Табуретка

— Я дома. — немного веселее выдал Яков.       Следующие полчаса прошли как в тумане — он снова пил. Зашёл, разделся, принял душ. На последнем пункте можно и приостановиться. Холодная вода обладает волшебным свойством прийти в чувство, но Яков никогда не пользовался им. Стоило горячей воде пойти вниз по трубам к ржавому кранику, стекая прямо на тело, как пьяный сразу же обмяк. Неаккуратно сполз на дно чугунной ванны и практически растёкся по периметру. Вода затрагивала лишь его ноги, размягчая огрубевшую на пятках кожу, а пар медленно заполонял крохотное помещение. Совсем скоро зеркало помутнело и начало плакать испарениями, а Якову было всё равно. Он смотрел наверх и видел полуденное солнце.       «Просыпайся» — прокричал флакончик с шампунем, грохнувшись на кафель. Яков вздрогнул, обтёр своё лицо мочалкой и чихнул. Ладони кололо от хозяйственного мыла — мелкие царапины на пальцах и сколы на ногтях напомнили о себе. Струя воды превратилась в струйку, перешла в капли, постукивавшие по дну ванны, а уж потом вовсе прекратилась. Отмывшийся работяга накинул на себя свободную рубашку дедушки: на воротнике сзади была вышита маленькая жёлтая звёздочка. Вышила её мама, ведь бабушка никогда не притрагивалась к ручной работе, вкусной готовке и вообще ко всему, что ассоциировалось со словом «забота». Из штанов были только трусы.       Почесав репу, отрезвевший начал разбирать покупки. Два яблока, вареники с картошкой, булочка с маком, две луковицы, гвоздика от бабушки на площади, молоко, кефир. Есть не хотелось. Второй стакан кефира залетел как миленький, булочка завистливо смотрела с подоконника. Интерьер кухни нравился Якову меньше всего. Она была… обычной. Потрескавшаяся люстра жёлтым светом ложилась на три умывальника и одну-единственную конфорку. Ранее эта квартира оборудовалась как коммуналка, только перегородки в гостиной так и не сделали, плиты растащили, а раковины не смогли. Кухонный гарнитур отличался разнообразием цветов: шкаф для посуды пыльно-голубой, полка под продукты оранжевая (ранее кирпично-красная), а два ящичка под одной из раковин — коричневые. Части из разных кухонь? Нет, ГДР. — Уф, воняет. — и закрыл недавно открытое окно. Газеты на раме почти облетели, но делать что-то прямо сейчас не хотелось. — Представляешь… — Яков остановился посреди гостиной, всё ещё немного помутневшим взглядом ища объект, который мог бы выслушать его бредни. О, табуретка!       Выдвинул из-под стола, отряхнул от лёгких остатков пыли после огранки деревянного набалдашника от дедушкиной трости. Сел напротив и впился глазами в рёбра мебели. — Представляешь, меня Лена в щёку чмокнула. От неё очень хорошо пахнет, прямо Новым годом. Мандаринами там, бенгальскими огнями. Видимо, хорошо проводит время вне работы. Чмокнула и убежала как школьница. Приятная женщина. Мы, как обычно, во вторую субботу месяца с заводчанами встретились, ну, выпили конечно. А она — в щёку.       Улыбка расползлась почти сразу же, как Яков стал перебирать в голове воспоминания с этого вечера. Он явно провёл время лучше, чем когда они собирались у… — А он тебя искал. Спрашивал у меня, почему я так поступил, почему «украл» тебя. А я не крал. Я спас. — посмотрел лукаво, измерительно. — тебе же там не место. И мне там не место. Поэтому мы и сидим сейчас здесь, дома.       Хотелось бы поговорить ещё, но спина уже выходила из строя. Кое-как сделав зарядку, Яков с тяжёлым вздохом начал раздвигать кресло. Оно с характерным «пуньк» выдвинуло пружины и расправилось в узкое спальное место. Погасил свет. Если бы Яков остался в сознании ещё на тринадцать минут, он бы заметил, как посреди его комнаты светится деревянный кругляш.

