Табуретка

      Разговаривать сложно, приходится лишь слушать чужие беседы. Брошенная реплика похожа на нетронутый кусок льда: она просто существует, медленно тающая, несмотря на окружающую прохладу, никому не интересная, но заметная. — О, ты всё-таки просох. Как дела? Как сын? — Да потихоньку. Я ещё вчера отошёл, честно. Сынишка в техникум поступил… — Мне вчера полотенце от соседки перепало. Она померла, что ли, раз её внуки вещами распоряжаются. Но я не жалуюсь, вон, как персидский ковёр, расшитое и пушистое. — Ужасная погода, я всё думала, что велосипед пора доставать, а вот те на — здравствуй весенний морозец! Плевать на холод, даже, но снег и подмёрзшие лужи не подходят для езды на моём «пегасе». — Шу-шу-шу-шу. Шу-шу. Шу-шу-шу… Ух… Шу-у-у-у-у. — В доме будто шаром покати, всю мебель уже погрузили, даже старые обои содрали, жена сказала, что найдёт им применение. А въехать на новую квартиру никак не можем. Братцы, у кого переночевать можно? — Можно я подлокотник заберу? А то руку уже нагрел над станком, мне бы передохнуть. Да знаю я, что не по ТБ это! Всё равно намотаюсь я, а не ты. — Ты бы зубы почистил, ей-богу. Просишь любовный совет каждую неделю как школьник, потерявшийся в подростковых переживаниях. А нужно всего-то каждый день натощак…       «Какие-то они сегодня скучные. Дети, полотенце, погода, правила…» — уныло пытался следить за ходом монологов Яков. Ему совсем не хотелось вставить своё пустое слово в общий гам. Просто он ждал, когда уже смена кончится, можно будет пойти домой, по пути зайти в продуктовый, купить покушать, даже приготовить что-нибудь по рецепту Глеба. Заняться сортировкой марок, которые приехали к нему аж из Германии (переписка с бывшим немецким сапёром не оказалась лишней), хорошенько размять конечности перед сном, раз уж они взяли привычку затекать во сне и давить своей массой на хрупкие кости. Поспать. И проспать до следующей смены, желательно, а ведь она ночная.       Хотелось выучиться играть на каком-нибудь инструменте. Голову над этим он ломал ещё в детстве. Его привлекали духовые инструменты, магия выходящего звука, который не был похож на противный свист шпаны или сломанный визг калитки. Нет, то был мелодичный путь от лёгких игрока, спускающийся по губам, входящий в свирель (флейту, губную гармошку, гобой, тромбон, тубу) и выходящий в воздух, раскатившись единой нотой, чтобы достигнуть слушателя. Яков то сидел на траве у православной семинарии, чтобы услышать игру старших, то подпевал сестре, то ходил на оркестровые концерты, с каждым разом всё улучшая свой слух. Но силы лёгких явно не хватало, чтобы справиться с таким типом музыки. Дабы играть самостоятельно, он играл со своими лёгкими в игру: расширь себя так, чтобы воздуха хватало хотя бы на один такт. Но нет, было трудно следить за правильным дыханием и нотами одновременно. Он мог бесцельно дуть в самый простой инструмент — губную гармошку — лишь чтобы выдать отвратительный скрежещущий звук. Либо отдавать всего себя ради одного-единственного лейтмотива и покраснеть, и вспотеть, и возненавидеть существование такого слабого существа в целом. Он не понимал, как ещё не задохнулся в собственном цеху, на рабочем месте. Его лёгкие с каждым годом будто становились всё меньше и меньше, слабее и слабее. С чем это было связано — непонятно, губительной привычкой курить он не обзавёлся за все трудные взрослые года.       С остальными видами музыкальных инструментов он тоже дружил, тоже любил их, по-своему. Но желания на них играть не было. Клавишные всегда отличались изяществом вида и звука, только большие, но аккуратные и точные пальцы Якова не подходили. Он играл бесчувственно, мёртво. Его пугал холод клавиш вкупе с их податливостью при нажатии. В изготовлении и реставрации он был ловок, но для клавиш требовалось что-то ещё, что-то, чем Яков похвастаться не мог. Струнные были его наименее любимыми, но это отнюдь не мешало прослушиванию пластинок со скрипкой или… — Ебать. — какое тупое слово вылетело изо рта одного из рабочих. Он также тупо смотрел вперёд себя, а прямо перед ним сидел задумчивый Яков, погруженный в собственный мир. — Ебать. — повторил тот же голос, но уже с некой ухмылкой. — у тебя лицо квадратное.       И ушёл, никак не объяснив свои слова.       Но этого было достаточно, чтобы поставить Любина в ступор. «Как…квадратное? Это из-за того, что я задумался?»       Вглядевшись в своё отражение на следующий рабочий день, он так и не понял, к чему была подобная фраза брошена. Он даже забыл, чем занимался несколько предыдущих часов. Просто был на дневной смене, бац, а уже ночная следующего дня. Как так получилось? «Лицо как лицо. Не квадратное, скорее наоборот, углов не хватает. Я не мягкий, но чуть-чуть вытянутый. Да, под глазами кожа совсем потемнела, но это не порок, скорее марка трудолюбия. Я свои травмы и недосыпы зарабатываю, а не получаю просто так. Брови совсем заросли, я едва вижу расстояние между ними и глазами. Весь в отца. Только если вычесть с десяток килограмм и длину волос. Ох, даже цвет глаз будто потемнел с возрастом. Помнится, сестра меня раньше голубоглазым ненастьем называла, небом ясным, в зависимости от настроения и моих шалостей. А сейчас даже не серый, скорее выгоревший пепел, отражение седины в карманном зеркальце.»       И грустно на душе стало. Время идёт, и, оказывается, вещи меняются.

