Demons Are a Girl's Best Friend

Будильник. Какого чёрта он прозвенел в воскресенье? Кацуки не отключил его, вот почему. Обычно Бакуго просыпался в семь утра, чтобы устроить тренировку в зале или пробежку на стадионе. Потом наслаждался одиночеством и тишиной в общей комнате и на кухне за завтраком. Спокойно принимал душ, без страха столкнуться с чьей-то голой задницей или того хуже… Он тяжело поднялся с постели. Чувствовал себя абсолютно не отдохнувшим, хотя проспал положенные по режиму восемь часов. Голова болела, вся комната кружилась перед глазами. Кацуки подумал, что после кофе станет лучше. Пальцы всё ещё помнили прикосновения к телу Шото. Помнили её жаркую грудь. В ушах стояли крики и стоны, как из самого забористого порно. Губы покалывало от поцелуев. В штанах было липко и мерзко. Бакуго обреченно вздохнул: придётся устроить день внеплановой стирки. Виной всему подростковый спермотоксикоз. Он сменил штаны и футболку на чистые, что были в шкафу, снял постельное бельё и пошёл со всей кучей вниз в прачечную. Пока его трепьё крутилось в машинке, Бакуго отправился на кухню за свежесваренным кофе. На кухне пахло корицей и шоколадом, а на столе обнаружилась гора того самого печенья, что старательно пекли Сато и Шото. Кацуки невольно улыбнулся и взял одно. Так раз с кофе в самый раз. — Доброе утро, Бакуго, — поприветствовала Тодороки. Она широким шагом вошла и направилась к холодильнику. Открыв его, вытащила белый контейнер с котиками и сунула в свою школьную сумку. Бакуго как истукан таращился на неё, так и не укусив печенье. Мозг не мог сразу обработать: это реальная Тодороки или фантазия. Она была одета в гражданскую одежду: тёмные джинсы, белая футболка, рубашка поверх, кроссовки. Волосы в тугом хвосте чуть ли не макушке. Извращённая часть сознания Кацуки уже раздела её и в красках обрисовала, что таилось под одеждой. Маленькая грудь с торчащими розовыми сосками, двухцветные волосы на лобке, упругая задница… теснота и влажность внутри. Он ярко залился краской, закашлял и провёл рукой по волосам, чтобы отвести мысли. — Что ты здесь вообще делаешь в такую рань? — зачем-то спросил он. — Сегодня единственный день, когда я навещаю маму в больнице. Хочу угостить её вкусняшками, которые вчера испекла. Бакуго не мог заставить себя встретиться взглядом с Шото. Его глаза бегали от стола к стенам и окну и обратно. Он весь издёргался, чесался и трепал себя за волосы. У него учащенно забилось сердце, выдавая его нервное напряжение с потрохами. Поэтому Тодороки спросила: — С тобой всё хорошо? “Не беспокойся, она с тобой будет нежной”, — зазвучал в голове томный голос. Кацуки резко выпрямился, уронил печенье на стол и подался назад всем телом. — Со мной всё в порядке, Халфи, — промямлил он и трусливо убежал обратно в прачечную, оставив Тодороки в недоумении. Он напрочь забыл о кофе. *** Каждый шаг отдавал звонким эхом. Он поморщился от знакомого запаха гари и воска. Бакуго посмотрел по сторонам и понял, что он в церкви. Вокруг одиночество и тишина. Белые колоны, пустые места, цветные фрески на стёклах. Он не знал, куда направлялся, но определенно куда-то ноги несли его. Только куда? Кацуки остановился у распятого на кресте Иисуса. На миг показалось, что мученик глядел на него в ответ. — Ну, наверное, нужно что-то сказать? — растерянно начал он. Его голос эхом сделался громким. — Я никогда раньше этого не делал. Да и вообще не знаю, почему я здесь. — Здравствуй, Кацуки. Справа от него бесшумно появилась монашка в чёрно-белом церковном одеянии. Открыто лишь бледное лицо. Но будто его черт не разобрать, как не приглядывайся. Алые губы монашки растянулись в приветственной улыбке. Глаза блестели алым блеском. Бакуго лишь недоуменно моргнул. — Может я смогу тебе помочь? — Нет, не нужно беспокоиться, — всячески пытался, чтобы его голос звучал