Тёмное Сердце

Первые лучи солнца озарили город после тёмной ночи. Кричали первые петухи, и поместье Бладмун ожило: слуги спешно занялись своими обязанностями, приводя в порядок оставленный после свадьбы бардак. Воздух наполнился запахом свежескошенной травы и утреннего кофе, а где‑то вдали уже звенели ведра и щётки — день начинался буднично, почти обыденно. Но в спальне барона время словно остановилось. Сам Барон вместе с женой сладко спали в постели, обнявшись так крепко, будто боялись отпустить друг друга даже во сне. Ночь у них была бурной и чувственной, но теперь — тихое, блаженное утро. Зиг проснулся первым. Он лежал несколько мгновений, прислушиваясь к ровному дыханию Катрин, к далёким звукам пробуждающегося поместья. Потом повернул голову — и сердце дрогнуло. Она спала, уткнувшись носом в его плечо, и улыбалась даже во сне — нежно, доверчиво, по‑детски. Он аккуратно, благоговейно, начал гладить её волосы — рукой, на которой она спала. Девушка сладко посапывала, пока он перебирал в пальцах её локоны, мягкие, как шёлк. В этом простом движении было столько нежности, что у него самого перехватило дыхание. Но потом, вспоминая главный подарок вчерашнего вечера, другой рукой он осторожно прикоснулся к её животу. Лёгкое, трепетное касание — будто боялся потревожить то, что только зарождалось внутри. Да, сейчас ещё рано ощущать движение, но он чувствовал — там есть жизнь. Его ребёнок. Его будущее. Зиг прижал девушку ближе к себе, вдыхая запах её волос — тёплый, родной, пропитанный ночью и счастьем. — Спасибо тебе, — тихо, почти неслышно слетело с его губ. — Не за что, — улыбнулась Катрин, приоткрывая глаза. Зиг слегка смутился. — И давно ты не спишь? — Достаточно, — ответила она с лёгкой хитринкой в голосе. — Ну, я… — Не надо оправдываться, — перебила Катрин, проводя ладонью по его щеке. — Всё хорошо. Я же теперь твоя жена. Он откинул голову на подушку, заливаясь краской. — Ой, как засмущался! — засмеялась Катрин, и её смех был похож на звон маленьких колокольчиков. — Тебе не нужно больше прятать свои чувства. Она взяла его руку и положила к себе на сердце. — Ведь оно принадлежит тебе. Зиг чувствовал, как спокойно бьётся её сердце — размеренно, уверенно, как будто отсчитывая мгновения их новой жизни. И с каждым ударом его собственное успокаивалось, наполняясь тихим, всепоглощающим счастьем. За окном пели птицы, слуги продолжали суетиться, а в этой комнате, залитой утренним светом, было только двое — мужчина и женщина, чьи судьбы теперь навсегда сплетены в одну. Они лежали, наслаждаясь обществом друг друга. Тишина, пропитанная утренним спокойствием, окутывала их. Теперь им никуда не нужно было торопиться — впервые за долгое время. — Вот теперь мы уже можем не торопиться. Да? — тихо произнёс Зиг, глядя в окно. Его пальцы неспешно гладили плечо Катрин. — Угу, — кивнула она, зарываясь ещё глубже в тепло его тела. Но тут, как на зло, раздался стук в дверь. — Доброе утро, к вам посетитель. Желаете принять? — голос Джеральда звучал непривычно собрано и официально. — А кто там? — спросил Зиг, слегка приподнимаясь. — Господин Грейфус, — ответил дворецкий. Зиг удивлённо приподнял бровь. Джеральд уже не впускает Грейфуса без спроса — прогресс налицо. Особенно если вспомнить вчерашний инцидент. — Мы скоро выйдем, — крикнул Зиг, бросая взгляд на Катрин. — И всё‑таки не дают нам спокойно полежать, — вздохнула она, но в голосе не было настоящей досады — лишь лёгкая ирония. Через некоторое время они сидели в зале — оба в тёплых халатах, с кружками ароматного кофе в руках. Напротив расположился Грейфус. В его глазах читалось облегчение — видно, он искренне радовался, что пара помирилась. Но за этой радостью таилась тревога. Он положил на стол утреннюю газету. — У меня для вас новости. Зиг и Катрин одновременно склонили головы к заголовку: «Ночная казнь. Жители Гримуара в ужасе от увиденного» Под ним — сероватая гравюра: три тела, подвешенные на стенах собора. Не на верёвках — на чём‑то ином, более жутком. Большая часть изображения была намеренно затемнена — видимо, чтобы не шокировать читателей окончательно. — Тела тех убийц, что мы нашли вчера, кто‑то похитил с кладбища за городом, — тихо, но чётко произнёс Грейфус. — Изуродовал до неузнаваемости и повесил… на их же внутренностях. Катрин ахнула, прикрыв рот рукой. — Боже, кто же мог это сделать? И зачем? Грейфус медленно повернул голову к Зигфриду. — Это я у него хотел бы спросить. Зиг не спешил отвечать. Он продолжал пить кофе, неспешно перелистывая газету, будто изучал не хронику ужасов, а обычный городской вестник. — Пап, всю ночь Зиг был со мной, — вмешалась Катрин, голос её звучал твёрдо. — Не надо говорить таким обвинительным тоном. — Я и не обвиняю, — спокойно ответил Грейфус. — Я сам был в поместье. Стража у ворот подтвердила: никто его не покидал. И