Табуретка

      Они стояли рядышком, бочок к бочку. Как двое закадычных товарищей, которых ураганом затащило в Чечню. Никто особо не понимал, как они оказались у мусорника. Совсем необычно видеть простой, незамысловатый стул с мягкой обивкой, окружённого не стенами светлой комнаты, но холодом русской зимы. Решётчатая спинка будто прогибалась от снежинок, хрупкие звёзды казались неимоверно тяжёлыми. Даже чужой хребет или таз с водой и живой рыбой или чьи-то миниатюрные ножки не давили так сильно, как русское одиночество. Оставленный беспризорник в виде винтажного стула — слов нет, чтобы описать такое коварство судьбы. «Отдайте меня родственникам, оставьте у порога чужой квартиры, переломайте мне рёбра в щепки и сделайте из них спички. Но не бросайте у подъезда на ледовой дорожке. Мои ножки косятся от холода, чей вес они смогут выдержать после испытания подтаявшим снегом? Какой человек заберёт меня в квартиру, когда моя цветная обивка покрылась мокрой шерстью бродячих котов? Зачем мне все эти страдания, если я окончусь в случайной ночлежке, куда меня утащат личности без определённого места жительства?» Недобрые мысли посещают людей, увидевших этот стул. Как бы пнуть хочется этот кусок древесины. Откуда несётся этот поток негатива? От самого предмета мебели или от сердец уставших соседей?       Но то было бы соло, а у нас — дуэт. Duetto(итальянский), уменьшительное от duo. Два. Пение вдвоём. Бродяжничество вдвоём.       Подле стула стоял трон. Не побоюсь этого слова, самый настоящий трон. Деревянный, правда, но самый настоящий. Трёхглавый высокомерный возвышенный изящный узорчатый вьющийся угрожающий мрачный неприступный таинственный вековечный могучий несгибаемый статный потусторонний властный зловещий крепкий старинный тяжёлый — краткое досье на ваших коленях.       Эта парочка вызывала у всех проживающих лишь недоумение, отчего трон и стул бы так и простояли у подъезда до гниющей весны, но случился Яков. Он был единственным человеком, который не боялся. Единственное, что могло бы внушить ему истинный ужас — Божья кара, но с ней он уже встречался, и не раз. Провожал его взглядами весь подъезд. Пока Яков, кряхтя и ворочая то одну, то другую сторону громоздкого трона, переносил мебель, соседи с радостью вздыхали, что тот избавил их от этой странной парочки. Никто не могу точно сказать, почему же обычные деревянные предметы так их настораживали, что даже бродяги не смели разобрать их по частям. Но факт того, что теперь дуэт проживает в другой квартире, радовал и настораживал ещё сильнее. Через сколько времени Яков Любин тоже избавится от этих двоих? Время покажет. — Мы дома. — голос прозвучал раньше, чем показался сам хозяин квартиры. Его лицо было скрыто за спинкой стула.       Квартира заурчала, принимая новых жильцов. Оставалось лишь определить их место. И кресло, и стул, и трон. Как много вариаций для усидчивости. Ах, да, и табуретка с ними. Можно было составить расписание. Понедельник, среда, пятница — Яков разбирает научные архивы и реставрирует артефакты, сидя на рабочем стуле. Вторник, четверг, суббота — Яков читает на громоздком троне и погружается в исторические события, описанные в книгах. Воскресенье достаётся табуретке, пусть Яков, подобрав под себя ноги, молча молится. Да, он вернулся к молитвам. В последнее время голова раскалывалась ужасно, мучили галлюцинации. Казалось, Бог покинул его, «но это не так!» — быстро реагировал на неправильную мысль мужчина. «Нет-нет-нет, видимо, это я оставил в мыслях Его». Поэтому своеобразная медитация, посвящённая духовным мыслям, несколько спасала уставший разум верующего. Табуретка приземлённая, гибкая, смиренная, как и сам Яков. Ему было легче познавать и осознавать себя, смотрясь в зеркало. Он всегда и везде искал своё отражение. В луже, в оконной раме, в автомобильном зеркале, в плоскости ложки, в потухшем экране телевизора, в других людях. Он безумно любил, когда люди совершали его ошибки, повторялись, извинялись. Он не чувствовал себя одиноким в такие моменты. Наступать на грабли — сплошное удовольствие, если не у тебя одного будет болеть лоб. Хотелось по-отечески приобнять за плечи и тихонько прошептать, наклонившись поближе: «я знаю, я понимаю, я вижу, я чувствую». Оставалось лишь погрузить свой вес на табуретку и почувствовать фантомную тяжесть на плечах.       Впервые со смерти бабушки в квартире было так полно. Ночью стало ещё темнее, деревянные истуканы отбрасывали тень от лунного света, и тень эта казалась всепоглощающей. Неподвижность воздуха лишь настораживала. Здесь лишь один живой субъект, который отчего-то впервые за месяц не может уснуть. Он перевернулся на спину, поглядел тоскливо на потолок. Краем глаза зацепился за спинку стула, развёрнутую к нему ребром. Это ребро, — полосочка деревянного пространства, — разъедало ему зрение. Яков поспешил закрыть веки, но ощущение жжение не исчезло. Будто сотня щепок впились в его глазные яблоки и не просто застряли там, но зудели, зудели, зудели, ззудели, зззудели, ззззудели, zуделиzzуделиzzzуделиzzzzzzzzzz...... ZZZ — Я…- осёкся, когда шагнул на порог. Уместно ли вообще сообщать о своём приходе, когда ты живёшь один? «…дома» — уже в мыслях дополнил хозяин квартиры. Подумав, заполнил заметку у себя в голове: «драников хочу.»       