***

      Кончики ломаются, симметрия трескается, рассыпаются белые хлопья. Подтаявший снег налипает на тёмную обувь и вновь замерзает, стоит выйти из транспорта. «Хрум-хрум-хрум». Недовольно хрустит снег под ногами. Веса мужчины не хватило, чтобы проломить лёд на тротуаре, а вот малец на коньках на себе прочувствовал, что такое неокрепший лёд. Яков не оборачивался до тех пор, пока сзади не послышалось жалобное всхлипывание. Хотел было подойти, помочь, но женщина с пакетами наперевес оказалась куда проворнее. — Ну-ну, раньше такие большие мальчики плачут? Давай, ты лёгким испугом отделался. Дольше сидеть в этой обмёрзлой луже будешь, сильнее штаны промочишь.       Пожав плечами, Яков двинулся дальше. Домой не спешил, хотелось погулять подольше. По инерции зашевелилась челюсть — привычка ещё с детства. «Ты что, баран? Хватит жевать постоянно.» — ругался отец, поправляя прилипший к потной груди крест. Но это лучше, чем жевать одежду, да, этим он тоже страдал ранее. Навстречу шёл подвыпившего вида мужичок. Но, казалось, эти неловкие движения и мутный взгляд исходили совсем не от опьянения. — Вы…ох, простите, не доводилось раньше с такими просьбами к людям обращаться. Добрый вечер, кстати. — неловко остановился рядом с Яковым и извинительно склонил голову. — не одолжите денег на проезд? Кошелёк в старой квартире оставил.       Яков ничего не сказал. Что сказать, смотря в глаза, полные горя? Отчего же ты так печален, муж человеческий? В чем причина твоей горечи? — Спасибо, выручил.       И пошёл дальше по своим делам неровной походкой. Внешности Яков не запомнил, как бы сказал Чехов: «непримечательно». А снег всё продолжал идти.       До начала ночной смены оставалось два часа. За час Яков сможет дойти пешком до завода. Где бы прогулять оставшееся время? В культурные места он не заходил, ибо находил их слишком бездушными и душными одновременно. Зато небольшое помещение пекарни на углу встретило его красочно: цветные огоньки на искусственной ёлке рябили, мигали, тускнели и вновь загорались. Молодой парень в очереди то и дело оборачивался на мерцающее деревце, одновременно с этим шарясь в кармане в поисках мелочи. — У меня в детстве такая же была, только без гирлянды. — пояснил он продавцу. В руки ему передали батон, уже не такой приглядный, как утром, но всё ещё приятно пахнущий выпечкой.       Яков взял «как обычно»: два сырника на ужин и коржик на перекус. Сел у окна, и как-то подозрительно захотелось спать. А снег всё шёл.       Затем, спустя минут пятнадцать после того, как даже ступни успели замёрзнуть, ему повстречалась собачонка. Вроде большой пёс, а жалко выглядящий от того, что скрючился весь. Он пошатнулся, стоило Якову подойти ближе. Животных мужчина любил, поэтому не желал испугать собаку и просто прошёл мимо. Но стоило зайти за поворот, как почудилось, будто сзади кто-то идёт. Обернулся — пёс шёл следом. — Ах ты негодник. — ласково обозвался Яков, присев на корточки. От нерешительности собаки не осталось и следа. Будто подменили. И дрожь в теле прошла, и само тело выпрямилось.       Минута, две, а Яков всё наглаживает незнакомую собаку из переулка. Выглядит здоровой, значит всё хорошо, верно? Причём сам пёс будто постоянно что-то выжидал. Уткнётся в руку, а хвост то виляет, то перестаёт, выдавая нетерпение и тревожность. Покрутилась вокруг согнутых ног, понюхала полы куртки. А затем просто бесцеремонно повернулась и побежала в направлении, откуда пришла. Видимо, ждала подачки. Такая мелочь, как голодная собака, сильно раздосадовала Якова. Расхотелось когда-либо снова подкармливать бездомных животных. Ну нельзя что ли хоть раз без корыстных намерений принять чужую ласку?