даже в тот момент, когда Зиг ненадолго отходил, тела ещё были на месте. — А ты, я смотрю, уже всё узнал, — усмехнулся Зиг. — Естественно. Мотивы были только у тебя. Но всё же… кто это сделал? Что думаешь, Зиг? Парень медленно отставил чашку. На его лице появилась едва заметная ухмылка. — Не вижу смысла издеваться над трупами, похищать их, вешать… Разве что кто‑то оставил послание. Старик лишь вздохнул. — Как бы то ни было, город на ушах. Я пойду успокаивать людей. А тела скоро сожгут. Грейфус поднялся, направился к двери. — Ладно, дорогие мои. Наслаждайтесь утром. Но едва он сделал шаг, как заметил на стене разрастающуюся тень. Резко обернулся. Треск стекла. Звон осколков. Древесные щепки летят в разные стороны. В окно врывается человек в чёрном плаще, меч обнажён. Зиг лишь слегка улыбается. — Умри, ублюдок! — рычит убийца, бросаясь к Зигфриду. Грейфус инстинктивно тянется к мечу на поясе — и замирает. Он уже не солдат. Он мэр. Оружие отсутствует. Катрин вскрикивает, прикрываясь от летящих осколков. А Зиг… Зиг был готов. В его позе не было ни суеты, ни напряжения — лишь холодная, выверенная собранность человека, который не просто ждёт удара, а знает, когда и откуда он придёт. Глаза, словно два острых осколка льда, не мигая следили за движением противника. Убийца с рёвом занёс короткий меч. В его крике смешались ярость и отчаяние, а в глазах пылала фанатичная решимость. Лезвие со свистом рассекло воздух, устремляясь вниз с силой, способной раскроить череп. Но Зиг уже действовал. Одним стремительным движением он вскочил с дивана — и в тот же миг его нога врезалась в запястье нападавшего. Удар пришёлся точно в сустав, выбивая оружие из руки убийцы. Меч со звоном взлетел в воздух — но Зиг не упустил его. Его ладонь метнулась вверх, пальцы сомкнулись на рукояти ещё до того, как клинок начал падать. В одно плавное движение он перехватил оружие, развернул его остриём вперёд и шагнул в сторону, выводя противника из равновесия. Завершающим штрихом стал короткий, жёсткий удар ребром ладони по затылку — точно в уязвимую точку. С губ убийцы сорвался хрип. Из раскрытого рта вылетела белая таблетка — та самая, что должна была оборвать его жизнь в случае провала. Теперь она бессмысленно катилась по полу, а сам он обмяк, теряя ориентацию. Зиг не дал ему времени прийти в себя. Схватив нападавшего за ворот плаща, он рванул его вперёд и вверх — движение, в котором слились сила и расчёт. Убийца пролетел через комнату, как тряпичная кукла, и с грохотом вылетел в разбитое окно. Звук удара о дерево — глухой, тошнотворный. Тело рухнуло на землю, но Зиг уже был там. Перешагнув через осколки, он спустился во двор с неспешностью человека, который никуда не торопится. Убийца корчился на траве, пытаясь подняться. Его пальцы царапали землю, глаза метались в поисках спасения. Но едва он сделал попытку встать, в плечо ему вонзилось лезвие — тот самый меч, который Зиг вырвал у него мгновения назад. Клинок пригвоздил его к стволу старого дуба, как бабочку к доске коллекционера. Зиг приблизился неторопливо, почти грациозно. Наклонился, сжимая рукоять меча. В его глазах не было гнева — только холодный, беспристрастный интерес исследователя, изучающего редкий экземпляр. — Ну что, вот ты и попался, — его голос звучал мягко, почти ласково. — Будешь сам говорить или мне стоит расшевелить тебя? — и он слегка дёрнул клинок, заставляя жертву вскрикнуть от боли. — Пошёл ты! Ублюдок! Выродок! Я тебе ничего не скажу! — прохрипел убийца, брызгая слюной. В его взгляде горела смесь ярости и страха — он понимал, что проиграл, но всё ещё цеплялся за остатки гордости. — Ой‑ой, — Зиг ухмыльнулся, и в этой улыбке не было ни капли веселья. — Какой храбрец. Если бы ты не боялся смерти, ты бы съел таблетку вместе со своими товарищами. А не оказался здесь. Убийца стиснул зубы. По нижней губе потекла тонкая струйка крови, оставляя алый след на подбородке. В его глазах читалась не только злость — там был стыд. Стыд за то, что он не смог выполнить миссию, что теперь станет посмешищем в глазах своих же соратников. — Стыдно, да? — продолжил Зиг, понижая голос до шёпота. — За то, что ты слабак. Знакомо. Но тебе стоило съесть эту таблетку. Потому что то, что я с тобой сделаю, если не начнёшь говорить, будет гораздо хуже смерти. Даже днём его глаза — два раскалённых угля, в которых плясали багровые отблески. Они не просто смотрели — они прожигали, проникая в самое нутро, обнажая страх. — Мой бог выбрал меня убить ведьму, но я не справился. Я отправлюсь к нему. Меня ждёт рай, а вы всё равно умрёте, — прошипел убийца, с трудом выталкивая слова сквозь боль. Его голос дрожал, но в нём всё ещё звучала фанатичная уверенность. — Оу… — Зиг растянул это короткое междометие, и его улыбка стала шире, почти блаженной. — Ты только что сказал мне всё, что мне нужно. Резким