё: в беседе регулярно появлялись записи и напоминания, расписание подгонялось под приближающуюся премьеру, а редкие работники гимназии, заходившие к театралам в гости, всегда обращались именно к ней. Олеся всё ещё не понимала, за что отвечала Ирина Сергеевна, но Ирина Сергеевна однозначно была важной персоной в гимназии.  Больше всего Олеся ценила в Ирине Сергеевне то, что она как будто знала ответ на любой вопрос. Однако если она не знала ответ на определённый вопрос, она всё равно знала, как ответить на этот вопрос так, чтобы вопросов больше не оставалось — по крайней мере, к ней.  Больше всего в Ирине Сергеевне Олесе не нравилось, что её мастерство речи начиналось в пятницу, в четыре. Это был самый загруженный день — после школы в гимназию приходилось нестись.  Однажды, взбегая по лестнице, Олеся заметила Максима у входа — он стоял среди колонн с каким-то мальчиком, что-то слишком радостно рассказывал, жестикулировал и вовсе не спешил на занятие. Она уже почти прошла мимо, кивнув ему на ходу без особой надежды на ответ, просто из вежливости. Но Максим заметил её тоже. Видимо, её появление напомнило ему о том, что надо поторопиться, потому что он вдруг направился ко входу и, подойдя ближе, негромко сказал: — Хай. А потом нахмурился и почесал бровь. Олеся кивнула уже растерянно, решив, что Максим собирался зайти вместе с ней. Он открыл перед ними дверь, и она вошла в проём, даже не оглянувшись, по инерции придерживая за собой створку. Но воздух за её спиной не пошевелился. Только когда она остановилась и обернулась, поняла — Максим остался снаружи. Он просто открыл ей дверь. На мастерство речи в этот день он опоздал. — Сорри, айм лейт, — оповестил всех Максим, показавшись в дверях зала и отвлекая театралов, уже поработавших с дикцией. — Максим, — Ирина Сергеевна задрала рукав, обнажив часы, и покачала головой. — Спасибо, что пришёл, но ты опоздал на семнадцать минут. Мы уже переходим к упражнению на интонацию, собирались читать одну и ту же фразу с разными эмоциями.  На фоне других преподавателей Ирина Сергеевна выделялась отрицательной терпимостью к опоздунам. Она явно не оценила поступок Максима и решила его наказать. С чего вдруг Олеся это взяла? Ирина Сергеевна вызвала Максима к сцене, чтобы все его видели, и дала ему невыполнимое задание: — Представь, что ты чего-то по-настоящему хочешь, но уже не веришь, что это возможно. И всё-таки продолжаешь надеяться. Максим дёрнулся, убрал волосы с лица.  — Это что-то типа сомнения и одновременно слабой надежды?  — Да. Фраза такая: «Мне нужно это сделать». Очень просто запомнить. Справишься? — Самому интересно, — принял вызов Максим.  Он принялся расхаживать перед сценой. Остальные театралы расступились, самые уставшие опустились на стулья. Зрителей у Максима было достаточно, нравилось ему это или нет. Сегодня, наверное, не нравилось. На своём первом ряду Олесе приходилось поджимать ноги каждый раз, когда он проходил мимо и, надувая щёки, катал шарик воздуха во рту. А потом заводил моторчик звонким «бр-р-р».  А потом он остановился, схватился за край своей кофты. Замялся. Забыл, зачем там вообще стоял.  — Ща, ща…  Потёр шею. — «Мне нужно это сделать», да?  — Максим! Да! Никогда и ни за что не опаздывать. Запомнить.  Олеся кивнула своим же мыслям, и вдруг Максим начал говорить. Это выражение прозвучало так, как будто его и не было. Слишком сдавленно, слишком быстро оборвалось. Но Олеся поймала этот звук, и он гирляндой растянулся в её голове так, что она смогла понять и услышать что-то особенное в голосе Максима. Начинал он медленно и бесцветно и паузами разрывал слова. В этих паузах можно было услышать, как он спорил сам с собой, заставляя себя продолжать. Для зрителей Максим придумал свою уязвимость и теперь хотел её спрятать. Его голос из тихого превращался в беззвучный, а слова к концу ослабели, будто он потерял веру в их собственную правдивость и отказался от всего, что уже произнёс. Выдохнув из себя последнее слово, он судорожно вздохнул, истратив все силы.  