***

— Ох-х как неприятно-то получилось, совсем не дело. Ну правда. О-ох.       Непонятно, как он вообще добрался до дома в таком состоянии. Руки не переставали трястись, даже сосед с вообще другого этажа предложил ему помощь в открывании входной двери, но безумный взгляд Яков отпугнул. В квартире стоял полный дубак — кто-то забыл закрыть окно на кухне. Но холод совсем не ощущался, скорее наоборот, тело билось, как в горячке. Хотелось просто лечь и рыдать. От усталости, злости или горечи на губах? Мебель в этот раз не отозвалась на приход хозяина, даже картины, шатающиеся от сквозняка в комнате не по-живому затряслись от сильно хлопнувшей двери ванной.       Вода пошла хлюпающей струёй, ноги ступили на чугунную поверхность прямо в грязных жёлтых носках. Слив был занят затычкой, поэтому холодная вода быстро набиралась. Яков всё никак не мог собраться, всё трясся и причитал. Но не плакал, только щипал волосы на голове, которые так и останутся грязными, потому что хозяин квартиры вышел из ванной не помывшись.       Посреди гостиной уже набралась порядочная лужа. Куртка была непромокаемой, а вот плотные штаны — очень даже, поэтому вобрали воду очень хорошо и отдавали её обратно на пол. Края рубашки потемнели, клетчатый узор буквально поплыл. — Я человека убил. — в воздух произнёс Яков и наконец заплакал.       Стало очень пусто. В комнате ли, в сердце ли.       Взор сам поднялся на иконки. Любимая его икона со Спасителем находилась ближе всего к краю. Всегда взирала на него, вне зависимости от того, в какой части комнаты находился Яков. Ответ сам пришёл к нему — требуется исповедь. Ничего уже не сделаешь, он согрешил. Тяжко. Что ещё остаётся? В церковь стыдно идти, за самого себя свечку не поставишь. Исповедь перед священником он не понимал, так и не понимал концепцию проводника между Господом и верующим. Здесь нет какого-либо барьера, чтобы иметь посредника. — Я согрешил, Боже. — встал на колени перед Иисусом, потупил взгляд. — Я ничего не могу сделать, чтобы загладить свою вину. — и ведь даже не помнил, как это произошло. Просто в голове летает мысль: «убил, убил, убил, убил, убил, убил, убил, убил, убил». — Пожалуйста, пошли мне наказание, душевных мук недостаточно, чтобы судить меня по честности.       Мысли о том, узнает ли кто-нибудь из смертных о его преступлении даже не посетили его. Земной суд низок и однобок, но если так желает Господь, то он готов предстать перед мирским законом. Что будет с его коллекцией, кто будет следить за ней, пока он отбывает срок в тюрьме? Глеб аккуратен и порядочен, но Яков не доверяет ему настолько сильно. Люди низки и сложны, Яков боится людей. На свете не бывает чего-то настолько страшного и грешного как люди. И он, Яков, родился человеком, потому и убил.       Он поднял взгляд, ища поддержки, осуждения, но встретился с холодной поверхностью иконы. Глаза Спасителя безучастно смотрели вперёд, даже не подозревая о том, что перед ними сидит убийца.       