движением он выдернул меч из плеча. Убийца рухнул на землю, корчась в грязи. — Передай весточку от меня своему богу, — произнёс Зиг, выпрямляясь. — Если он хоть ещё раз покусится на мою семью, я утоплю его паству в крови. И пожру его самого. Свист клинка. Короткий, чёткий удар. Кровь хлынула фонтаном, окропив траву и лицо Зига. Он медленно провёл языком по губам, ощущая солёный, металлический вкус. И в тот же миг перед его внутренним взором вспыхнули видения — не его собственные, а чужие, вторгающиеся в сознание через каплю крови убитого. Он увидел: Золотой город — его шпили пронзали небо, отливая чистым золотом. Лица товарищей — размытые образы тех, кто когда‑то шёл рядом с ним. Их глаза, полные веры и отваги. Манфредо Лукоо — высокая фигура, стоящая перед алтарём. Его голос, холодный и властный, отдавал приказ: «Она — ведьма. Ей вынесен приговор.». Эти образы пронеслись перед Зигом, как вспышка молнии, обнажив тайные нити заговора. Он увидел не просто воспоминания — он проник в самую суть врага, узнал его мотивы, его веру, его слабость. — У меня уже есть всё, что мне нужно, — тихо произнёс Зиг, возвращаясь в реальность. Его глаза всё ещё пылали, но теперь в них читалась холодная решимость. Напоследок убийца видел лишь два горящих красных глаза. Во тьме. — Значит, мы не ошиблись. Манфредо — тот самый старикашка, что благословил нас с Катрин до свадьбы и устроил весь этот балаган. Какой же лицемер. В принципе, чего ожидать от церковников? Даже в моём мире инквизиции хватало смелости не бить в спину. А эти… Жалкое подобие, прикрытое лицемерием. И бог в этом мире, видимо, очень слабая персона, раз работает с такими идиотами, — думал Зигфрид, глядя на остывающее тело убийцы. В этот момент подошёл Грейфус. — Ещё один, да? — Ага, — ответил Зиг, кивая. — Что‑нибудь сказал? Зиг сделал небольшую паузу, задумываясь. — Много чего… В этот момент к Зигфриду подошла Катрин. — Ещё один убийца, да? — Угу, — спокойно ответил Зиг. — Только в этот раз он бросился на тебя, — сказала она, пристально глядя на мужа. — Вот тебе и ответ на твой вопрос, Грейфус, — произнёс Зиг, развернулся и, приобняв жену, направился обратно в поместье. Никто и не заметил изменений глаз парня — они вновь стали такими, как всегда: серо‑синими. Они уже возвращались в комнату, когда Катрин, помедлив, всё‑таки решилась задать вопрос. Её голос звучал тихо, но твёрдо: — Зиг, ты слишком спокоен после всего, что случилось. Скажи, это правда… не ты повесил… — она запнулась, подбирая слова, — сделал «это» перед собором? Парень помнил свою клятву — никогда не врать этой девушке. Он остановился, повернулся к ней полностью, словно отсекая всё лишнее, оставляя только их разговор. — А сама как думаешь? — спросил он ровно. — Я знал, что в городе наверняка засела пара трусов, которая послушно не выпьет яд после провала одного из них. Кто‑то да струсит. Вот и решил их спровоцировать. Катрин побледнела. Слова мужа ударили её холодком — не столько жестокостью, сколько холодной, выверенной расчётливостью. По спине пробежали мурашки, и она невольно обхватила себя руками. — Это ужасно, Зиг! Как ты мог? Они ведь… — Пытались тебя убить, — перебил он, и его голос прозвучал как лезвие: чётко, без эмоций. — Я не мог допустить новой попытки. Девушка замерла на месте. Зиг сделал несколько шагов вперёд, потом обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что‑то неуловимое — будто тень сомнения, тут же скрытая за стальной решимостью. — И из‑за этого ты сделал с ними такое? — её голос дрогнул, но она не отводила взгляда.— Ты… ты способен на это? Он медленно подошёл к ней. В его движениях не было угрозы — только тяжёлая, выстраданная уверенность человека, который давно сделал свой выбор. — Ну вот такой я… — произнёс он спокойно. — Ты — всё, что у меня есть, Катрин. Всё. Если бы не ты, я был бы таким постоянно, — добавил он мягче, и в голосе зазвучала та особая теплота, которую она знала лучше всего. Он протянул ей руку — не властно, не требовательно, а как человек, который предлагает последнее, что у него есть: себя. Катрин смотрела на его ладонь, на его лицо, где смешивались тьма и свет. Она понимала: перед ней стоял человек, для которого её безопасность значила больше, чем любые моральные границы. Человек, для которого она была единственным лучиком света в непроглядной тьме. Медленно, почти невесомо, она вложила свою ладонь в его. — Зиг, пообещай мне, что не станешь чудовищем. Я люблю тебя и ношу под сердцем твоего сына, но я не хочу смотреть на то, как ты превращаешься в монстра из‑за меня. Зиг взглянул на неё — в его глазах мелькнули страх и разочарование. «Вот оно как… Значит, я в ней всё‑таки ошибся», — с горькой усмешкой подумал он. Затем, собравшись, посмотрел жене в глаза и ответил, нарочито просто и легко: — Клянусь тебе: «Пока я жив, я не стану