Плохие дни случаются. С ними просто нужно уметь справляться. Удивительно, но Яков знал об успокоении больше, чем нужно заурядному заводчанину. Или же наоборот, знал то, что необходимо каждому заурядному заводчанину, чтобы не спиться с горя. Во-первых, никакого алкоголя, это лишь развяжет руки Вашей глубинной тоске, которая только и ждала спирта, чтобы разжечь нехилую чувственную борьбу внутри покалеченного трудом и запарой тела. Во-вторых, необходимо найти отдушину. Такую, какая бы возвращала любовь к жизни, ибо в течение дня её можно и потерять. Например, вязание или молитва. В-третьих, плотно отобедать. С третьего пункта Яков и начал, доставая хлеб, колбасу и селёдку. Не очень плотно, зато дёшево и сер- — Серёжа! — крик с улицы.       Локоть с куском колбасы с силой опускается на кухонный стол, отчего вся мышечная масса скукоживается и забывает о том, чтобы покрывать мокрые кости. Немедленно раздаётся жалобный писк из-под тонких обкусанных губ. Обнажаются шейные позвонки от того усердия, с коим голова прижимается к трепещущей груди. Минута, две, испуганные глаза показываются свету из окна. Сжавшаяся черепашка по имени Яков вновь стала человеком и выползла из своего импровизированного панциря. Ломая кости страха, мужчина застыдился. «Серёжа» — передразнил едко, стряхивая остатки дрожи в пальцах.       Не поел. Устал. Страху натерпелся. Что теперь? Иностранные психологи посоветовали бы поговорить с близким, приятным человеком. Но из всех людей, что согласились бы сойтись с Яковом за короткой утешительной беседой, были: продавщица из круглосуточного магазина, которая сейчас не на смене, да соседка, что готова слушать любой бред, только потом запомнит его, переиначит, да расскажет всему подъезду. Оставалось лишь прижаться к дереву щекой и забыться во сне. Кажется, привычка, выработанная чуть больше месяца назад. Не мешающая жить, не грешная, а значит, одобряемая Господом.       Мужчина устроился рядом с троном, обхватил его рукой по-приятельски. Высоко, локоть висит над полом, не обопрёшься, не расслабишься. Напряжение сковало по-новому, язык лениво болтался во рту. — Мне грустно. — поджал губы, но не от тоски, от стыда, медленно накрывавшего его с головой. Всё сильнее чувствовалась пустота, что начинает образовываться, когда ты живёшь один слишком долгое время. — Мне грустно. Поэтому я всё чаще думаю о том, чтобы поменять что-нибудь в своей жизни. Сменить работу? Возможно, но наш завод — самый крупный и стабильный в городе. Переехать? Страшно и сложно. Как везти все мои вещи? А главное — куда? А если там окажется текучая крыша? Тогда снова переезд, но перед этим мои картины поплывут…да и кто вообще переезжает в наше-то время…да и зачем…от скуки что ли?       Что-то не так. Он будто не почувствовал отдачи. Но отдача и не должна исходить от предмета, это свойство людское. Одиночество теперь ощущалось как-то по-новому, и Яков желал найти источник этого одиночества. Казалось, что вокруг никого. Что всё вокруг — лишь функция, заложенная в этот мир. У каждого есть своё имя, род деятельности, жизненный путь и грядущий конец этого пути. Есть друзья, родственники, воспоминания. И это не имеет значения. Всё проходит мимо Якова, когда другие не замечают вихрь пустоты, охвативший жалкое тело. Любой скупой комплимент, любая угроза или случайное оскорбление, да любое слово казались бессмысленными. И непонятно, что с этим делать. Яков перебрался подальше от стула. Теперь предмет хило отдавал тень от света фонаря из окна. Раньше мужчина не замечал тени. Будто машинально он положил голову на трон, повернувшись затылком к его открытому краю. Теперь он смотрел на то самое окно через отражение в застеклённом шкафу. Двойная призма. — Возможно, я жду изменений. Возможно, мне действительно нужен отдых. Не физический, хоть все и замечают, что я перерабатываю. Но это не так! Просто мой порядок жизни такой. Я работаю столько, сколько могу. Пока у меня есть возможность — я делаю. Пока есть свободное время — я творю и анализирую. Но в последнее время этого не хватает. Что-то мешает мне жить. От этого и лезут всякие бредовые идеи. Желать сунуть руку под работающий станок — совсем не нормально. Вспомнить тот казус с начальником… Возомнить себя убийцей! О Боже! Иногда мне всё ещё снится в кошмарах. Как мёртвый Николай Викторович заявился на завод и обвиняет меня во всех грехах человеческих. Жуть, а не сны.       Темень прямоугольной плоскости обрушилась на бледное лицо. Она покрыла нос, глаза, уши, рот, щёки, ресницы, ноздри, зубы, ушные раковины, глотку, гортань, перегородку, дёсны, кости, кости, кости.       Горбатая спинка трона возвышалась над Яковым. Она смотрела, и взгляд её был отнюдь не добрым. — Что ты. Он встал почти прямо. — Почему? Трон молчал, а стул поддакивал. — Как ты?.. — А вот так. — ровным тоном ответил трон.

