Отведи меня на расстрел

— Бананы из ушей выньте! Вы совсем меня не слышите? Максим, отойди от Феди! Не надо ему подсказывать! — грохотал Борис Георгиевич. Взять Федю на роль Рона Уизли, по мнению Олеси, было сомнительным решением. Он запинался и даже во время генеральной репетиции всё ещё читал с листка, но чем больше она рассматривала его, тем больше ей казалось, что, если прищуриться, его тёмно-русые волосы походили на медные, а бледные веснушки становились ярче, правда, это если совсем постараться. Олеся допускала, что внешность ещё ничего не решала, как получилось в её случае, но разве могли быть другие причины для того, чтобы такого человека, как Федя, взяли на эту роль? В последний день перед премьерой новенькие познали всю мощь Бориса Георгиевича. Именно их он и ругал больше всего. Бледный Миша, играющий Драко Малфоя, белел ещё больше, даже если кричали не на него. Слава, прячась от криков директора, закутывался в зелёные тряпки — кентавра Флоренца решили приодеть, чтобы не выводить на сцену юношу с голым торсом. Сегодня для большинства стало потрясением увидеть новую сторону Бориса Георгиевича. Только Гарри, Хагрид, профессора Макгонагалл и Квирелл выглядели больше уставшими, чем напуганными, ведь не впервые наблюдали такое состояние руководителя. — Вы, двое, у вас конь заваливается! Это старая кляча, а не конь! Белкин! Отстань от занавеса! — От бессилия он почти плевался под ноги. — Непутёвые! Все непутёвые! Сложнее всего ему было управлять студентами Хогвартса, массовкой. Самые старшие, вроде Али и Маши, выполняли все его указания. Но когда Борис Георгиевич отворачивался от сцены, она жила своей жизнью.  — Борис Георгиевич, а Белкин снова на штору залез! — верещала Яся. — Белкин! А ну, брысь! Слезай, кому говорят! Переживания, смешанные с усталостью, рождали самые причудливые решения. Все путались, сбивались. Олеся один раз чуть не упала со сцены… Последний прогон вымотал всех. — Всё, не могу уже с вами! Глаза б мои вас не видели! Перерыв! Борис Георгиевич достал платочек и протёр лоб. Потом ещё раз посмотрел на сцену, глубоко вздохнул, махнул рукой и вышел из зала, прихрамывая.  Театралы радостно соскочили со сцены. Олеся первым делом стянула с себя парик, голова под которым уже намокла от пота. К вечеру после солнечного майского дня в зале стало душно, и ребята усердно обмахивались ладонями.  — Стойте, не разбегайтесь! — попросила всех Вероника. — Давайте добьём уже сами? Школьники лениво запротестовали, но стали возвращаться. На помостках кто-то завалился на Олесю от усталости. Никто не знал, с чего начинать, ведь половина театралов сбежала из зала сразу после объявления перерыва. Оставшиеся разглядывали друг друга под недовольное молчание Серафимы. Из колонок зашуршало помехами, потом раздался неприятный визг, а затем вкрадчивый гнусавый голос, комментирующий обстановку: — В главных ролях… конченый идиот… самый сексуальный мужик в мире… — Так, ладно. Отрепаем таким составом, — приняла неизбежное Серафима.  Богдан поднялся с кресла, не выдержав.  — Кто куда, а я по… — Богдан! — завопила Вероника. — Богдан, вернись! Но Богдан уже убежал.  — Велкам ту аур цирк, — заключил Максим и спрыгнул со сцены.  В следующие полчаса театралы, уже с Борисом Георгиевичем, ещё раз прогнали самые проблемные сцены и начали разбираться с бутафорией и аппаратурой. Директор пообещал школьникам, что будет держать их до последнего, поэтому каждому из них приходилось профессионально создавать видимость деятельности. Но когда он ушёл в мастерские, чтобы с Семёном Ефимовичем закрепить то, как декорации будут работать завтра на сцене, обстановка стала расслабленнее.  А с музыкой из колонок так вообще дела шли бодрее. Но Вероника была несогласна.  — Максим, ну что за тягомотина? По третьему кругу уже слушаем твоих американцев. — Вообще-то там и англичане, и канадцы, и даже… — Максим, выключи! Максим запоясничал, но покинул зал. Через минуту из колонок в зал ворвалась торжественная классика.  Вадим, путаясь в проводах на сцене и пробираясь через кучки детей, таскал реквизит.  — Извините, бип-бип, у нас тут лягушатник? Дети, почему вас так много, почему вас стало больше? Вы же ещё маленькие. Как вы плодитесь? В этот вечер он снова предстал перед театралами той личностью, которую случайно открыл Кирилл, месяц назад опрокинувший его вазу. За годы в театре Вадим, видимо, подцепил вспыльчивость Бориса Георгиевича и сердитость Семёна Ефимовича, поэтому представлял из себя достойного преемника, самого крикливого и придирчивого. — Тютюшкин, ты совсем… тю-тю? — едва сдерживаясь, с нехваткой дыхания Вадим крутил пальцем у виска, угрожающе загоняя в угол Диму Тютюшкина, который нацепил на себя колпак Макгонагалл. Олеся выглянула в коридор отдохнуть от суеты и подышать воздухом, ещё не напитанным гневом и волнениями. Но диванчик рядом с кулером уже был занят — на нём сидел Максим вместе с Софико. Она тёрла глаза, а он протягивал ей стаканчик с водой. Олеся замерла в дверях, боясь нарушить их тихое взаимодействие.  Софико упала Максиму на грудь и спряталась в его одежде, прижавшись и пробурчав: — Ты один такой, добрый. Все остальные слишком много ругаются.  Максим ничего не ответил и только вздохнул, как будто соглашаясь с Софико от нежелания с ней спорить. Очевидно, что все очень переживали за завтрашний день и старались, как лучше. Адаптационный период прошёл, и больше не нужно было показывать новеньким, насколько здесь, в театре, все любезны. Это работа. Она бывает трудной. Из всего старого состава Максим и Дамир оказались самыми терпеливыми. Но чтобы Дамир кого-то поддерживал? Да ему, довольно скромному и собранному, самому нужно было плечо рядом. Видно, с этим плечом он и таскал сейчас декорации.  Софико ещё немного посидела вместе с Максимом, а потом медленно встала, снова его обняла и, как будто ничего и не было, убежала в сторону женского туалета. Олеся нетерпеливо скрипнула дверью, чуть шире её раскрыв. Тогда-то Максим и обратил на неё внимание.  — Тоже захотелось водички? — он покрутил стаканчик пальцами. — Нет, — отказалась Олеся, но с места не сдвинулась. — Спасибо. Она не знала, что ещё сказать, но как будто нужно было. Нужно было что-то такое придумать, чтобы остаться здесь.  Но придумать она не смогла ничего, поэтому просто без слов, подойдя к дивану, села рядом с Максимом на то же место, которое минуту назад занимала Софико. Села на самый край, спрятала руки между коленками, а сами коленки сжала. Всё её тело напряглось от какой-то странной неловкости. Живот втянулся, а рёбра изнутри как будто стали цепляться за кожу.  Максим не смотрел на неё, отвернувшись в сторону двери, из-за которой выглядывала полоска света, и думал о чём-то своём, о Максимовом. А потом вывалил: — Когда-то у нас был седьмой отдел, но Борис Георгиевич распустил его из-за того, что они запороли один спектакль прямо во время выступления. Потом половина из них ушла в запой, но мы всё равно их вспоминаем и молчим минуту на Дне рождения театра.  Олеся развернулась к Максиму всем корпусом. Он искоса на неё поглядывал, наблюдая за реакцией.  — Ты, если кому-то будешь это говорить, скажи, что не помнишь, кто тебе это сказал. — Ты придумал это прямо сейчас? — Нет, — соврал Максим. — Не очень-то обнадёживающее, если тебе интересно. Максим закрыл глаза и, откинув голову на спинку дивана, улыбнулся. Олеся неодобрительно сложила руки и уже захотела встать, но попа как назло прилипла к мягким подушкам.  — Знаешь, ничего не случится, если завтра что-то пойдёт не так. Вы всего два месяца в театре, то, что у вас получается сегодня, уже вполне сгодится. «Вполне сгодится» — хорошая оценка её игры.  — Значит, может быть, есть надежда, что завтра всё пройдёт в режиме «слэй»? Максим снова улыбнулся в потолок.  — В режиме «эпик». Олеся осталась довольна этим ответом. Не сказать, что Максим заставил её успокоиться, но после его слов ей стало казаться, что сегодняшняя проблема — ничто по сравнению с масштабом её жизни. А её жизнь — ничто по сравнению с масштабом Вселенной.  Это осознание даже расстроило её. Но ещё оно сняло лишний груз с её плеч.  Как и Вероника со Славой, Максим учился в девятом классе. У него начался период экзаменов, а завтра он вообще выпускался. Олеся была уверена: если бы Максим захотел отпроситься у Бориса Георгиевича, тот отпустил бы его прямо сейчас. Но Максим не уходил. Он сидел с закрытыми глазами, и только пустой стаканчик, который иногда хрустел в его руках, подсказывал, что он не спал. — Ты всегда такой? — Какой? — Тебе не жалко времени на других.  Максим пожал плечами и прикрыл лицо рукой. Наверное, он уже давно хотел побыстрее оказаться в кровати. Ведь он тоже устал, как и все остальные театралы.  Через какое-то время мимо них прошёл охранник и остановился. Он заглянул в приоткрытую дверь, оглядел диван с Максимом и Олесей и с недовольством, но без удивления, спросил у них: — Опять вы до ночи тут торчите? Весь график сбиваете, гимназию позже закрывают. Обычные люди отдыхать пошли, а вы всё репетируете. Не дожидаясь ответа, он почему-то вдруг улыбнулся, достал ключи и, уходя в сторону лестницы, начал ими вертеть. И правда было поздно, где-то почти семь вечера. Коридор затянулся темнотой.  — Мы просто необычные люди, — вдруг сказал Максим.  Олеся посмотрела на него, но промолчала. Только Максим полностью знал, что он имел в виду.  В кусочке света из зала театралы скручивали провода. 

***

На следующий день гимназия заполнилась людьми. Распахнутые окна впускали запах цветения в коридоры, а мягкий тюль на шторах шуршал по белоснежным подоконникам. Театралы выглядывали из-за кулис, волнительно выискивая своих близких среди взрослых. Но в зале было слишком много чужих родителей — мероприятие открывала линейка выпускников девятого класса. — Да кто это придумал — выступать сразу, как пройдёт последний звонок? Я их просто ненавижу.  Вероника была очень зла: ей выпало участвовать в торжестве прямо в костюме Минервы Макгонагалл. Олеся пересеклась с ней в гримёрной.  — Ни одной фотографии нормальной не будет! — Вероника, тебе очень… идёт этот костюм, — пыталась приободрить Веронику Лена, с виноватым видом нанося ей старческие морщинки на лицо.  — Не надо мне врать. Вероника в отражении зеркала стреляла в наставницу гримёров гневным взглядом. Иногда он обжигал и Олесю, отчего она отворачивалась и делала вид, что ничего не слышала. Ей было совестно: у нее-то, с карими линзами, веснушками и нежным румянцем, делающим её только милее и невиннее, такой проблемы не возникло бы. — Нет, я очень рада играть эту роль, но я планировала быть старухой только на сцене! Они ещё, видите ли, разрешили не участвовать нам в линейке. Интересно, они долго придумывали эту идею?.. Вот посмотрите на Олесю, ну как же ей идут эти кудряшки! Олеся не успела опомниться, а Вероника уже тянула руку и аккуратно наматывала на палец завиток с её парика. — Ты просто ангелок! Ты как моя младшенькая сестрёнка! В отражении зеркала вертелась Серафима. Она была единственной из опытных театралов, кто не участвовал в постановке, поэтому обходила все отделы, чтобы проверить их готовность. После слов Вероники она посмотрела в её сторону и скривилась, как будто от этой сцены Серафиму мутило. Олеся ждала публичного порицания, но Вероника только грустно замолчала, закончив делиться со всеми своей болью. Ей можно было посочувствовать, но почему-то подумала Олеся о другом. Может быть, если бы они обе сегодня выпускались, коллега бы ей этого не простила. — Кстати, я хотела с тобой поговорить… — начала Олеся, меняя тему, и Вероника с