чудовищем». Катрин вгляделась в его лицо, пытаясь прочесть за словами истину. Она знала: если этот человек даёт клятву, он будет держать её. Но сердце всё равно сжалось от тревоги. — Пожалуйста, пусть это будет правдой, — тихо произнесла она, обнимая его. Он ответил на объятие, но взгляд его оставался холодным, отстранённым. «Я люблю её, люблю наше дитя. Но она не понимает… Всё, что я делал, — не ради эгоизма, не из жажды мести и не из ненависти к людям. Я пытался защитить нас, наше будущее. Но, видимо, теперь мои руки связаны. А наше будущее станет удержать гораздо сложнее», — с горечью размышлял Зиг. Катрин, всё ещё держа его за руку, слегка улыбнулась и предложила: — Ну что, пойдём дальше в кровать? Поваляемся до обеда? Парень натянуто улыбнулся в ответ. — Да… Уже как‑то и не хочется. Я, пожалуй, отправлюсь на пробежку. Он мягко отпустил её руку и, сохраняя на лице вымученную улыбку, направился по коридору прочь. Внутри него вновь закипали сомнения. «Стоит ли всё это того? Зачем мне всё это? Опять боль непонимания, ограничения…» Цепи, от которых он так рвался избавиться, снова стягивали шею. И теперь они будут с ним до самой смерти. Во время пробежки по своему обширному поместью Зиг погрузился в тяжёлые раздумья. Мысли крутились вокруг одного: что делать дальше? Он перебирал в голове возможные альтернативы, взвешивал риски, искал лазейки — но каждый путь вёл к одному и тому же выводу. «Ангел… Не человек, не монстр. Существо из света и воли, наделённое силой, которую нельзя измерить обычными мерками». Он вспоминал всё, что знал об их природе. Тренировки в Пустотени — холодные, безжалостные уроки, где каждое движение должно было выверено, каждый удар — смертелен. Там ему втолковывали: ангелы не бессмертны, но их трудно убить. Магия света, которую они сами источают, защищает их лучше любой брони. Значит, полагаться на неё бессмысленно. «Но что тогда? Тьма? Алые молнии? Чёрный лёд?» Он мысленно перебирал варианты. Тьма могла сковать, замедлить, лишить опоры. Алые молнии — пробить защиту, если удастся сконцентрировать удар. Чёрный лёд — заморозить саму энергию, сковать её, превратить в хрупкое стекло. Но… «Они будут готовы. Они знают, чего ждать от меня. Значит, нужно нечто иное. Что‑то, чего они не видели, не пробовали, не могут предугадать». В голове зазвучали обрывки знаний — старинные трактаты, полузабытые легенды, намёки в хрониках. Оружие. Не магическое, не природное, а созданное руками. Что‑то, что бьёт не силой духа, а точностью механизма. Что‑то, что может пробить свет стальной волей человека. — Si vis pacem, para bellum, — прошептал он, останавливаясь. — Хочешь мира — готовься к войне. Грудь тяжело вздымалась от напряжения, пот струился по лицу. Он вытер его рукой, и в этот момент всё стало ясно. Решение пришло не как выбор, а как неизбежность. Не как желание, а как долг. Не теряя больше ни секунды, он расправил пепельные крылья. Взмах — и земля ушла из‑под ног. Воздушный поток подхватил его, унося вдаль. Катрин наблюдала за ним из окна. Тревога сжимала сердце, но она не окликнула его, не попыталась остановить. Она верила ему — даже когда не понимала до конца. Лишь молча следила, как его силуэт растворяется в небе, и в голове крутились мысли, одна за другой. «Куда он летит? Что задумал? Почему снова этот взгляд — как перед битвой?» Она помнила, как он менялся. Как в его глазах загорался холодный огонь, когда речь шла о защите. Но теперь всё было иначе. Теперь он не просто готовился сражаться — он боролся с самим собой. Катрин вдруг ясно осознала: Зигфрид ощущал себя птицей в клетке. Клеткой стала его собственная клятва — та самая, в которой он пообещал ей, что не превратится в чудовище. Что не пойдёт по пути холодной, расчётливой жестокости. И вот теперь он разрывался между долгом защитить её — и клятвой не стать тем, кем вынужден будет стать ради этой защиты. «Он дал слово… — с горечью подумала она. — А теперь это слово держит его крепче любых цепей. Он не может действовать так, как велит ему инстинкт воина. Он должен искать иной путь — и это мучит его». Ей стало стыдно. За то, что потребовала этой клятвы. За то, что теперь он вынужден метаться между двумя безднами: между необходимостью быть жестоким ради их спасения — и обещанием остаться человеком. Но она понимала и другое: если Зиг решил действовать, значит, он нашёл способ соблюсти клятву и всё же защитить их. Если он улетает, значит, верит, что есть путь, который не превратит его в чудовище. Она опустила руку на живот, едва заметно улыбнулась. «Только вернись. Вернись тем, кто ты есть. Моим Зигфридом». Тем временем Грейфус получил срочный вызов от короля Залтеста Гримуара. Он вошёл в ту самую защищённую тёмную комнату, где почти три года назад они обсуждали будущее страны. Внутри никого не было — только король, неподвижный, словно