Яков заскулил и дрогнул в лице. Казалось, будто даже Небесам на него плевать. А кому не плевать? Если даже Господь его покинет, Яков не выдержит. Ради кого он может жить? Вопрос не стоит «а как жить для себя», ведь это слишком эгоистично. Нет живой души на свете, которая могла бы его приласкать в трудный день. Никого он не оставил подле себя. Бывшие одноклассники желали, чтобы Яша остался после выпуска с ними, в ***. Родители желали, чтобы Яшик остался в родном доме, жил с ними. Олеся желала, чтобы Яшка наконец изъяснился перед ней в чувствах. А сам Яков ничего не желал, как бы он не старался отгородиться от эгоизма, он был слишком самодостаточен и самостоятелен для жизни с кем-то. Мог допоздна не возвращаться домой, а зачем возвращаться, если ждёшь упрёков потом? Мог забывать поесть, убраться, но никогда не забывал о работе и молитве. Даже молиться перестал, только в мыслях проговаривал заветные слова, ибо зачем? Яков всегда был уверен, что Господь никогда не переставал следить за ним и другими верующими и неверующими. Он всегда всё знал, знает и будет знать. Но сейчас… — Не смотри так на меня. — пугливо прозвучал голос в комнате. — НЕ СМОТРИ ТАК НА МЕНЯ.       Яков поспешно отвернулся от иконы Иисуса в новых порывах дрожи и рыданий. Как тошно. Раньше молитвы и исповеди помогали, сейчас только хуже стало. Чтобы не упасть окончательно, мужчина опёрся обеими руками о близстоящую табуретку. Странно, как в холодной комнате дерево кажется по-человечески тёплым. — У него ведь семья есть, он рассказывал на корпоративах. И две дочки. Не помню имена, зато знаю цвета их комбинезонов. — локти елозят по круглой поверхности. — фотографии показывал. Хвалил. О-очень долго плакал, что же он сделал? Неправильный он человек, хоть и верующий. Кричать любит, но и извиняется часто. Ох, и гложет его вина, наверное. Гложила, точнее. Я ж его убил. — Как-то совсем глупо получилось. Я не имел право убивать другого человека, да и не хотел. Директор ведь тоже не совсем монстр, просто характер такой поганый. А ведь завтра на работу, что же я скажу другим? А как они отреагируют на его смерть? Похороны будут через три дня, имею ли я право пойти туда? А пойду ли, если меня раньше времени милиция встретит…       Опустил совсем голову, но дрожь по телу прекратилась. Он задумался, и мысли эти были невесёлыми. Ему хотелось взглянуть в глаза жене директора, чтобы встретились взгляды преступника и горюющей. Хотелось почувствовать горечь, злость, горе. Хоть что-то. Сам Яков редко предавался эмоциям, он эмпатично относился к детям и животным, но взрослые люди отторгали ему, пугали его. Даже если бы женщина ударила его, начала бы сыпаться оскорблениями, Якову было бы лишь на руку. Ни одно самоистязание не так хорошо, как наказание от другого. Он переводил всё это на тот лад, как если бы сам Иисус лично дал ему пощёчину. — Вот ты. — он обратился к табуретке под ним. — ты меня осуждаешь? Ненавидишь ли? Любишь ли за то, что я твой хозяин и вытащил тебя из дома пьяницы? Табуретка молчала. — И правильно. ***