***

      Проснулся Яков от того, что его неимоверно колошматили по пояснице. Удары хаотично покрывали и без того настрадавшееся тельце, а заспанный мозг лишь думал: «как бы раствориться в воздухе». Спустя некоторое время пришло осознание, что орудием служила авоська с апельсинами, а исполнительницей боевого шоу (за которым с завидным интересом наблюдала гуляющая шпана) была Ольга Петровна. Управдом явно была не в восторге, что кто-то очень бомжеватого вида разлёгся на единственной не обгаженной голубями скамейке. И при этом очень бесстыдно храпел. Последнее, правда, додумала сама Ольга Петровна, потому что со стороны Яков напоминал спящий труп. Не двигался последние несколько часов и не издавал ни звука. Его выражение лица так и застыло: поднятые вверх брови, сжатые сильно-сильно глаза и губы, коих не было, так сильно он их втянул в себя.       Обменявшись парой реплик, которые слишком уж кощунственно пересказывать подробно, управдом решила выяснить, почему это один из жильцов не спит спокойно в своей постели, а нарушает порядок милого двора. — Меня из квартиры выгнали. — просто ответил Яков, приподнимая рубашку, чтобы оценить ущерб, причинённый апельсинами. — Кто? — управдом явно знала, что молодой мужчина живёт один. — Я сам, по всей видимости. — и вздыхает. Как тут человеку объяснишь, что собственная мебель решила устроить «тёмную» хозяину.       Как понял Яков — трон и стул не оценили душевные излияния и излишнюю тактильность со стороны человека. Либо же они являются порождениями дьявола, отчего и оказались на улице. Яков благоговейно надеялся на последнее. Может, сможет совершить подвиг и изгнать нечисть.       Приготовления не заставили себя долго ждать. Сначала следовало извиниться перед Ольгой Петровной и пообещать, что «больше подобное не повторится». А затем мчать к Глебу за топором. И завтраком.       Обставленная квартира приятеля была схожа с квартирой Якова. Только казалось, что ты заходишь в музей. В заброшенный музей. В котором работает всеми забытый одинокий экскурсовод, так и норовивший провести тебе лекцию о своих экспонатах. Забавно, как большая часть комнаты Якова оставалась свободной для хождения из стороны в сторону, в то время как комната Глеба скорее выглядела как коридор или даже несколько коридоров — все зависит от настроения хозяина. Глебу нравились картинки: разноцветные и обязательно разные. Фотографии и портреты, мозаики и фрески, напечатанные брошюры и нарисованные плакаты, малюсенькие марки под светильником и громаднейшие карты звёздного неба, целых две. Изначально Яков собирался приобрести больше картин, чтобы заполонить всё пространство стен, но, побывав в гостях у Глеба, осознал, как же безвкусно это выглядит со стороны. Глеб, в отличие от Якова, аккуратностью не отличался, это же преследовало его и в искусстве. Мужчина оказался неспособным на творчество — все его попытки перевести текст или отреставрировать икону заканчивались порчей имущества и нервов. Поэтому он всё собирал и собирал, коллекционировал старое и помятое, так и оставляя в своём убогом виде. Затем появился Яков, который с энтузиазмом и без платы занялся за коллекцию Глеба. Иногда прибирал что-то к своим рукам, иногда засыпал на диване и просыпался уже к обеду, обедал и продолжал работу. А Глеб благоговейно наблюдал за тем, как тонкие, покалеченные пальцы идеально, мелочно собирают заново давно отживший свой век предмет старины. — Топор. — деревянная ручка бьёт по столу, Яков поспешно подбирает, испугавшись глухого стука. — кипарисовый крест. — вновь дерево о дерево. — мирра. — флакончик лёг на стол. — и-и-и-и… — Яичница. — подсказал голодный Яков.       