***

      Я не хочу быть одиноким, поэтому и делаю это. Я просто хочу заглянуть в кого-то и увидеть собственное отражение. Чтобы понять, как должен чувствовать сам через призму чужого.

      И заработал острый инструмент. Имя ему — пила, она должна пилить.

      Самосознание — это так сложно, каждый год что-то да происходит, отчего человек и преображается. В лучшую ли, худшую сторону. От этого никому хуже не станет, просто…ты тоже поменяешься.

      И началось преображение. Сначала нужно сделать разметку, чтобы не ошибиться.       Идеально ровные стороны вырисовываются на глазах.

      Не всё так плохо, вещи случаются. И ты тоже случилась со мной. Понимаешь? В этом доме так много старинных, по-настоящему древних вещей, а ты такая свежая, чистая и не убитая годами. Я даже не знаю, кто тебя сделал, но уже чувствую руку мастера. Не машины.

      И пошла работа, недолгая, но нужная. Отлетел первый кусок, одинокий полумесяц отвалился, чтобы открыть два будущих угла.

      Даже жизнь у пьяницы в доме никак тебя не состарила. Ты осталась такой же, какой вышла из-под столярного ножа. Разве это честно? Даже не так, разве это правильно?

      И отлетел второй кусок, первый угол уже есть, осталось лишь ещё три. Всего лишь.

      Я не хочу сказать, что ты не выполняешь свои функции, но каждый в этом мире обязан меняться.

      Четыре полумесяца древесных встретили свой конец в мусорном ведре. Оставшиеся части деревянной плоти на четырёх ногах стоят устойчиво и гордо. Квадрат образовался из круглого начала. Отшлифуешь?

      Изменишься ради меня?..

      Слишком поздно прозвучал немой вопрос, отчаянный вопрос. Дело уже было сделано.