любопытством повернула нос в её сторону, не отвлекаясь от своего лица в зеркале. — Тебе не кажется, что это тебе больше подходит роль Гермионы? Ты так на неё похожа. — Ох, душа моя… Спасибо! — вздохнула Вероника, уже, наверное, представляя, насколько бы улучшилась её жизнь, если бы ей отдали Грейнджер. — Но я думаю, Борис Георгиевич лучше всех знает, кому какая подходит роль. Тем более, я ещё пою в хоре, и я не смогла бы уделять так много времени этой роли, как ты. Только в этом году нам снова отменили отчетник из-за того, что зал постоянно занят театралами. Такое странное чувство. Когда грим был готов, Борис Георгиевич собрал своих подопечных в репетиционном зале. Скоро должна была начаться линейка, и другой возможности для последних наставлений театралам бы уже не выпало. Какая-то женщина из состава учителей гимназии процокала к Ирине Сергеевне с кипой грамот в руках. Олеся не понимала, как в их актовом должны были поместиться все девятые классы? Зал хоть и большой, но всё равно не бесконечный. Её снова захватило это липкое подташнивание, которое застревало в горле, не позволяя целиком вобрать в себя воздух. Рядом, с красной лентой выпускника поверх одежды Гарри Поттера, стоял невозмутимый Максим. Как бы так Олесе попросить у него, чтобы он не жадничал и поделился с ней уверенностью в себе? — Интересно, что обсуждают преподаватели? Олеся спросила это так, в сторону, словно обращаясь к кому-то другому. Но Максим себе не изменял: если он знал что-то, он не упускал возможности это показать.  — То, как мама будет дарить мне бульдога. — Какого бульдога? — Ну, я взял первое место в гимназии за английский. Конкурс так называется — «Бритиш бульдог». Ты что, не в курсе?  — А, точно! — Олеся смущённо потёрла лоб. Она-то и забыла, что такой конкурс существовал — получала свои пятёрки за старания и дальше этого в предмет не совалась. Было стыдно признаться самой себе: она уже подумала о том, что скоро Максим начал бы хвастаться перед театралами фотографиями нового питомца.  — А почему твою маму позовут на сцену? Разве не учителя выдают грамоты? Уже второй раз за этот короткий диалог Максим посмотрел на неё так, как будто сомневался в её адекватности.  — Ну, да. Моя мама работает здесь. Она ведёт английский.  В этот момент Олесе всё стало ясно и понятно, как и то, что Лондон — из зе кепитал оф Грейт Британ. Она скрылась за другими театралами, чтобы перестать позориться перед Максимом, но он и не смотрел на неё. Он смотрел на свою маму. Это была чересчур стройная, уже не очень молодая, но ещё очень свежая женщина в приталенной юбке до колен, с высокой причёской и длинными ногами в жёлтых каблуках. Её легко можно было назвать красивой. У неё была светлая, не загорелая, в отличие от её сына, кожа и совсем немного макияжа. В три часа из зала раздалась музыка. На сцену вышел директор гимназии, и затем началось вручение аттестатов. Перед выходом на линейку Максим так и не посмотрел на Олесю. Не то чтобы он был обязан, но после вчерашнего разговора ей показалось, что он взял её под своё покровительство. И что между ними появилось что-то важное и особенное, выходящее за грани театрального общения. Но, видимо, Максим так не считал. Олеся решила, что больше никогда не будет с ним разговаривать. Только на сцене.  Она села в репетиционном зале на одинокий стул и опустила голову между колен. Борис Георгиевич безуспешно отгонял театралов от занавеса, чтобы они не подсматривали за выпускниками и не мешали мероприятию. А Олеся даже не понимала, чего хотела больше: чтобы эти сорок минут прошли как можно скорее или чтобы они не кончались никогда?  Когда театралы-девятиклассники вернулись и кинулись к вешалкам, сдирая чехлы с мантиями, к актёрам вышла Лена. Пальцами цепляясь за воротники детей, она беспокойно сминала ткань. Смотрела на костюмы, путешествовала глазами по стёжкам и каёмочкам, недовольно поджимая нижнюю губу. В глаза не смотрела. Богдан приподнял воротник, украдкой принюхался и скривился. Потом выцепил Дамира глазами.  — Дамир, дай пшыкнуться. Дамир нервно одёрнул плечами, выхватил чёрный флакончик из подпоясной сумки и кинул его Богдану прямо в руки, а потом, получив пузырёк обратно, и сам щедро распылил вокруг себя душистое облако.  Странные люди. И запах странный. Надоедливый. Это было последнее, о чём подумала Олеся перед тем, как началось представление. Началось оно с одинокого софита на сцене и разговора Дамблдора и Макгонагалл. Вероника играла слишком взволнованно, всё ещё недовольная. С тарахтением мотоцикла на сцену выбежал Дамир, держа в руках кукольного младенца в кульке. Когда тисовая улица спряталась за кулисами, занавес закрылся.  Дальше театралы сгрузили подарки в собранный из двух фанерных стен дом родственников Гарри Поттера. Пустая картонная коробка в руках Кирилла шуршала подарочной бумагой, потому что Белкин бесконечно теребил её. Аля доносила до Олеси происходящее на сцене: Ярик отыгрывал старшего Дурсля и пытался не засмеяться, а Максим чаще, чем нужно, закрывал глаза. Наверное, тоже еле сдерживался. Дальше всё стало ещё хуже. Письма, которыми засыпало семью маглов, убирали со сцены слишком долго. Дебютировавшие сегодня театралы стабильно забывали свои слова.  Треть спектакля посвящалась хождению Гарри Поттера по сцене. Олеся закрывала уши, чтобы перестать думать о том, сколько чужих реплик осталось до её выхода. Но время прошло слишком быстро, и вот Серафима уже кивала ей, предупреждая о готовности. А потом чьи-то невидимые руки поправили ей галстук и вытолкнули на сцену.  Свет ударил в глаза, как тогда, когда…  Когда в зале, вместе с ней и Максимом, было всего пару человек, а не сотни глаз. Среди них Олеся отчаянно пыталась найти родителей, и, хотя Наталья Юрьевна писала ей о том, где они с папой сидели, у неё ничего не выходило. Но без того, чтобы их увидеть, Олеся не решалась начинать. Шёпот со стороны занавеса старательно отвлекал её от зала: — «Кто-нибудь видел»… «Кто-нибудь видел жабу?». Да нет же, она всё помнила, просто… не могла почему-то начать сама. Пришлось медленно повторять за голосом, а потом все остальные слова стали выходить из Олеси, как будто их силой кто-то вытягивал. Она не видела Федю, она не видела Максима. Она смотрела в зал и отвечала быстрее, чем ребята заканчивали свои реплики.  Но это было куда лучше, чем молчать. Зрители её ошибок не замечали. Они хихикали, когда Рон случайно уронил резиновую «шоколадную» лягушку, и она отпрыгнула прямо в зал. Сцены быстро сменялись, но Олеся не успевала втягиваться. Волосы лезли ей в глаза, она почти спотыкалась о декорации. Куда-то исчезли её танцевальная пластика и лёгкость. Но не единственная Олеся портачила. Мётлы на верёвках путались и не «взлетали» к рукам театралов — грешок декораторов. Звук в колонках опаздывал. За столом в конце зала столпилось сразу несколько школьников — кажется, они запутались в световой партитуре. Постановка разваливалась на глазах. Когда Рон жаловался на занудство Гермионы после легендарной «Левиосы», Олесе даже не пришлось стараться, чтобы изобразить расстройство. Тролль зрителям понравился — с проекцией Серафима здорово придумала. Она не ошибалась, считая постановку слишком сырой. Наверное, поэтому она не решилась участвовать в ней. И сейчас они вместе с Борисом Георгиевичем за кулисами хоронили театр. Опытные театралы чувствовали лучше всех, что происходило, и пытались вытащить постановку. Вероника многозначительно, по-старушечьи, кряхтела, когда кто-то путался. Квирелл голосом Вадима поправлял массовку, которая забывала, в какую сторону ей уходить за сцену: — Вы куда? В Слизерин?  