Приятель кивнул, как всегда в своей позитивной манере. Настолько, насколько радостно возможно кивнуть. Он привык к причудам знакомого, поэтому никогда не задавал лишних вопросов. Он вообще по жизни никогда не задавал вопросов. Просто понимал, что существуют некоторые вещи, которые есть. Осознавать не следует, анализ — лишь пустая трата времени. Всё равно есть лишь один вывод, главное понять откуда его черпать. А источников в мире много, просто закрепится именно тот, что найдётся первым.       Кухня была единственным пространством, где пространство было. Глеб обожал готовить, отчего всегда всё лежало на своём месте. Холодильник всегда был полон и всегда отличался разнообразием. Нет мяса? Будет фасоль. Нет овощей? Значит, фруктовый салат. Нет молочки? Время для блинов на воде. И всё получалось вкусным. И ни разу одно и то же блюдо не имело тот же вкус. Яков искренне восхищался и завидовал. Он не умел правильно покупать продукты или использовать их в готовке. Зачастую питался уже готовой выпечкой или приобретал домашнюю еду у женщин, с которыми делил рабочее место. Завидовал по-доброму, зачастую напоминая Глебу о своём инфантилизме, что льстило. — Поведай, что тебя тревожит? Я крайне редко вижу тебя в таком состоянии. Точнее, не видел прежде. Обычно ты в запале врываешься сюда, чтобы найти мой новый экспонат и починить его. Либо же усталый спишь на моём диване, не дойдя до дома после ночных прогулок. Что так сильно тебя испугало? Даже не спрашиваю о том, зачем тебе этот странный набор предметов. Ты же знаешь, я тебе всё отдам и не попрошу обратно, сам всё вернёшь, если потребуется, без напоминаний. — Глеб, я… я сам не могу объяснить, что творится со мной последние несколько недель. Нечто изменилось во мне, но ничего вокруг не поменялось. И диссонанс странный возник, будто я иду против течения, а всё остальное продолжает свой мирный путь по реке. И непонятно, вверх или вниз ведёт мой иной путь. — Загадками говоришь. А разгадывать я их не умею. Ладно, главное, что ты жив и здоров, правильно я говорю? Ты излишне верующий, совсем не имею ввиду, что это плохо. Просто разве нельзя тогда найти свой ответ в вере? Если раньше тебе это помогало, и ты не задавал лишних вопросов, как и я, то сейчас ты слишком задумываешься о жизни. Отбрось эти мысли, они причинят только головную боль. — Мне кажется, будто я — Ной. Сын Божий, покинутый Господом. Не имею злобы или разочарования, только… грусть. — Он никогда никого не покидает. Если чувствуешь, что больше не под Его взором, то это лишь твоя вина и твои сомнения. Значит, ты сам от Него отдалился.       Яков задумался. И почему это он раньше никогда так не разговаривал с Глебом? Он казался ему совсем несерьёзным, взбалмошным человеком, а оказалось, что очень даже приятный собеседник. Он прав, да? По крайней мере, звучит логично. А логику Яков уважал.