***

      И ни одного звука в доме. Всё замерло, момент пропал. В лесу так тихо не бывает, гуляет ветер, крадутся звери. Никогда не бывает подобного в лесу. Это экосистема: не замирающая, вечная. Невозможно было представить, что будет настолько тихо в собственной квартире. Казалось, мысли исходили из головы и глухо отдавались эхом по стенам комнаты. Настолько было тихо. Можно было почувствовать, как пульсирует кровь в теле, как сотня маленьких солдат с крошечными сапожками отбивают свой мелкий ритм на чужом заросшем виске. Настолько было тихо.       Яков сам старался не шуметь, не создавать это звук, который разрушит молчание стен. Ходил на цыпочках и еле-еле дышал. Задерживал дыхание даже перед тем, как поднять ручку со стола. Картины боле не колыхались на гвоздях, вбитых под обои, сквозняк не ходил по квартире, не создавал еле слышное колыхание воздуха. Яков перестал открывать окна. Он и вовсе перестал появляться дома днём. В ночные смены не уходил, отдавая всего себя на дневных. Возвращался в дом и тут же засыпал, голова его тоже была пустой и беззвучной. Он будто остановился. Перепутья не было. Лишь непонятное месиво, которое обычный человек назвал бы свободой. Он не знал, куда двигаться дальше. Он даже не знал, чего хочет делать в данный момент, что уж говорить о будущем. Ему было бы легче продолжать жить рутиной, скапливать деньги невесть на что (перестал закупать марки, ходить на аукционы, общаться со своими загородными и иностранными друзьями).       Богооставленность — настолько странный феномен, что даже спустя череду сомнений в том самом Боге, Яков до сих пор не понимал, как он работает. С одной стороны, это ощущение его не покидало ещё с детства. Сплошное недоедание, переезды, обманы со стороны друзей семьи. Затем пропажа сестры и запой отца. Последующее лишение святого чина и отчисление из семинарии. Всё так летело комком, что не успеваешь уследить за ходом событий собственной жизни. Но ему было приятно вспоминать об отрочестве. Когда ты ещё мал и не понимаешь масштабов собственных проблем и их последствий. Для тебя существуют лишь мать, школьная скамья, холодный квас, щебетание птиц из окна, добрые щипки от сестры, отдых под сенью ивы, игры у реки, учение стихов, бородатая улыбка отца. И пусть родное село разворовали и пустили по миру, а отец не улыбался тебе с тех пор, как ты ушёл из семинарии, ты будешь помнить с тоскливой болью лишь всё хорошее и светлое.       С одной стороны, Бог никогда не оставлял тебя. Ты чувствуешь это по ночам, с уставшим взглядом на красный угол. Или, когда отец причащает тебя и других прихожан, заботливо подтирает подбородок полотенцем и по-отечески смотрит вслед. И ты замечаешь этот взгляд, зачастую он адресован не тебе, но ты чувствуешь от этого взгляда всю суть настоящей, бесспорной, безмерной любви. Всевышний любит не только односельчан Якова, не только семью Якова или самого Якова, он любит весь мир. Такой необъятный и огромный, тот, что создал Он сам. И когда сердце проникается подобным чувством, этим осознанием, так легко на душе становится. И любовь эта, несомненно, не могла просто взять и пропасть куда-либо.       Бог любит грешников, ведь все мы грешны. Он любит убийц и живодёров, праведников и мучеников. Он любит, сердится, гневается, серчает, но никогда, слышишь? Ни-ког-да не перестаёт любить. «И от этого лишь хуже.»       Бог знает, что ты уже уходил от Него, нет, бежал от Него. Оставлял Его, огорчал Его. Забывал и бросал. Бросал и забывал. Но возвращался, как блудный сын, просил прощение. И ведь получал это самое прощение! Отец с распростёртыми объятиями встречал своего сына, целовал грязный лоб и усаживал за стол, чтобы вновь по-доброму смотреть на тебя, любоваться тобой и продолжать любить тебя. Зачем же было вновь уходить? Сомнение может считаться грехом, Яков зарубил себе это на носу. Веру возможно поколебать внешними силами, то бесспорно. Но самому?.. Усомниться?.. Человек так несчастен в собственных думах. Мысли приносят столько боли. Тревога снедает здорового человека настолько, что его уже и не отличишь от хронически больного умирающего. Как же трудно справиться с собственной слабостью в размышлениях. И эти логические цепочки хотят вытеснить всё то, чем ты жил последние несколько десятков лет. Просто из-за одной мысли «а если?..»       