изваяние, стоял у окна, глядя вдаль. Король обернулся и улыбнулся старому другу. — Привет, старина. Это не официальный разговор, поэтому мы можем общаться как в старые добрые времена. — Привет, Залтест, — улыбнулся в ответ старый вояка. — Жаль, что при таких обстоятельствах, — начал король. — У меня скверные новости. Да, наверное, ты и сам уже знаешь больше меня. Но не это главное. Король выложил на стол свиток с золотыми вставками. На нём — герб с Золотым Мечом. — История повторяется, Грейфус, и мне это не нравится. Говоря прямо, я сейчас очень зол. Грейфус взглянул на свиток. Святой король Залтест Гримуар, его преосвященство епископ Манфредо Лукоо обвиняет леди Катрин Центурион в использовании чёрной магии и ведовстве. Жертвой которой стал барон Зигфрид Бладмун. Приговор: смертная казнь. Просим выдать её нам в кратчайшие сроки. Далее — золотой штамп с изображением меча. — Я получил это сегодня утром. Как раз после того, как убийц подвесили за их нутро над собором. И, честно сказать, мне по душе было это видеть. Я бы с радостью собрал войско, дабы стереть эту секту с лица земли, но ты знаешь, что я не могу. Они опасны. К тому же у нас под боком целый орден Крестоносцев — не успей мы что‑либо предпринять, они узнают. — Понимаю, дружище. Зиг с Катрин уже подумывали уехать в Сильву. Туда рука инквизиции не дотянется. — Сильву? — король удивлённо посмотрел на собеседника. — Да, идея неплоха, но, во‑первых, мы потеряем наш гарант мира перед другими странами, а во‑вторых, если усомнятся в нашей преданности, нам придёт конец. Грейфус с недоверием посмотрел на старого друга. — И что ты предлагаешь? Отдать им мою дочь? Король побагровел. — Эй! За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я забыл, что за клятву дал на могиле нашей подруги? Я, как и ты, не желаю им отдавать ничего! Я сделал… — король сделал паузу, собираясь с мыслями, — единственное, что мог. Он протянул другу новый пергамент. Грейфус прочёл его и с горечью вздохнул. — Это… ужасно, — коротко проговорил старый вояка. — Но ничего другого у нас нет. — Это единственное, на что они согласятся, — король резко вздохнул. — Пока твоя дочь носит мальчика и не пользуется чем‑то запретным, она будет жить. Но если девочка… — Это мерзко, — мотал головой Грейфус. — Мне жаль, Грейфус. Ты всегда хотел наследника, но, возможно, этому не суждено сбыться. Король подошёл и положил руку ему на плечо — по‑старому, по‑дружески. — У Катрин будет мальчик, — тихо сказал Грейфус. — Что? — удивился Залтест; на его лице появилась еле заметная улыбка. — Так это же отлично, друг мой! Ты станешь дедушкой, и наследие твоего рода не пропадёт. Только как она узнала? Последний вопрос был очевиден. Король вновь помрачнел. — Ясно. Вот оно как. Надеюсь, шавки из Лайтании не узнали об этом. — Не узнают. Зиг сегодня последнего прибил. Король кивнул. — Вот, значит, кто послание на соборе оставил. Дерзко, мерзко… Но сработало. Грейфус уже хотел сказать, что это был не Зиг, но всё слишком хорошо сходилось. — Значит, друг мой, у вас ещё есть время, чтобы спокойно пожить. Надеюсь, барон Зигфрид проведёт его в счастье и покое. Покой сейчас был явно не для него. Зиг отправился в Кэллкрит — в единственное место, которое пришло ему на ум, где могли сделать то, что ему нужно. Путь лежал через извилистые улочки, где каменные дома теснились друг к другу, будто стараясь укрыться от незримой угрозы. Воздух здесь был пропитан запахом металла и угля — привычным, почти родным для тех, кто знал цену ремеслу. Это была та самая мастерская, где он когда‑то заказывал ожерелье на день рождения Катрин. Воспоминания на миг ослепили его: тогда всё казалось проще, чище, наполненным ожиданием счастья. Сейчас же в груди лишь глухо стучала мысль: «Это единственный вариант». Снаружи и внутри всё было по‑старому: тот же терпкий запах раскалённого металла и древесного угля, то же расположение вещей — верстаки, полки с заготовками, горн, всё ещё дышащий жаром. Только теперь всё стало гораздо качественнее и красивее. Будто за несколько лет эта мастерская расцвела ещё больше, словно маленький островок порядка в мире, где правила диктовала лишь сила. Мастер‑гном усердно работал, выплавляя что‑то новое. Его руки, покрытые сетью шрамов и мозолей, двигались с точностью механизма. Зиг спокойно встал у стены, ожидая, когда мастер посчитает нужным остановиться. Он не торопил — знал: в таких местах время течёт иначе. Прошла пара минут. — Ну и долго ты там будешь стоять? — отозвался мастер, снимая рабочие очки и поворачиваясь к парню. Его глаза мгновенно расширились, а рот слегка приоткрылся. На миг в них мелькнуло недоверие, будто он увидел призрак из прошлого. А после — расцвёл в искренней улыбке, и в этом жесте было столько теплоты, что Зиг невольно расслабил плечи. — О, господин Зигфрид! А мы все