В сцене с запретным лесом световики пустили дым, и Олеся вспомнила, что свет — это ещё и искусство. К этому моменту все подсобрались и стали работать внимательнее. Тёмная площадка, звук сверчков, вой диких животных и декорации крючкаватых деревьев смотрелись внушительно. Зал не дышал во время встречи Гарри с тенью в балахоне. «Старая кляча» не омолодилась, но повеселила публику, а Слава в свою единственную за всю постановку сцену сиял, словно был самым важным персонажем.  Ближе к концу зрители стали хлопать, охать и поддерживать трио друзей. Арсений правдоподобно отыграл Невилла и, усыплённый, грохнулся, как настоящий каскадёр. По звуку легко было определить тяжесть падения, но Арсений даже не шевельнулся, только поморщился. В шахматах Федя сорвал голос — это была его любимая сцена. Это неудивительно, ведь здесь Рон блистал. Когда он пожертвовал собой, в зале поднялись первые ряды. И вот оно — прощание друзей. Перед столом с незнакомыми зельями Гарри и Гермиона решали, какую склянку им выпить, чтобы пройти через огонь, отделяющий их от финальной битвы. У Максима в глазах горел рыжий блеск — это свет пламени отражался от проекции на фоне. Когда они эту сцену репетировали, Олеся постоянно перегибала с эмоциональностью. То шмыгала носом раньше времени, то слишком выдавливала слёзы. Максиму было легче, но он имел совесть её не поправлять, хотя ей всегда казалось, что устало вздыхал он именно от её игры. А сейчас всё шло гладко — она больше не старалась перед Максимом, потому что решила, что теперь ей на него всё равно, и неловкость ушла. Олеся снова стала слышать себя и впервые почувствовала, как сильно костюм прилипал к потной спине, ведь в зале было так жарко, будто они и правда находились в горящей комнате. Если бы сегодняшний день закончился прямо сейчас, она была бы самой счастливой. — Вернись к Рону. Забери его, и на мётлах летите в замок. Оттуда отправьте Буклю к Дамблдору. Нам нужна его помощь. А пока я попробую задержать Снегга, но надолго меня может не хватить. — А если с ним будет… Сам-Знаешь-Кто? — прошептала она. Максим стоял с опущенной головой, но от неё не скрылось то, как уголки его губ дрогнули и растянулись в улыбке: «Опять ты, Олеся, путаешь эмоции Гермионы и свои». Он по-прежнему имел совесть её не поправлять, но вместо этого всегда рассматривал, как букашку в банке.  — Однажды мне уже повезло. Может, повезёт и ещё раз. — Ты невероятный волшебник, Гарри, — призналась она ему. А потом Олеся вспомнила, что забыла об одной формальности — Гермиона должна была обнять Гарри. Она дёрнула руками, чтобы наверстать упущенное, но было уже поздно: момент ускользнул от неё, как мыло из мокрых пальцев.  Максим не показывал, но знал: что-то не так. Он отвечал ей мягко, как будто не злился и как будто даже пытался помочь ей не злиться на саму себя. — Но я не настолько хорош, как ты. Олеся пыталась найти оправдание своему поступку: распереживалась и забыла. Но обидно было то, что театралы собрались и стали выдавать что-то приличное, а вот она опять расклеилась. По сюжету именно Гермиона должна была поддерживать Гарри, но сейчас они оба спасали её. Лучше бы он сердился. А то своим принятием он не помогал ей успокоиться и только сильнее заставлял волноваться.  — У меня на уме только книги да знания. Но есть вещи гораздо важнее — это дружба и смелость. Они ведь с Максимом даже не успели подружиться, а Олеся уже на него обиделась. А ведь какой хороший это мог быть друг. Он не злился на неё. Он не злился ни на кого. А она обиделась на него из-за… из-за чего? В чём он перед ней провинился? А может быть, у неё и Гермионы всё же гораздо больше сходств, чем она думала? Ей стало грустно за то, что она готова так просто от него отказаться. Ей стало грустно и за Максима, который никогда не делал ей ничего плохого. Она спешно выдавила свою последнюю реплику: — Береги себя, Гарри. И убежала за сцену.  