Яков так гордился своим возвращением к Господу, что зазнался. Забыл, что он не один такой. Он не особенный для самого себя, его индивидуальность может увидеть лишь сам Господь. Он перед Ним — раскрытая книга, в то время как в собственном видении его образ безумно мутен и неправдив. Люди слишком субъективны, слишком легко идут на лесть и соблазн. Даже если это никак не проявляется в материальном мире. Яков заигрался и забыл, что только Бог знает, что на самом деле ему нужно. Всяк испытание Яков был готов вытерпеть: работу, увечье, одиночество, унижения, телесное недомогание, холод и жару, бессонницы и кошмары, бесконечные страх и тревогу. Но не ощущение оставленности. Окончательной. У него всегда был Господь. Он мог не посещать церковь, не соблюдать пост, не причащаться и молиться без слов. Это не означало, что он перестал жить по уставу Божьему, просто он всё равно чувствовал Отцовское присутствие, чувствовал себя желанным сыном. Он думал, что делает всё правильно. Отринув ненужную материальную часть, вникся в духовную. Он всё делал «для души». Для культуры и эстетики. Для себя, верно? — Я…я должен был подумать о других? — спросил он пустую комнату. Ни души. — я эгоист? И ведь никто мне не ответит. Каждый человек волен думать то, что хочет. Мы все разные, и мысли наши разные. Я знаю священное писание, я знаю заповеди и скрижали. Знаю слова святых и священнослужителей. Но разве это не тоже самое, что и несущественные размышления, и записи любителей? Обычных смертных, проще говоря — людей. Каждая книга и каждый стих обязательно написаны именно человеком. Людям верить нельзя. Я не могу верить себе. Я могу верить лишь Богу, верить лишь в Бога. Я ненавижу его посредников. Я ненавижу Адама, Каина и Ноя, Авраама, Авимелеха и Лота, Агарь, Исаака, Иакова. Ненавижу Иоанна Златоуса, Моисея и…и…и…       Он задыхался тяжко, горло сдавила чья-то рука и вовсе не собиралась отпускать. Яков рухнул на колени, чтобы услышать хруст своих суставов и шелест линолеума. Как странно, обычно, от сковывания при приступах, боли не чувствуешь. Её заглушает твой поплывший разум. Сейчас же всё осознавалось так легко, так чётко и ярко. Тяжёлое окольцовывание грудной клетки, тихий хрип из собственного рта, запах грязной одежды, в которую он зарылся носом, пытаясь спрятаться от удушья. Будто воздух виноват в том, что ему трудно дышать. Яков полностью отрезал дыхательные пути от внешней среды. Забил ноздри пальцами, а в зубах зажал плотную штанину. На глазах вскоре появились жёлтые слёзы, от их избытка бледное лицо быстро стало похоже на восковую печать. Руки были заняты, а хотелось бить кулаками в грудь, выпустить насильно оставшиеся крохи кислорода. Полностью освободить своё тело, сдуться, как воздушный шарик.       Послышались хлипкие рыдания, заглушенные тканью. Зубы уже сводило, невозможно так сильно и долго их стискивать, но уже невозможно было остановиться, тело вовсе не слушалось. А невидимая рука всё продолжала сжимать горло, душить и подбираться всё выше, к подбородку. Наконец что-то произошло, и из чрева, вверх по пищеводу, ещё выше, к губам подступила тошнота. Челюсти разомкнулись, изо рта что-то полилось. Совсем не вонючее, не жидкое. Как пластичная масса, как тёплый пластилин из Якова изверглось Солнце.       Тошнота прекратилась, будто её и не было. Давящая рука исчезла без следа, а боль в коленях тут же забылась. Потупив взгляд, Яков взглянул на мокрую штанину и зарделся. Поспешно вытер губы и сильно прокашлялся. Казалось, с каждым порывом кашля из него выплёскивалась звёздочка. Малюсенькая, совсем не острая. Выбегала и останавливалась подле Солнца. Оно тускло осветило уже совсем не тихую комнату, повернулось, чтобы осмотреть её. Никто этого не заметил. Для простого взгляда Солнце всегда оставалось прежним и постоянным, неизменным. Свет не оставлял бликов или неровностей. Не резал глаза, но Яков всё равно не смел поднимать их. Он жевал собственные зубы и ждал, что будет дальше.       Солнце вбежало вверх по столу, потопталось на зелёной обивке и глянуло в окно. Луны не было видно, но она точно где-то была. Возможно, за дальними домами на противоположной улице или за тоненьким столбом, обвитым проводами. Солнце тоскливо смотрело сквозь мутноватое оконное стекло и совсем не мерцало. Свет оставался ровным и бесперебойным. Якову стало беспокойно. Он хотел, чтобы в комнате снова стало темно и тихо. Поэтому он открыл окно и галантно подставил дрожащую ладонь, чтоб Солнце взобралось по ней повыше. — Я наконец тебя увидело. — Лети к чёрту.       Как сдувают прилипшие к пальцам крошки, Яков стряхнул Солнце с ладони. Оно немного подлетело и тут же исчезло за первым же деревом. Свет пропал так неожиданно, что на миг показалось, будто весь город ослеп. Минута, другая, и глаза привыкли к темноте. «Как холодно.» — подумал несчастный и закрыл окно.