Максим всего лишь сказал «мне нужно это сделать», но имел в виду «пожалуйста, я готов на всё, что угодно». Может быть, это не было технично, но точно искренне. Максим догадался, что впечатлил публику. Он вздёрнул голову и облокотился о сцену, ожидая похвалы. Распавлинился. Но Ирина Сергеевна ничего Максиму не сказала. Не потому, что ей было всё равно — она не хотела портить эффект словами. Выдержав паузу, она объяснила новеньким театралам, что любое высказывание может быть воспринято по-разному в зависимости от того, с каким выражением человек говорит, и предложила школьникам найти в интонации Максима следы сомнения и надежды.  Максим, опустошённый, оставленный в одиночестве, забормотал себе под нос, чуть слышно, но так, чтобы хоть кто-то обратил на него внимание: — Так я слэй или не слэй? Не понимаю…  Олесе не надо было разбираться в мастерстве речи, чтобы заметить любовь Максима заимствовать английские словечки. Некоторые театралы посмеивались над его манерой говорить. Они считали, что он специально пытался казаться необычным, но Максим этого не замечал. У Олеси не было времени подумать, нужная фраза сама сложилась в её голове. И хотя по привычке получилось с задержкой, она решила ответить ему в его же манере. — Максим тудей вери шай энд слэй. Он перестал тихо возмущаться и поднял голову. Несколько секунд они смотрели друг на друга. «Максим, а ты совсем не скромничаешь. Максим, я поверила твоему исполнению. Максим, я заметила и украла твою особенность». «Наблюдательная». — Благодарю. Спасибо Максиму за то, что он перешёл на русский.  Олесе захотелось получить такое же задание, но когда Ирина Сергеевна стала раздавать театралам эмоции и поочерёдно вызывать их для мини-выступлений, она осталась рядом с Максимом. Так они провели всё занятия. Молчали, конечно. Но один раз Олеся не сдержалась: — Чего ты такой радостный стоял у входа? — Мы с семьёй поедем летом отдыхать. Мама билеты купила.

***

С Леной Олеся сработалась. Оказалось, их взгляды на образы для театралов к «Гарри Поттеру» удивительно совпадали. В подходе к делам Лена была как маленькая Ирина Сергеевна: всегда на бегу. Но в отличие от опытной коллеги, Лена, несмотря на спешку, всегда помнила о важных мелочах и включалась в работу моментально. На занятиях Лена успевала даже рассказывать о себе и о том, как театр помог ей во взрослой жизни — благодаря практике в костюмерном отделе ещё со старым преподавателем, она поступила в колледж на художника по костюмам. Но одними костюмами она не ограничилась: совмещала учёбу с курсами по гримёрному искусству. Все полученные знания она передавала своим подопечным. Девятнадцатилетняя Лена даже подрабатывала, выполняя личные заказы, и находила время на хобби — косплей.  Для Олеси перестало быть удивительным то, что Борис Георгиевич частенько подсылал Анну Павловну на выручку Лене. Он наверняка переживал за её нагрузку. В первую очередь она была для него всё ещё ученицей. Иногда Лена совсем-совсем опаздывала, и тут Анна Павловна была очень кстати. Как-то раз к ним на занятие заглянул Семён Ефимович. — Лена, вы как-то просили дать вам в пользование клеевой пистолет… — начал он, доставая из кармана инструмент. Но потом, увидев вместо Лены Анну Павловну, замолчал. Анна Павловна, как девица с классической картины, со своей толстой косой тёмных волос, сидела в окружении театралов. Сидела она с прямой спиной. А по театру она не ходила, а скользила, как лебедь по воде. Говорила Анна Павловна мягко, с теплотой и вниманием, а все её комментарии были очень деликатны. Неудивительно, что даже Семён