думали, зайдёте ли вы ещё когда‑нибудь нас проведать? Зиг слегка улыбнулся. «Да, мой заказ здесь ещё помнят», — подумал он. В этом простом факте было что‑то утешительное: мир менялся, но кое‑что оставалось неизменным. Мастер положил инструменты и подошёл к парню, крепко пожав ему руку. Его ладонь была грубой, но хватка — уверенной. — Ну, ваша женщина довольна произведением искусства? «Если бы он знал, как это сыграло потом…» — мелькнуло в голове Зига. Ожерелье стало не просто подарком — оно стало символом, который связал их судьбы крепче любых клятв. — Более чем, — скромно ответил парень. — Ну, с чем пожаловали на сей раз? — мастер выставил руки на пояс, и в его взгляде читалось любопытство, приправленное долей настороженности. — У меня есть очень деликатный и необычный заказ. Но доверить его неизвестно кому я не могу. Вы — единственный в моей памяти, кто смог бы реализовать его. Мастер сразу расцвёл, возгордившись от таких лестных слов. Его грудь слегка приподнялась, а глаза заблестели. Но тут же в его взгляде промелькнули сомнения — тень прошлого, которую не стереть годами. — Что это за заказ такой? Опять что‑то дорогое и срочное? — Нет, время есть. Но насколько дорого это выйдет, я не знаю. — Ладно, не томи, выкладывай как есть. Зигфрид достал из‑под сюртука свёрток и осторожно развернул его на столе. Перед мастером легли не чертежи — скорее наброски, торопливые зарисовки, сделанные на лету. Линии были неровными, местами смазанными, будто рисовали в движении, на колене, при неровном свете. — Знаю, это звучит дико, и я не разбираюсь в этой теме, — признался Зиг, слегка смущаясь. — Всё, что здесь есть, я зарисовал по памяти. Получились, наверное, одни каракули… Но называется это… — Огнестрел… — тихо произнёс мастер. Его голос звучал почти шёпотом, будто он боялся разбудить нечто спящее. Лицо стало серьёзным, будто он увидел что‑то из прошлого — горькое и болезненное. — Вы знаете о пистолетах? — Юноша, — обратился к нему мастер, и в его тоне появилась глубина, которой Зиг раньше не замечал, — огнестрел был когда‑то вершиной гномьего искусства. Когда мы ещё жили в своей столице, до того как её разрушили драконы, мы были мастерами в этом деле. Но когда на нас напал Ренвилд, они сожгли все книги и чертежи до единого, оставив нас на растерзание чешуйчатым тварям, которым мы уже ничего не смогли сделать. Он взял наброски и поднёс их ближе к огню горна. Пламя дрожало, бросало на бумагу причудливые блики, и линии то пропадали в тенях, то вновь проявлялись, словно оживая. Мастер внимательно вглядывался, поворачивая листы под разными углами. — Рисунки… — наконец проговорил он, осторожно проводя пальцем по одной из линий. — Не чертежи. Но в них есть мысль. Ты уловил главное, хоть и не знаешь тонкостей. Зиг неловко потёр лоб. — Я пытался вспомнить всё, что видел. Рисовал в полёте, наспех… Понимал, что выйдет неидеально, но другого способа передать идею не нашёл. Мастер поднял на него взгляд — уже не строгий, а тёплый, почти отеческий. — Знаешь, в этих каракулях больше жизни, чем в любом идеальном чертеже. Ты не просто копировал — ты понял принцип. Это важнее точности линий. Он снова склонился над набросками, теперь уже с живым интересом. — Давай разбираться, что тут у тебя… И не волнуйтесь вы так, в принципе мне всё понятно. Только вот пара моментов мне не совсем ясны, — проговорил мастер, внимательно изучая наброски. Его пальцы, привыкшие к тончайшей работе, осторожно проводили по линиям, словно пытаясь на ощупь понять замысел. В глазах читался живой интерес — не просто ремесленника, а исследователя, наткнувшегося на неведомую землю. Он указал на барабан пистолета: — Что это такое? Как оно должно работать? В их мире это действительно было чем‑то невероятным. Для гномов, чья оружейная традиция веками строилась на мощных однозарядных пушках, тяжёлых арбалетах и хитроумных метательных машинах, подобная конструкция казалась одновременно гениальной и безумной. Идея многозарядного оружия, где выстрел не становился финалом цикла, а лишь одним из звеньев в цепи, ломала привычные представления о бою. — Это барабан, — терпеливо объяснил Зиг, слегка наклонившись к столу. — Вмещает в себя шесть патронов. При каждом выстреле должен прокручиваться на следующий. — Целых шесть? О как… — восхищённо протянул мастер, и в его голосе прозвучала почти детская радость первооткрывателя. — Ну а этот разрез для чего? — Чтобы можно было открыть барабан и выставить патроны. — Интересно… — Гном задумчиво потёр подбородок, взгляд его стал цепким, анализирующим. — А какой должна быть пуля? Форма, размер, материал? — Я в них мало разбираюсь, поэтому и пришёл к вам, — признался Зиг с лёгкой усмешкой. — Это, как я сказал, очень деликатный вопрос. К тому же, это ещё не всё. Он выложил на верстак ещё три наброска. Первый напоминал дробовик — грубоватый, но мощный, с широкими контурами ствола. Второй изображал винтовку с рычажным затвором; даже в схематичной прорисовке чувствовалась продуманная механика, логика движений. Третий чертёж он намеренно положил лицевой стороной вниз — лишь краешек виднелся, дразня неясными контурами, будто намёк на нечто большее. Они погрузились в обсуждение. Мастер задавал вопросы — точные, профессиональные, — а Зиг старался отвечать, вспоминая всё, что когда‑то видел или читал. Говорили о принципах работы механизмов, о том, как заряжать оружие, какие материалы лучше подойдут для стволов и затворов. Зиг чувствовал, как постепенно нарастает взаимное понимание: он объяснял идею, мастер тут же прикидывал, как её воплотить, мысленно перебирал сплавы, углы заточки, способы сборки. При этом Зиг старательно обходил детали, касающиеся третьего чертежа, ограничиваясь общими фразами: «Это особый случай», «Там свои тонкости», «Пока не готов раскрывать все нюансы». Он видел, как мастер бросает любопытные взгляды на скрытый лист, но тот не настаивал. В глазах гнома читалось: «Если заказчик молчит — значит, у него есть причины. А моё дело — сделать». Время летело незаметно. За разговорами, спорами, пробными эскизами на клочках бумаги прошло несколько часов. Когда за окном уже пробивался полуденный свет, отбрасывая длинные тени на верстак, мастер наконец откинулся на спинку стула и подвёл итог: — Ну что я могу сказать… Всё выполнимо. Первый «пистолет» будет готов уже через неделю. Но как вы собираетесь его получать? Вы же не будете каждый раз сюда мотаться? — В этом тоже есть деликатность вопроса, — кивнул Зиг, и в его голосе прозвучала напряжённая осторожность. — Мне нужно получать их в разобранном виде, чтобы никто ничего не заподозрил. Мастер потёр бороду, задумчиво глядя на чертежи. В его взгляде мелькнуло понимание — не просто ремесленника, а соратника, вовлечённого в нечто большее. — Ну да, такое оружие обычным караваном не отправишь, а необычный сразу привлечёт внимание… — Он сделал паузу, затем пристально посмотрел на Зигфрида, и в его глазах вспыхнул огонёк догадки. — А вы что, хотите устроить военный переворот в стране? — Нет, — спокойно, почти холодно ответил Зиг, не отводя взгляда. — Просто готовлюсь к войне. — Тогда ладно, — пожал плечами мастер, и в его глазах мелькнуло не просто понимание, а молчаливое согласие. Он не спрашивал, с кем и зачем — он уже был частью плана. — А что насчёт третьего чертежа? — спросил мастер, бросив ещё один взгляд на перевёрнутый лист. Парень лишь улыбнулся — спокойно, почти загадочно. — Вы уж простите, но я не уверен, что такие технологии можно воссоздать сейчас. Там, скорее, всё на грани фантазии. — Ясно. Но зачем тогда принесли? Раз вам кажется, что это невозможно. — Пытаться, мастер. Пытаться. От него… мне нужны только детали. — Вон оно что, — улыбнулся мастер, и в его глазах заиграло понимание. — Сделаем. Только всё это займёт время. И понадобится много сырья — очень качественного. Не считая других расходов. И тут мастер, не упуская шанса, слегка наклонил голову: — Мы уже с вами договаривались раньше. Не хотите ли и сейчас? Зиг понял, к чему тот ведёт. Сделка, где оба окажутся в большом выигрыше. Такие сделки он ценил — в них было что‑то честное, прямое, без лишней мишуры. — Я слушаю. — То, что вы мне показали, буквально может спасти мою родину, — мастер помолчал, подбирая слова, затем продолжил с твёрдой убеждённостью. — У нас, у гномов, принято: если видишь шанс возродить дело предков — хватайся за него обеими руками. Но при этом всегда помни, с чьей помощью ты этот шанс получил. Он выпрямился, взгляд стал пронзительно‑ясным: — По вашим чертежам мы сможем вернуть то, что потеряли. Если вы позволите нам использовать их — не ради наживы, а чтобы восстановить утраченное мастерство. Не только я, но и другие мастера нашего клана возьмутся за работу. Это ускорит процесс, облегчит задачу… и сделает нас обоих победителями. Мастер сделал паузу, затем чётко обозначил условия: — Моё предложение: мы берём на себя основную часть расходов и всю организацию производства. Вы получаете готовое оружие в оговорённые сроки. А мы… — он улыбнулся, — мы получаем шанс вернуть то, что было отнято. Честная сделка, где каждый получает своё, не отнимая у другого. — Ох, мастер, — усмехнулся Зиг. — Вот чем мне нравятся гномы, так это умением находить выгодные сделки и компромиссы. — Ну, чем богаты, — задорно усмехнулся гном. — У нас говорят: «Честная сделка — как хорошо выкованный клинок: и режет, и не ломается». — Я согласен. Только вот доставлять всё равно лучше в разобранном виде, — с лёгкой настороженностью добавил парень. — Почему же? — От меня жена уйдёт, если узнает, — спокойно произнёс Зиг. — Понимаю, — кивнул гном. На том и порешили. Пожали руки — крепко, по‑деловому, и разошлись. Зиг шёл по