ровно и невозмутимо, но попытка с треском провалилась. По нему было видно, что он сильно взволнован. — Я здесь именно для этого. Именно для тебя. Голос монашки отдаленно напоминал знакомый. Он вроде уже слышал его. Такой обволакивающий, мягкий. Завораживающий. Призывающий. — Мне снятся кошмары. Точнее один и тот же кошмар, поэтому я не могу нормально спать. Это вроде как паршиво, поскольку я герой и у меня режим дня. Мне очень дерьмово. Он не понимал, откуда идут его слова. Они словно ему не принадлежали. Не мог Кацуки похвастаться искренностью в выражении своих переживаний. А тут слова так и слетали с языка. — Что ж обычно прихожанам я советую прочитать молитву Богородицы. Но боюсь, в твоём случае это ничем не поможет, — пожав плечи, сказала она. После короткой паузы, она добавила: — Давай попробуем оральные ласки. Кацуки подавился воздухом. Он не знал, как отреагировать. А монашка знала: она продолжила уверенно и с нажимом: — Давай попробуем решить твою проблему радикально. — Чего? Как решить? — у Бакуго отвисла челюсть. — Сам-то ты не дотянешься, — произнесла она с лукавой улыбкой. Пока Кацуки приходил в себя от весьма щедрого предложения служительницы церкви и самого Иисуса, девушка потянулась к головному убору, сняла его. Двухцветные волосы водопадом хлынули на её лицо, на плечи. Она явно с призывом закусила свою полную губу. Кацуки мог поклясться чем угодно, что зацепил взглядом клыки у монашки. — Знойная монашка, — слетело у него с языка. — Снимай штаны, Кацуки, расслабься и получай удовольствие, — она сделала к нему шаг. Теперь, когда она была близко, Бакуго мог лицезреть лицо служительницы церкви. Шрам вокруг левого глаза, еле заметные веснушки на щеках и носу, большие разноцветные глаза… Шото – и сердце Кацуки забилось в разы быстрее. Её рука ощущалась прохладной на его паху. Кацуки неотрывно смотрел в гетерохромные глаза горячей – пламенно горячей – монашки Шото, и не мог высказать из себя ни единого слова. Звякнула молния штанов. Тодороки порнушно высунула язык и опустилась на колени. Совсем как перед молитвой. У Бакуго вздох застрял в горле, когда язык девушки влажно скользнул по его члену… Он резко распахнул глаза во тьме комнаты; пальцы стискивали одеяло, со лба на подушку стекал пот. Тело крупно дрожало, ноги свело, сердце в груди колотилось. Кацуки положил руку на грудь, чтобы хоть немного утихомирить тахикардию. Осознание, что всё было сном, что он в своей комнате, отрезвило немного. Но не шибко. Перед глазами всё ещё стоял образ порно-монашки Тодороки. Кацуки с силой вытащил подушку из-под головы, накрыл лицо и закричал в неё, что есть мочи, вцепившись пальцами в перину. Подушка поглотила его крик, полный злобы, отчаяния, наивности и признанной собственной слабости. И снова к нему во сне явилась Шото. Его обуял стыд за то, что она вновь удовлетворяла его. Похотливый, отвратительный, сексуально озабоченный извращенец — таким себя чувствовал Бакуго. Он всегда закатывал глаза, когда видел своих сверстников, которые желали как можно скорее распрощаться с девственностью. Как будто наличие неумелого, сомнительного первого сексуального контакта было чем-то вроде достижения и повода для гордости. Ладно, Кацуки нагло соврал бы если не хотел переспать с кем-нибудь. Но не таким же образом! Конечно, он множество раз мечтал, как одной рукой растёгивает лифчик, как стягивает трусики, как трогает женскую грудь и в ответ получает одобрительный стон его имени… Но у всех фантазий есть пределы допустимого! Порочные сны за три дня превратились в навязчивые грёзы. Ему не удалось полноценно поспать за прошедшие 72 часа. Впервые в жизни он “досыпал” на переменах, во время просмотра кино в общей комнате, даже стоя в душе. Тодороки приходила к нему в самых развратых нарядах стоило ему только закрыть глаза. Во вторую ночь она пришла к