***

      Он крадётся, как преступник, он шагает, как грешник, он водит носом туда-сюда, как вор, он боится. И боится себя. Что будет дальше? Куда приведут его действия? Хотелось бы спросить знающего, вот только Его изображение в глубине квартиры, в которой поселились бесы. И их нужно изгнать.       Руки и лоб пахнут миррой. Он будто пронёс с собой частичку церкви. Крестовидные мокрые следы оставляют пахучий запах и будят обоняние вечно неспящих. Весь дом затаил дыхание и ждёт. Будто наперёд можно попробовать угадать, что будет дальше. Как на показе кинофильма в самый критический момент, сердце больно стучит, а глаза прикованы к одной точке. Рука предательски дрожит, пусть и крест в ней кипарисовый. Он дал совсем немного силы, как раз на то, чтобы вступить на порог собственной квартиры.       Возможно, наступать ночью было ошибкой. Глеб не хотел отпускать, он ждал, что приятель останется ночевать, подождёт до утра. Но тревожные мысли наступают именно к ночи. Всё должно свершиться именно сейчас. А потому нельзя медлить. И именно за этим его шаги так осторожны и тихи. Но проворны. Глаза смотрят лишь вперёд и не замечают сгущающейся тьмы бокового зрения. Но видят две фигуры в свете фонаря. «Тук-тук-тук-тук». Стучит ножка стула. Они уже знают.       И глазные яблоки налились кровью, как и всё тело двигается по инерции, само существо двигается вперёд, руки сами распахивают пальто, срывая топор с петли. И два шага не прошло — он уже у цели. И ударяет со всей силы, лишь надеясь, что не промахнётся в глухой полутьме. Стон и вздох сопровождают скрежет дерева, и непонятно, от кого они исходят. Беда, беда, все руки в щепках, металл разрубает древесину, а она на последнем издыхании бросается в своего убийцу и вонзается, вонзается. Топор кажется неимоверно тяжёлым, когда хочется вновь поднять его над головой. Но руки крепко держат рукоятку, они знают, что делать.       Стул не рассыплется в труху от нескольких ударов топора, но этого хватит, чтобы развалить и так шаткую конструкцию. Деревянный скелет разошёлся, разорвалась красная плоть обивки.       Трон уже ожидает, что случится дальше. Он не предпринимает ровно ничего. Всё также величественно возвышается над тяжело дышащим хозяином, он никак не сдвинулся, в отличие от уже раскрошившегося товарища. И он ждёт, а Яков всё не поднимает своё устрашающее орудие. Почему-то именно сейчас он прочувствовал вес топора, и он кажется совсем неподъемным. — Ох, чёрт. — невольно вырвалось из уст. Если произносишь имя адское, то обладатель имени всё слышит и наводит взгляд свой на… — ДА НЕ ПОХУЙ ЛИ, А?       Отчего вся эта ноша свалилась на меня? Я желал творить добро, я жил по уставам Твоим, а Ты покинул меня, нет, Ты никогда не обращал взор Свой на меня. Зато сам Люцифер будто бы взъелся на меня, и молитвы мои бессловесные не спасают. Я пытался справиться со всей этой скукой, со всеми этими испытаниями и неудачами. Я не думал сам, я думал так, чтобы угодить Тебе. Ни одна из моих мыслей и не принадлежит мне. Моя голова раскалывалась нещадно все эти одинокие годы, и ничего взамен. Во мне нет ничего человеческого, нет ничего искреннего. Я загубил все свои внутренние принципы, взращенные опытом, а не верой. Время. Как же многое мне говорило время. Мне было так трудно открыться каждому встречному, кто лез мне в душу. Я упорно избегал любого человеческого вмешательства, будто боялся, что мои глаза откроются, что я увижу правду, истину. Что Ты не имеешь никакой силы надо мной или моей жизнью. Что бы я не говорил, не делал, ничего не поменяется. Я сам творю свою жизнь, и, знаешь, что? Я всё проебал, Боже.       Как же быстро воспарил металл над троном, стоило Якову отвергнуть Божье величие, заменив его собственным. Он слышал, как доносится стук со всех сторон: ото стен, от батарей и даже входной двери. Кажется, соседи проснулись. Но как же плевать, честное слово. Нужно продолжать дело, пока не останутся лишь щепки и остатки сожаления. Все физические барьеры были сломаны, лишь взмах за взмахом, треск за треском разрушать человеческое творение. Он не задумывался над тем, почему эти элементы интерьера стали «демоническими» и «злыми», «влияющими на душу», «губящими здравый смысл». Яков просто знал, чувствовал одну эмоцию, которую когда-то заставил в себе подавить. Он ненавидел этот дуэт. Он ненавидел Бога. Он ненавидел себя.

«Мои руки в крови».

«Это моя кровь.»