и носѧ кртъ своѝ, изыде на глаголемое, єже глаголетсѧ єврейски Евангелие от Иоанна 19:17 — Ин 19:17

      Сладкий вкус вины расползался по телу с новой силой, стоило поздороваться с первопришедшим Петром. Он всегда раньше всех приходил на своё рабочее место, убирался каждую неделю, не терпел металлической стружки на полу. От этого вокруг его станка образовывался чистый круг, который сильно выделялся на фоне бурого, бугристого пола. «Собирал бы мусор тогда везде, Петя. Сразу виден контраст между чистотой и срачем. Даже стыдно.» — то ли ехидничал, то ли огорчался директор. Пётр, как обычно, молча кивнул на приветствие и продолжил подшивать свою почтальонку, которая, судя по всему, недавно разошлась по швам. Люба, Лена, Артемий, Игорь, Денис, Харитон… Почти все в сборе. Директора нет. Яков почти что дрожал от нетерпения. Ему было боязно ужасно, но собирался встретиться с осуждением лицом к лицу. Кто первый бросит в него камень и позвонит в участок? Ох, дела. — Начальник, как обычно, опаздывает. — коротко бросил один из заводчан на беспокойство Якова. — НикВик всегда любил выпить по понедельникам, неудивительно, что не пришёл и к девяти утра. — отмахнулась его любовница. — Да будет тебе, нам же лучше, пусть совсем не приходит, лишь бы мозги не выносил. — ответил другой.       «Злые все какие-то. Почему о директоре беспокоится лишь его убийца?» — Яков сокрушался и мысленно бился головой о свой станок. Работа всё шла, слышался скрежет алмазных дисков и запах горелой углеродистой стали. Самое главное — не оттяпать собственные пальцы. Руки сами движутся в нужных направлениях, превращая невзрачный кусок металла в фигурную скобу или форму. Становится тяжело дышать, Яков откидывается на скрипучий стул и заводит грязные руки за голову.       Наступил обед, и на рабочее место прибыл директор.       Сначала казалось, что это лишь дурацкая шутка судьбы. Мертвецы не оживают и не здороваются с тобой. Не матерятся, когда роняют чужое пальто. Не пьют заварной кофе. Не уходят в свой кабинет, чтобы окончательно отойти от похмелья. «Мне это почудилось.» — и непонятно, относилась ли мысль к воскрешению директора или к самому убийству. — Николай Викторович. — неловко постучался Яков.       На сухое «входи», молодой фрезеровщик только поклонился лишний раз и растерянно сел прямо перед директорским креслом. Заломил руки и ещё раз мельком взглянул на своего начальника. Вроде тот же. Покрытое неровными комками бороды лицо отдавало спиртом и женскими духами. На шее голова крепилась непонятно как, она будто мягко расползалась по плечам сплошным брикетом масла. Тёмные глаза недобро смотрели сверху вниз, явно недовольные тем, что важного человека отвлекли от важного опохмеления. На столе стоял пустой стакан, по стенкам ещё растекались остатки кефира. Взглянув на своё отражение в часах, директор стёр остатки кефира с поседевших усов и молвил: — Нах-, точнее, за коим ты сюда явился, Любин? — Николай Викторович… — совершенно осторожно начал Яков, беспомощно втягивая шею в свои худые плечи. — Вам сегодня утром ничего странного не казалось? — Тьфу ты, Любин. Я думал, ты по работе пришёл, а не инетервю брать. Что странного? — Ну такого… может ощущение почудилось. Будто Вы не должны были вставать этим утром. — Было-было. — подумав, ответил директор. — до сих пор такое чувство осталось. Оно меня не покидало с того самого момента, как на завод начал собираться. Что зря только рано с кровати подскочил, чтобы за вашей работой следить: опоздунов не проверить, талончики не завезли, Харитон как обычно щелкунчик, сделал дело — теперь, вон, семечки грызёт, Пётр снова прагматично выполняет лишь поставленную задачу… А ты, Яков, вновь мне голову морочишь. — И в мыслях не было подставлять Вашу голову мороке, Николай Викторович! Просто… не было ли у Вас чувства, что Вы сегодня… умерли? — Как умер?!       Директор аж подскочил после сказанных слов. Рефлекторно Яков тот час же встал со стула, попятившись к двери. Фрезеровщик поспешил раскланяться и извиниться, однако пожилой начальник не пожелал так быстро отпустить дерзкого подчинённого. — Я тебе покажу «умер». Надо же такое мне в лицо сказать, я право не знаю.       В три шеи выгнав из своего кабинета (не без насильственных методов, разумеется, и под ойканья Якова) и, побранившись напоследок, НикВик с силой захлопнул дверь. Затем вновь отворил её, чтобы с силой выдохнуть: — И чтобы никто боле не входил ко мне с такой наглостью и дуростью!       А Яков улыбался во все зубы, потирая ушибленные места. Мечтательно отряхнул грязь с колен, поправил желтушно-серую рубашку. Медленно спустился обратно в цех под пристальные непонимающие взгляды заводчан. Уселся за фрезеровочный станок.       «Не убил.» — и рассмеялся. А-ха-ха-ха-ха-ха-ха. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха. О-хо-хо-хо-хо-хо-хо. И-хи-хи-хи-хи-хи-хи.