нему в его чёрной футболке с черепом и, естественно, без нижнего белья. Как будто трусы столь тяжёлая ноша. Она его так страстно целовала и работала руками, что он ни единого слова не запомнил ею сказанного, кроме “моя трапеза” вместо приветствия. В третью ночь Тодороки появилась вовсе без одежды, почти что выбив дверь его комнаты. А сегодня произошла смена локации - церковь. Головой он понимал, что к нему приходила не сама Шото, а лишь её образ. Что сон не есть реальность. Но сердцу было абсолютно плевать. Оно реагировало сумасшедшей тахикардией, сбитым дыханием и зарождающейся паникой стоило Шото только показаться в классе, или в тренировочном зале, или в общей комнате, кухне. У него сразу срабатывал инстинкт самосохранения, адреналин перегонял кровь к ногам, и он был готов бежать хоть на край земли. Подстать герою прям – бежать от девушки, в которую влюблён. По-взрослому даже. *** Бакуго настиг Тодороки и впечатал её в стену какой-то комнаты, а может это каморка или вообще подсобка. Он впился в чужие губы сухим поцелуем. Шото ухватилась за край его школьной рубашки, желая избавиться от неё, и прорычала в поцелуй. Кацуки одним движением поднял и усадил Шото на подобие тумбы и устроился между её приветственно разведённых ног. Этот непрекращающийся сон уже не доставлял былого наслаждения. Её прикосновения уже не пробуждали табун мурашек. На задворках сознания ещё остался здравый смысл. Кацуки медленно, нехотя сделал пару шагов назад, стирая слюну с лица тыльной стороной ладони. — Я так больше не могу, — слова отдали болью в груди. — Эй, да что это с тобой? Только не говори, что уже всё?— ехидно отозвалась Шото. — Постарайся, Постарайся! Хочешь похвалы? Молодец особенный! Она порнушно закусила губу. И теперь точно он разглядел клык, длинный, острый. Глаза заблестели алым. Он настрожился. — Я словно изменяю ей. — Нельзя изменить той, с кем нет отношений. Спорим, она даже о твоих чувствах и не подозревает. Он прищурился, сосредоточенно глядя на девушку. Как это понимать? Тодороки говорит о себе в третьем лице? Внезапно Бакуго ощутил, как его пробрал страх. Явные несостыковки в поведении Тодороки уже нельзя было игнорировать. — Что ты такое? — вырвалось у него. — Ты не моя Шото. Вид полуобнажённой девушки уже не нагонял возбуждение, скорее нечто похожее на страх. Перед ним сидела Тодороки Шото, но сущность, что пряталась в глубине алых глаз, никак не была совместима с его влюблённостью. — Твоя…это вряд ли, — она хмыкнула и сомкнула ноги. — Долго же до тебя доходило. Видать наслаждался. — Она не без самодовольства добавила: — Я демон суккуб. Кацуки потребовалось несколько секунд, чтобы привести мысли в порядок. Она спрыгнула с тумбы и кошачьей походкой направилась к нему. — Раньше у меня был свой облик, но потом начальство, — она указала пальцем в пол, — обязало принимать вид желанного душой или телом. Мол индивидуальный подход и всё такое. Он рефлекторно наклонил голову к полу. Она на ад намекала? — Начальство? Люцифер что ли? — быстро сообразил Бакуго. — Оно тебе надо? — съязвила она, обнажив белые острые клыки в широкой улыбке. — Я что, без трусов на беседу по душам пришла. — Так ты выходит демон-шлюха? Взгляд демона некоторое время блуждал по лицу Бакуго, после чего она рассмеялась. — Ага, так как настоящие тебе пока не по карману. — Заберешь мою душу, или что-то в этом вроде? — Я не забираю души, — её губы изогнулись в кривой усмешке. — Мне отдают их добровольно. И демон рассмеялся. Кацуки непроизвольно нахмурился. От зловещего смеха собеседницы и её странного взгляда бросало в дрожь. Шото никогда не улыбалась столь широко. Внутри него закипал гнев: существо издевалось не только над ним, но и над Шото, играясь с её телом, как с куклой. Кацуки был решительно настроен разорвать связь с суккубом. *** Он спустился в общую