Далее по сюжету Гарри боролся с Квиреллом. По овациям из зала она поняла: горящий зал, сцена боя и уродливая маска с гримом на затылке Вадима зрителям понравились. А что чувствовала Олеся? Потом она ещё раз вышла на сцену, уже с массовкой, для момента с награждением факультетов Хогвартса. И когда занавес закрылся, мысленно она уже была не здесь.  Всё было как в тумане. Хлопки, чьи-то выкрики, звук щелчков камер на телефонах бабушек и дедушек. Борис Георгиевич отправил их на поклон. Если бы он не подгонял театралов в спины, Олеся бы не шевельнулась. Она вся — ватная, а ноги — деревянные и непослушные. Весь опыт танцевальных впечатлений давно стёрся, оставив после себя белое полотно наивности и неумелости, заставив вспомнить и пережить самый первый выход к публике. Людей в зале стало ещё больше. Или они просто поднялись со своих мест и увеличились в размерах, а Олеся наоборот уменьшилась. Кто-то дотронулся до неё — то ли Максим, то ли Федя. Она не помнила, с какой стороны каждый из них стоял. Театралы стали хвататься за руки, а потом вместе поклонились, и получилась такая кривая волна.  Но какая теперь разница, когда они уже всё сыграли? Кто-то, не отпуская её руки, потянул Олесю к себе. Она вжалась в потную мантию, пропитанную древесным запахом, и, наконец, узнала парфюм Дамира. Выходит, это он её обнял?… Но Галиулин не мог так скоро возле неё оказаться, а его накладная борода обязательно бы Олесю царапала. Да и с чего бы ему это делать? Кто-то другой мягко обхватывал её за спину, и она чувствовала, как сильно и глубоко дышало это тело под сценической одеждой. А потом её отодвинули, и Олеся ненадолго увидела лицо Максима. Затем оно снова пропало, потому что Максим уткнулся в её пушистую челку и, найдя её мокрый лоб губами, прижался к нему. Послышались свист, крики и новая порция хлопков. Олесю отпустили, и она, пошатываясь, едва удержалась на ногах. Картинка перед глазами стала проясняться: вот папа, конечно, нёс к сцене её любимые орхидеи в огромном букете. Вот она их обняла руками, и папа, хватая Олесю, снял её со сцены. Мама со своего места улыбалась так широко, как будто хлопали именно ей. Рядом аплодировали Арина и Родион, последний стоял слишком смурной. Ничего, ещё взбодрится — после выступления они все вместе собирались поехать в ресторан.  Остальные театралы тоже спускались с лестницы, не забывая делиться своими впечатлениями.  — Было круто! — бодро заявил Слава, готовый пережить всё заново.  Ярик вышел с улыбкой, показав всем большой палец, мол, «порядок, справились». — Никогда больше… — ковылял по ступеням позеленевший Миша. Максим испарился. Вот он был рядом, а теперь его спина, сзади обхваченная рукой его матери, мельтешила у выхода.  Олеся захотела его догнать, не подумав о том, что скажет. Наверное, она бы спросила у него, что это было. А правда, что это вообще было? Он что, поцеловал её? Она стала пробираться через людей, но вдруг кто-то взял её за руку. Честное слово, Олесе уже надоело, что кто-то постоянно хватал её, но тут, на мгновение задержавшись, она встретилась с человеком, перед которым в прошлой жизни испытывала такое же чувство, как сейчас. И не смогла сдвинуться с места.  — Молодец, Олеся, — сказала Валентина Петровна. — Заходи к нам как-нибудь. И Валентина Петровна, её первый и последний педагог по танцам, ушла, не дождавшись ответа. Опустошив Олесю, забрав всё чувство восторга и гордости, которыми напоил Олесю зал. Как она… как она сюда попала? Как она узнала? Её что, мама пригласила? Олеся хотела найти маму и всё ей высказать, но сиплые крики остановили её. — Так, это моё дитё или не моё? — пробирался Борис Георгиевич через толпу. Он нащупал её спину и развернул к себе, на всякий случай осмотрев с головы до ног. — Ага, это дитё моё. Олеська, я собираю всех наших. Не знаешь, какие места питательно-увеселительные нынче популярны у молодёжи? Будем отмечать успешную премьеру и закрытие сезона.