***

— Я дома.       Он вернулся уже под утро. Лишняя ночная смена сыграла как извинение сразу двум личностям: директору, который уже вечером навеселе рассказывал сегодняшний инцидент с «умерли» как анекдот, и Иисусу. В первом случае это лишь повышение социального кредита, устранение заминки, а то, не дай бог, премию не выплатят или того хуже — уволят. А во втором — извинение за грешные мысли. Ведь даже эмбрион греха в людских головах видит Господь. Видит и записывает в историю жизни. Любая мысль может обернуться в действие в любой момент, Яков уже сполна прочувствовал на себе.       Проходя к столу, уставший работник случайно опрокинул табуретку. Она жалобно покатилась к шкафу своими круглыми гранями. Мягко стукнувшись о дедушкину мебель, она приостановилась и грустно замерла. Яков тут же метнулся её поднимать и отряхивать. «Извини.» — бросил он, возвращая её на середину комнаты. «Нужно бы полы протереть.» — вслух проговорил, чтобы не забыть, осуждающе осмотрев свои пыльные руки, которые он только что вымыл после завода.       Возвратившись с кухни с тарелкой, полной засахаренных сухарей, Яков осознал, что буквально пару минут назад извинился перед табуреткой. Тупо посмотрев на кругляш, он мигом впал в такую дикую ярость, что даже сам испугался. Будто что-то в теле распалось и собралось воедино, чтобы взорваться в мечевидном отростке грудины. Тарелка с сухими кусками пищи грозно упала с рук на стол. Мужчина закатал рукава, будто, чтобы задвинуть табуретку под стол, требуется неприличное количество силы. Выдохнувшись, он повалился на кресло. Аппетит пропал, хотя только недавно собирался обожраться сухарями, лишь бы не тратить деньги на овощи или мясо. Яков инстинктивно взглянул на икону Спасителя. Спаситель улыбался. Его Мать подле мученически прижимала к себе Младенчика, глаза её улыбались. Николай Угодник угодливо прижимал к себе Евангелие, из-за усов, наверное, не было видно, однако Яков был уверен — под седым клочком волос скрывается усмешка.       Уже засыпая, удручённый разум подкидывал Якову непонятные образы и силуэты, которые то стояли у проёма кухни, то угрожающе постукивали по рамам картин. Или искажённые лица его знакомых высвечивались перед глазами. Ужасное чувство в животе не покидало, хотелось блевать, но блевать было нечем — Яков ничего не ел с последнего полуночного обеда. Дневной свет спасительно выглядывал из-под занавесок, но даже он ничем не мог помочь. Обернуться к образам Святых мужчина не желал, ему было страшно. Впервые за долгое время он не знал, что именно увидит, если взглянет на их лики. Метаморфозы комнаты чувствовались даже в воздухе. Запахло смесью ладана и жённых волос. Казалось, он уже задыхается. «Как же плевать.» — соврал самому себе Яков. Повернувшись лицом к шкафу, затылком чувствовал на себе пристальный взгляд. Он заплакал.

***

— Мне полкило мандарин и тот жёлтый тюльпан, пожалуйста. — Что-то Вы грустны, товарищ Любин, провинились перед девушкой? — участливо спросила знакомая продавщице. О какой девушке шла речь она не уточняла, ибо покупка цветка совсем её удивила. Казалось, что Любин всегда держится особняком. — Провинился. — вздыхает известный нам грешник. — но не перед девушкой. Уходит, а продавщица свешивается через кассу, чтобы рукой помахать своей сменщице. Молодая блондинка быстро приходит на немой зов, уже привычно подставляя ухо для новых сплетен. — Я же говорила… — вкрадчивый, горячий, сумбурный шёпот льётся в голодные ушные раковины. — …что тот худой молодой человек голубой.       А тем временем в квартире «голубого» снова льётся золотистый свет ночью. Исходит он из середины комнаты и окольцовывается на деревянной поверхности. Сияние начинается с того самого момента, как Яков засыпает, и прекращается, стоит ему открыть глаза. А всё потому что на табуретке теперь стоит чистая банка из-под огурцов, наполненная водой. Тюльпан в ней завял в первый же день, но запах… ещё никогда так сильно Яков не чувствовал дурманящий аромат цветов, как следующую неделю.