комнату. Заведомо не стал включать основное освещение, дабы не привлекать внимание ненужных. Прошёл к дивану, сел на подлокотник и уставился в окно. За стеклом было непривычно темно. Даже луны не видно. Лишь пара ярких звёзд на небе. Бакуго насильно держал глаза открытыми, только чтобы не заснуть, и всматривался в чёрный пейзаж. Не хотелось моргнуть и снова встретиться лицом к лицу с похотливым демоном, что смеялась во весь голос, измывалась, воссоздавая образ девушки, которой не хватало смелости признаться. Демон намеревалась забрать последние силы, чтобы он добровльно подарил ей свою душу. Бакуго обнял себя за плечи. Со стороны лестницы послышалось шарканье. Шаги медленно приближались к нему. Кому в такое время не спиться? — Бакуго? Ты чего в темноте сидишь? У Кацуки сердце едва не провалилось в пол от слишком знакомого голоса. В стекле отразился яркий свет экрана телефона, и он на мгновение разглядел в отражении себя. Ну конечно! Из всех идиотов на свете явилась именно она. У вселенной дурное чувство юмора. Кацуки сейчас и злодею в дверном проёме обрадовался бы. “Только она причина твоих мокрых снов”, — насмешливо произнёс голос в голове у Кацуки. Он цокнул языком, встряхнул головой и дёрнул плечами, как бы избавляясь от липких, отныне неприятных холодных прикосновений. Он не решался посмотреть на неё. Ведь какая Шото окажется, когда обернётся, он не знал. — Я на кухню за молоком, — тихо сказала она. — Ты чего-нибудь хочешь? Бакуго сильно зажмурил глаза. Его губы затряслись и скривились: он хотел было ответить, но упорно молчал, не доверяя своему голосу. Позади раздался вздох, а затем шарканье в сторону кухни. Спустя минуту, которая у Кацуки длилась вечность, Шото вышла из кухни и прошаркала мимо к выходу. Он всё вглядывался в темноту, надеясь, хоть что-нибудь привлечёт его внимание, отвлечёт от болезни, имя которой Тодороки Шото. В его голову полезли образы: она подходит к нему сзади, обнимает его со спины, тянется за поцелуем, на языке оседает вкус молока и её печенья… — Халфи, — вырвалось у него быстрее, чем он успел понять. — Тебе когда-нибудь снились настолько реалистичные сны, что ты боялась засыпать? Повисла тишина. Бакуго показалось, что Тодороки ушла задолго до его вопроса, и на самом деле задал его в пустоту, но стоило ему открыть глаза и повернуться, как он увидел, что Шото застыла на месте с кружкой с принтом кошачьих лап и печеньем во рту, освещая себе путь телефоном. Какой нелепый и одновременно милый вид! В темноте непонятного цвета пижама, на голове какая-то хрень с ушками, что убирала волосы с лица. Он дёрнул уголком рта, а потом до него дошло, что он спросил. — А знаешь, забей, — Кацуки махнул рукой. — Я просто не… Шото вытащила печенье изо рта и облизала крошки с губ. — Да, один единственный сон и уже много лет. А тебе-то что с того? — Мне снится один и тот же сон, — ни с того ни с сего начал он. Одолевало необузданное желание выговориться, рассказать хоть кому-нибудь, что терзало разум. — Сначала это был приятный сон, а теперь он превратился в сущий кошмар. — Война? — Нет, уже давно нет. И это было правдой. Он больше не просыпался посреди ночи от собственных криков о помощи. По крайней мере, не каждую ночь. Спасибо школьному мозгоправу за головомойку, но она и правда помогала. Ему порой приходили во снах разруха, пожары, его собственное бездыханное тело, оторванные руки, безысходность. Это иллюзия выбора: по сути ни тот ни другой сон не были лучше. Кацуки предпочёл бы, если бы ему не снились сны вовсе. Тапочки прошаркали – и диван просел под весом Шото. Она осталась на расстоянии вытянутой руки, положила телефон экраном вверх, чтобы хоть немного осветить комнату. Рядом поставила кружку с молоком и печенье. Бакуго не акцентировал внимание и не стал брюзжать на то, что печенье по-любому жирные пятна оставит. Он