***

      Сигаретный дым пробивался через пелену молочного тумана. Под утро зимнее солнце не спешило так скоро появляться из-за горизонта. Было довольно темно, поэтому лишь тлеющие «Ява» освещали уставшие лица трёх жильцов. Недавно между ними завязалась ничем не примечательная беседа, связывавшая их лишь тем фактом, что они одновременно вышли на перекур.       Где-то пробежала кошка, это было понятно по случайному «мяу» и звука приземления на оставленный у ступеней шифер. Совсем скоро наступит пора цветения, и все проблемы потихоньку уйдут сами собой. Вот такая она, национальная зимняя тоска. Уйдут с прилавков лыжи и ватрушки, останутся лишь вечные зимние шапки на рынке, никогда не поздно заблудшему туристу приобрести узнаваемую ушанку. Выйдут в свет весенние ботиночки, дождевики и галоши. Все эти мелкие подмёрзшие лужи объединятся в одно большое революционное море, окатившее берега перекрёстка у школы. — Ё, что это он тащит?       Неожиданное слово, нарушившее приятную тишину, повисло над чужими головами. Они разом повернулись в одну сторону. — У мусорки. — подсказал нарушитель молчания, бычком указывая на мужчину, неопрятно одетого, пыхтящего над чёрным мешком в руках. — Похоже на мусор, который должен быть в мусорке. — равнодушно ответил один из жильцов, последний раз затянувшись, прежде чем потушить «Яву» о зелёную стену приподъездья. — Ага, размером с человека. И по фигуре схож… — как-то затих первый.       Третий же вообще ничего не сказал, шмыгнул носом и зашёл обратно в дом. Выходной всё-таки, можно немножко отоспаться. И так ночь неспокойной вышла, какой-то козёл решил устроить соседям концерт. Инструментами служили грохот, всевозможный стук и удары по полу. Какой псих решил учинить перестройку в квартире в два ночи?! Ещё и жена мозги успела поклевать, пришлось для вида пару раз в ответ постучаться в дверь этого «ночного нарушителя покоя», пока всё не стихло. Также резко, как и началось.       Неизвестный, тем временем, дотащил свой мешок до ряда мусорных контейнеров, и, не удосужившись бросить его в один из них, оставил его и побрёл прочь. Куда? Явно не домой.       Кажется, он вышел из того же подъезда, у коего стояли трое, теперь уже двое жильцов. Только непонятно, зачем он сделал крюк, чтобы просто выбросить мусор? — Блять, да там же явно ноги торчат. — полушёпотом ругнулся первый и перекрестился. — Ты когда в параноики заделался? И в верующие? — Когда понял, что дед был во многом прав. — он сплюнул и с хлопком закрыл дверь, оставив соседа в отвратном молчании. Ничего общего с тем, приятным молчанием общего не было. То было ленивое затишье ранним зимним утром, когда совсем ничем не хочется заниматься. Когда осознаёшь, что впереди лишь очередной субботний день. Сейчас же в голове оставалась лишь одна мысль: «это точно не труп в мешке?»       Дураком себя чувствовал бедный оставшийся в одиночестве жилец, решившийся проверить, что же потревожило их покой таким приятным утром. Сначала он решил потыкать непонятный объект человеческой фигуры мокрой веткой. Заострённый кусок палки слегка порвал мусорный чехол, показался красный кусок ткани.

      «Красный от крови?..»

      Но этого показалось мало, можно было сразу вызвать милицию, вот только за ложный вызов можно получить не только штраф, но и едкий смех товарищей. И пусть пять минут назад они бы сами тряслись от страха.       Теперь в ход пошли робкие пинки. Нога нащупала лишь твёрдое нечто, спрятанное под чёрным покрывалом полиэтилена.

«Он что, уже окоченел?!»

      Лишний раз помолившись, совсем растерявшийся курильщик решил до конца разодрать пакет. Неровный разрез прошёл диагонально, сразу же всё содержимое начало вываливаться наружу. Немигающий взгляд мельком прошёлся по: красной обивке, оторвавшейся с седалища, полностью разбитой спинке стула, обломкам резного дерева. Внезапно поднявшийся ветер подбросил вверх обрывки мусорного пакета и закрутил в воздухе. Деревянные части остались оголёнными лежать на влажной земле, неаккуратно разбросанными и совершенно забытыми. Пока не приехал мусоровоз, и недовольный мусорщик, кряхтя, не собрал непримечательные остатки мебели и не отвёз их на полигон. Дальнейшая судьба стула и трона умалчивается.