Ефимович, непробиваемая дисциплина, бывший, по словам Вадима, полковник, при виде Анны Павловны сконфузился и невольно подтянул рубашку. Вообще все в её присутствии старались притихнуть, стать прилежнее и добрее. На примере Анны Павловны Олеся стала понимать фразу «дети любят красивых людей». Дети театра Анну Павловну обожали. — Так, ну…. Раз такое дело… я тогда попозже занесу, — забормотал наставник декораторов и поскорее удалился, унеся с собой клеевой пистолет. Позднее, этим же днём, уже под присмотром Лены, в отделе репетировали грим для грядущей постановки. Гарри Поттер сам пожелал, чтобы над ним колдовала его подружка Гермиона. Максим был послушной моделью, не шевелился и не кривлялся, когда Олеся кисточкой выводила молнию у него на лбу. Он сидел с закрытыми глазами, позволяя себя рассматривать и красить. Одни его ресницы немного подрагивали. Под глазами у Максима — синячки и маленькие складки, как у любого другого подростка. Волосы Максима каштановые, за ушами они короткие, а к скулам опускались чёлкой с осветлёнными концами, разделённой ровным пробором. Несколько прыщиков на лице совсем его не портили, как и кончик прямого носа, чуть крупноватый. Вот только его брови опять были сведены, как будто он всё ещё беспокоился из-за того случая со светом или как будто сейчас был недоволен работой Олеси. Она хотела разгладить неприятные морщинки и едва не начала тереть его лоб. Нет, ну это было бы уже совсем. Терпи, Олеся. Смотри, но не трогай. Она глубоко вздохнула и вдруг поняла, что уже давно не рисовала. Она уже давно не делала ничего, а просто смотрела. И когда серо-зеленые глаза неожиданно открылись и посмотрели на неё в ответ, Олеся смущённо зависла. Кажется, Максим что-то говорил. — Родинка, — выдохнул он.  — Что? — У тебя на носу родинка. Ты знала? — Вообще-то это родимое пятнышко… — Цымба, тебя там Маша звала… — в гримёрную, постучавшись, заглянул Богдан и осмотрел комнату. — Э-э-э… а, нет, не звала, ошибся.  Маша из декораторского никогда не общалась с Кариной. Она общалась с Полиной и Яриком из светового. Если Машу и Цымбу что-то связывало, то Олеся в таком случае полная двоешница. Богдан встал в двери и как будто потерялся, что-то вспоминая. — А! Мне сказали передать… — он посмотрел на Лену и увидел в её руках клеевой пистолет. — А, уже передали? Ну ладно, раз уж я тут, посижу минутку, а то Ефим замучил.  — Дайте Самусину уже халат, пусть помогает, — хлопотала Карина над Мишей, приглаживая его блондинистые волосы лаком. — А то всё ходит и ходит. — Богдан, может, тебя в гримёрный перевести? — предложила Лена.  — Не, у нас там просто… ну, вообще-то работа есть… ладно, я пошёл. Богдан ещё посидел, подумал, но всё-таки неторопливо поднялся, как будто кто-то упрашивал его остаться, и вышел за дверь. Но через полчаса он появился снова.  Богдан стал захаживать еженедельно. Аля продолжала рассказывать истории из декораторского. Кирилл воровал конфеты, но на остановке, где они с Олесей ждали один и тот же трамвай, ел свои сухарики, каждый раз с новым вкусом, и всегда предлагал их ей. Федя и Миша орали друг на друга в будке звукарей. Олеся отмечала на настенном календаре в гостиной дни, прожитые в театре. Максим заранее рассылал новеньким материалы по искусству артиста театра — те самые, что потом разбирали с Борисом Георгиевичем. Хотя, надо сказать, его никто об этом не просил. Видимо, это в его стиле — пытаться привлечь внимание. Первое время их чат в мессенджере выглядел странно: сплошные сообщения от одного Максима. Это потом Олеся стала по утрам писать партнёру по сцене: «Не забудь текст». И партнёр отвечал: «Ноу обливиэйт». В школе Олеся приобрела репутацию будущей актрисы. Она так активно рекламировала постановку друзьям, что теперь почти каждый одноклассник как минимум в шутку заявил, что