слишком хотел спать, а режим злобного Кацуки слишком энергозатратен. — А мне снится война, — её голос стал тише и погрустнел. — Даби снова и снова кричит, что семья Тодороки прогнила, что мы все виноваты в том, каким он стал, а потом сгорает в своём же пламени. Я так и не успела его спасти. Кацуки обернулся к ней. Она сидела на краю дивана, осунувшись настолько, что лица не было видно. Ноги в забавных тапочках тряслись. Ногтями нервно срывала заусенцы до крови. Селфхарм. Как ему знакомо. После войны у каждого появились свои ужасные, отвратительные привычки, что подчёркивали их изменившуюся жизнь. Будь то тренировки до невыносимых болей в мышцах, отказ от еды или от сна, завышенные требования к себе и окружающим с криками “Ты делаешь недостаточно!”. Они всего лишь дети. Им не положено выносить столько боли, сколько и взрослый человек вынести не способен. Они всего лишь дети, а мир для них уже в руинах. Он молча сел рядом с ней. Видимо выговориться нужно им обоим. — Я каждый раз вижу его обугленное тело. Он дьявольски смеётся над моей слабостью и ничтожностью. Кричит, что я папашин Шедевр и уже этим не заслуживаю его внимания, а я пытаюсь до него добежать, потянуть руку, схватить его, но ускользает, как дым. — Она прошептала: — Я теряю его снова и снова. Она вцепилась в край дивана и затряслась. Он смотрел на неё и всё больше и больше понимал, что её общество вполне реально. Она не желала соблазнить и переспать с ним. Она не вешалась к нему на шею, не называла своей “трапезой”. Шото, которая была подле него, живой человек. Внезапно возник порыв обнять её, защитить и заверить, что всё будет хорошо. Но Бакуго не нарушил чужих границ и остался неподвижным. Экран телефона на столе потух, и комната снова погрузилась в темноту. Стало как будто легче жить без света. — Мне очень жаль, — он уже поднял руку, чтобы дотронуться до Тодороки. Он хотел показать, что она не одинока, но остановил себя. — Мне тоже жаль, — она вздохнула и облокотилась на спинку дивана. Кацуки повторил за ней: спина устала. Они не находили друг для друга слов. Где-то на заднем плане гудел холодильник. — А что снится тебе? — внезапно спросила Тодороки, что Бакуго дрогнул от неожиданности. Судя по голосу Шото и хрусту мебели, она повернулась к нему. Кацуки застыл, боясь, что его поймали с поличным на разглядывании. Его лицо вспыхнуло жаром, впервые в жизни слова в горле застряли. — Прости, что лезу не в своё дело, — продолжила говорить она, а Бакуго был готов слушать всю ночь. — Ты не обязан рассказывать… — Мне снится то, что я не могу получить в реальной жизни, — перебил Бакуго. — И из-за этого ты не можешь нормально спать? — серьёзно, без тени сарказма, спросила Шото. Хотя Кацуки сильно сомневался, что Половинчатая вообще понимала, что такое сарказм. — Да, не могу. Во сне я весь из себя храбрый, а в жизни обыкновенный трус. Отсутствие освещения помогало. Стирало рамки и границы. Будто говоришь сам с собой. Незаметно неловких взглядов, робких движений. — Бакуго, ты много кто, но уж точно не трус, — он почувствовал, как её колено коснулось его. — Твои шрамы и боевой опыт говорят обратное. — Это тут причём? — Притом, что ты прекрасный стратег, — в голосе прозвучало уважение и немного зависти. — Если есть то, что ты не заполучил, это значит “пока не заполучил”. А что тебе мешает превратить сон в реальность? — Ты серьёзно? Пожалуйста, пусть она пошутила так плохо. Пусть ему это послышалось. — А почему нет, — легко продолжила закапывать его Шото. — Если тебе конечно не снится полёт на шоколадном единороге по скитлсляндии. Если всё было бы так просто. У Кацуки вырвался смешок. Больше было похоже на усталый выдох, чем на смех. Её слова прозвучали злой шуткой, что у него скрутило живот. Стала бы она так же настаивать, если бы знала ЧТО именно происходило в его грёзах? Маловероятно, Тодороки сочтёт похабные сны за комплимент. Мол не переставал мечтать о ней ни на минуту. Даже на уровне мысли звучало премерзко. Хотелось провалиться сквозь землю. Он оттолкнулся от спинки дивана и сел, опустив голову между коленей. А ведь действительно, что его останавливало от того, чтобы высвободить свои чувства по отношению к Тодороки. Он же такой деятель: просто подойти, взять за руку и уверенно сказать, что… Точно, что сказать? “Ты мне настолько нравишься, что приходишь ко мне во сне полуголой, и моя поехавшая психика вытворяет с тобой такое, о чём стыдно признаться. Давай встречаться!”? Произнеси такое вслух, то ему собственной головы не сносить. Шото его заживо сожжёт или бросит подыхать во льду, или сочтет его безумцем и сбежит, размахивая церковным крестом. И последнее разобьёт его гораздо больше. Разбитое сердце залечить сложнее раны на теле. — Уже поздно, я наверное пойду спать, — вполголоса пробормотала Шото. Диван прохрустел, Шото попыталась подняться. Кацуки чувствовал себя идиотом вселенского масштаба. Все карты прямо сейчас были у него на руках: ночь, темнота, непринуждённая болтовня, никого вокруг, только он и Шото. Что ещё нужно для идеальнейшего момента?! Видимо, сила воли и наличие яиц, чтобы не проебать такой шанс. Он делает отчаянный рывок, хватаясь за бедро Шото с такой силой, будто боится, что она ускользнёт сквозь пальцы. — Тодороки… — выдохнул он, и словно стало легче. И тело подалось вперед. К столь желанному, неизведому. Будь что будет. Пусть на щеке останется горячий след от пощечины; пусть его скрючит от удара в пах; пусть ноги покроются толстым слоем льда; пусть придётся потом покупать крем от ожогов. Миг – и он наклонился навстречу её губам, немного промазав в темноте. Сладкие губы с привкусом молока, домашнего печенья и подростковой неопытности. Несравнимые ни с чем. Кацуки опустил Шото на спинку дивана, не отлипая от губ ни на секунду. Не позволял сказке быстро закончиться. Ему не было известно до конца, делал ли всё правильно. Лишь действовал по наитию. Их тела прижаты друг к другу. Пальцами Шото впилась в его футболку. Прижималась к нему. Руки Кацуки отрывисто пробежали по её бёдру вверх по ягодицам к спине. Явь ощущалась совсем иначе. Что-то изменилось стоило ему оторваться, чтобы посмотреть на неё. Сразу же гора с плеч свалилась: Шото перед ним ничуть не похожа на Суккуба Шото. Эта Шото была несуразной, не понимающей сарказма и шуток; она ни черта не смыслила в поп-культуре, она училась печь вкусняшки и жить реальную жизнь. Эта Шото была смертоносным оружием. Сильной, смелой и до одури прекрасной, настоящей. Мозолистые ладони спустились и проникли под тонкую ткань пижамы. Её кожа под кончиками пальцев бархатистая, даже со множественными шрамами и ожогами. Он провёл рукой вверх и обнаружил отсутствие белья. Шото задрожала и напряглась, вжавшись в диван. — Я…никогда не…— запинаясь через слово, прохрипела Тодороки. — Даже ни с кем не…я не знаю, как и что нужно делать. Эйфория вскружила голову, придавая уверенности в себе и безрассудства, поэтому до Кацуки не сразу дошёл смысл сказанного. Он не в силах оторваться, поднять своё тело. В силах только сидеть в неудобной позе из всех возможных и перебирать пальцами шелковистые волосы, дёргать ушки странного ободка на голове Тодороки. — Я тоже не знаю, что делать дальше, но я точно знаю, что хочу целовать тебя. — Тогда пойдём отсюда, — в голосе Шото прозвучал задор. Она слабо оттолкнула Кацуки, чтобы подняться. Мозг Бакуго не сразу обработал позыв. И лишь рука Тодороки поверх его вернула с небес на землю лишь на мгновение, чтобы потом с концами унести в рай. Шото медленно встала с места и утянула в её комнату. В ту ночь Бакуго спал, словно младенец. И ни один демон к нему отныне не являлся, поскольку он был под охраной прекрасного ангела.