захотел прийти на премьеру. Что и говорить, об этом слышали и учителя! Театр вгрызся в её голову, выкинув мысли о школьных предметах. Но у Олеся была приличная фора, так что не стоило волноваться. Безусловно, она продолжала готовиться и учиться, но теперь вся Олесина старательность не доставалась одной только учёбе. На физике, во время озвучивания оценок за контрольную работу, она лишь краем уха улавливала отметки своих одноклассников. Её оценка — выше. Она самая высокая. — Таманская… два. Что там она сказала? Олеся с улыбкой повернулась к Арине, сидящей в центре класса, и вопросительно изогнула бровь. А потом она остановилась. Посмотрела в пол. «Два»?.. Как «два»? — Два, Таманская, — науськивающе повторила физичка персонально для Олеси. — Чэ. Тэ. Дэ. Что и требовалось доказать. Не может быть, что два. Не может. Этого. Быть. Двоешница. — Закрываем учебники, достаём листочки. Проверка домашнего задания.  Олеся спрятала свои горячие двоешные щёки в руках, написавших эту двоешную работу. Под пальцами что-то мокрело, но было не разобрать — пот это или слёзы. Она уткнулась в ладони и потянула кожу у висков в разные стороны, пытаясь собраться. Сосед по парте робко дотронулся до её локтя. Олеся высвободила один глаз из тисков. Грибков тянул к ней по парте листочек со своими грязными каракулями. — У меня есть ответы на твой вариант, — закрыв рот рукой, прошептал он.  Великолепно! Её уже записали к «отстающим в развитии».  Олеся раздражённо отвернулась от одноклассника. Она достала свой листочек и мучительно, против воли и наперекор мыслям, принялась выводить ответы.  Нет, должно быть, это какая-то ошибка…  На перемене у стола физички она прижимала себя к полу, чтобы от волнения не начать качаться на носочках. За дверью в коридоре её ждали Арина с Родионом.  — Чего тебе, Таманская? Когда Алевтина Владиславовна заговорила с Олесей, её голос приобрёл эту противную интонацию, с которой учителя обычно общаются с неуспевающими учениками.  Хотя бы за выслугу лет постаралась говорить с ней помягче! — Таманская, ну, как так? — Алевтина Владиславовна, вы не перепроверите мою работу? — робела Олеся. Алевтина Владиславов с видом «а не обалдела ли ты, девочка?» показательно сложила стопку тетрадей перед собой, но Олеся продолжила свои попытки. — Ну, может, мой вариант спутался с другим? Она уже готова была искать любые оправдания, но Алевтина Владиславовна была женщиной, сделанной из железа и любви идти наперекор ученикам. — Я просто очень готовилась. Я, — Олеся запнулась, — я могу быть уверена в своей работе. Иногда под настойчивостью и обаянием Олеси плавилась даже самая железная леди из всех.  — Ну, раз уверена — давай проверим, — Алевтина Владиславовна неохотно вынула из стопки тетрадь Олеси и облизнула палец, начав листать. — Посмотрим ещё раз и убедимся…  Через пять минут, хлопнув дверью, Олеся вылетела в коридор к друзьям и швырнула свою тетрадь на пол. — Дура! Тетрадь шлёпнулась и проскользила к ногам Родиона, который сразу её поднял и заботливо поправил обложку.  — Не получилось? — Арина уже бежала к Олесе, доставая салфетки из сумки.  — Получилось! Она оценивала меня по чужому варианту! — Олеся хлопнула себя по лбу. — Теперь придётся завести новую тетрадь, чтобы отмыться от позора. — У-уф, — Родион потёр лоб, будто это он отдувался за Олесю. В столовой, когда друзья коллективно заедали Олесин стресс, к ним подсела Бяшева.  — Что, за другой стол не поместилась? — безрадостно уточнила у неё Арина, но всё же подвинулась.  — Если для вас мускулы и широкие кости — это жир, то мне очень вас жаль. Ксюша, похоже, совсем не обиделась. У неё была определённая причина подсесть к ребятам. — Ну ты как? Переживаешь? — Бяшева повернулась к Олесе и заботливо положила руку на её плечо.   — Я отлично, у меня пять, — как можно более равнодушно ответила Олеся, не отрывая глаз от яблока в руках. — У неё там всё попуталось. Ксюша убрала руку с Олесиного плеча и села ровно. Друзья замолчали, и несколько минут со стороны их стола раздавался только звук шуршания упаковок.  — Я вот не понимаю, — прервав тишину, Ксюша снова обратилась к Олесе. — Как ты получаешь такие высокие оценки? — Бяшева, это у тебя тридцать телефонов, и ты не успеваешь в них ориентироваться, поэтому постоянно палишься. А кто-то реально учится, представь себе! Арина как обычно защищала Олесю, спасая её от оправданий. А может, она просто хотела прогнать Ксюшу и снова остаться втроём. После ответов подруги нечего было и добавить. Родион тоже молчаливо ел свой пирожок, наблюдая за перепалкой. Но Бяшева не сдавалась.  — Тебе не кажется, что тебе слишком легко всё даётся? Вопрос пролетел над столом и застрял в неуютной тишине. На этот раз Арина промолчала — то ли потому, что не нашла, что сказать, то ли потому, что почувствовала, что Олеся справится сама. Родион перестал жевать и уставился на Ксюшу с лёгким прищуром. Олеся продолжала смотреть на яблоко, будто теперь только оно могло подсказать ей, как ответить. — Я просто много с репетиторами занималась. Да я вообще… — она на мгновение осеклась. — У меня вот с английским всё ещё проблемы. А когда пришла в этот класс, мне тяжело было. Я старалась, чтобы догнать остальных. На этом Ксюша отстала с расспросами и пересела. Друзья выдохнули и продолжили разговоры, но до конца перемены из головы Олеси не выходило воспоминание о том, как она стояла в незнакомом классе с новым рюкзаком перед шестиклассниками, уже распределёнными по своим местам. На улице становилось теплее. Теперь не нужно было забегать в гардероб и, потея, стягивать с себя верхнюю одежду. Под видом сменки Олеся стала носить лёгкие кеды, и так в театре она оказывалась ещё быстрее. И уже не только потому, что не любила опаздывать, а потому, что могла перед занятиями подольше постоять с друзьями. Друзья… Олеся и Аля обросли своей компанией из театралов, связанных ролями и общими практиками. Слава, Богдан, Вероника, Дамир, Вадим. Иногда Федя. Иногда Максим. Иногда кто-то другой. Опытных театралов Олеся особенно ценила за их знания и авторитет.  Но однажды Олеся почувствовала в театре присутствие кого-то чужого. Стоя с большими пакетами в руках, она пряталась за занавесом на сцене. Первой её увидела Вероника — и с криком к ней подбежала. Потом к ним присоединились Дамир, Вадим и даже Серафима. Девочки и Дамир обнялись с ней поочереди, и её длинные рыжие волосы как будто пытались скрыть этот тёплый момент долгожданной встречи, но Олеся всё видела. Аля в этот день заболела, а Слава и Богдан без Мурченко, наверное, посчитали общество Олеси неинтересным, и она сидела одна, на креслах с краю, дёргая лямку своей сумки. Нет, не она была чужой. Она была своей. Когда она уходила, её провожал Максим. Они остановились у входа в зал и долго разговаривали, спрятанные людьми. А потом держались за руки.  Ну, да. Привет, Даша. Именно в этот момент Олесю заметили. Это был быстрый оценивающий взгляд, брошенный через зал. Взгляд, полный интереса, совершенно беззлобный, но говорящий Олесе о том, что Даша тоже о ней знала. И знала о том, что Олеся уже давно за ней наблюдала.  Больше в театре ничего необычного не происходило. Театралы репетировали, опаздывали, задерживались, сближались, общались и готовились к премьере. Расставленных в репетиционном зале декораций с каждым днём становилось больше. В гримёрной к бесконечному запаху кремов и пудры, из-за которых у Олеси и так кружилась голова, добавился ещё один — тёплый, странный, как от дерева и дыма. В день, когда Борис Георгиевич объявил дату отчётного мероприятия, Олеся обвела в календаре 24 мая и рядом нарисовала сердце.