улицам Кэллкрита, размышляя об столь успешной сделке. В голове крутились мысли: «Да уж. Кто же знал, что гномы уже работали с огнестрелом. Теперь самая большая проблема — армия гномов, вооружённая моим оружием». Он не сдержал тихого смеха, представив целую армию гномов в ковбойских шляпах, с револьверами и винтовками. Картина вышла до того абсурдной, что на миг стало легче. Но это была лишь часть плана. Дальше начнётся самое сложное: скрывать всё это, продумывать каждый шаг — и придумать пули, способные убить ангелов. Зигфрид вернулся в своё поместье уже в обед. Приземлившись среди поля роз, он отправился по вымощенной камнем тропинке к дому. Воздух был напоён тонким ароматом цветов, но Зиг лишь мельком скользнул взглядом по алым и белым бутонам — мысли его были далеко. Слуги встречали его коротким поклоном; он отвечал тем же, не замедляя шага. В их сдержанных движениях читалась привычная дисциплина — никто не задавал вопросов, никто не пытался задержать. Это устраивало. Сейчас ему нужно было только одно: тишина и время для себя. Перед трапезой он решил сходить в душ — освежиться после утренней пробежки и въевшегося запаха раскалённого металла и угля из мастерской. Тёплая вода смывала усталость, но не тревогу. Она оставалась где‑то под кожей, пульсируя в такт сердцебиению. Выйдя из душа, он вытер запотевшее зеркало. В отражении — лицо, которое он давно знал, но которое всё ещё казалось ему чужим в моменты, подобные этому. Глаза — холодные, сосредоточенные. Губы дрогнули в улыбке, но в ней не было тепла. Только злорадство. Только азарт. — Долгие годы ты шёл к своей цели, — произнёс он тихо, почти шёпотом, словно обращаясь не к себе, а к кому‑то невидимому, кто следил за ним из глубины зеркала. — И сейчас начинается твоё первое испытание. Ставки высоки, фигуры расставлены, конфликт неизбежен. Он сделал паузу, будто ожидая ответа. Но тишина была абсолютной. — Да начнётся шоу. Зиг вновь воспрял духом, принимая очередной вызов судьбы — несмотря на то, как её цепи сдавливали ему шею. В этом противоречии он находил особую силу: чем теснее обхват, тем острее чувство свободы в каждом решительном шаге. Он действовал быстро и чётко. Купил множество ремесленных инструментов, алхимические наборы, несколько редких трактатов, посвящённых природе ангелов. Каждый предмет подбирался с холодной расчётливостью — ничего лишнего, только то, что приблизит его к цели. Всё это он разместил в одной из тайных комнат своего поместья. Помещения, о существовании которых не догадывались даже слуги: они ежедневно проходили мимо, вытирали пыль с видимых поверхностей, но никогда не замечали скрытых механизмов, маскирующих вход. Единственной уязвимостью убежища была маленькая щёлочка между книгами в фальшивом шкафу‑перегородке. Через неё Зиг наблюдал за коридором, выжидая момент, когда можно бесшумно покинуть укрытие. Этот глазок стал его окном в мир — и барьером, отделяющим от него. Наступил вечер. Зиг покинул мастерскую, двинулся по коридору, погружённый в напряжённую работу мысли. В голове крутились элементы возможных составов, перебирались свойства известных реагентов, сопоставлялись обрывочные сведения из трактатов. Он пытался вывести ту самую формулу — состав пули, способной пробить ангельскую защиту. Но пока всё было тщетно. Ни одна комбинация не казалась достаточно убедительной. Проблема была фундаментальной: он никогда прежде не сражался с ангелами в этом мире, не знал всех нюансов их природы, не имел образцов для анализа. Только догадки, только гипотезы, только обрывки знаний, которые нужно было сложить в единую картину. Он шагал уверенно, почти легко — пока внезапная мысль не ударила в сознание ледяной волной. Он совершенно забыл о главном. Проходя по коридорам, Зиг заметил свет из зала и замер на миг. Там, в мягком вечернем сиянии, сидела Катрин. Она сосредоточенно вязала, её пальцы ловко перебирали спицы, а на коленях лежал клубок нежной пряжи. Рядом с ней расположились две служанки. Они не просто прислуживали — они учили: подсказывали, как правильно вывести петлю, предостерегали от ошибок, делились хитростями ремесла. В их движениях читалась забота, в голосах — тёплая участливость. Катрин вязала детскую одежду для их будущего ребёнка. На её лице играла лучезарная улыбка — та самая, от которой у Зига всегда теплело в груди. Он остановился, прислонившись к дверному косяку, и мягко улыбнулся. Наблюдая за этой мирной картиной, он почувствовал, как сердце наполняется теплом. В этот момент всё остальное — тревоги, планы, грядущие битвы — казалось далёким и неважным. Катрин уловила движение, подняла взгляд и повернулась к двери, чтобы поприветствовать мужа. Но там уже никого не было. Она на миг замерла, вглядываясь в полумрак коридора, потом тихо усмехнулась: — Наверное, показалось… Зиг тем временем уже вышел на веранду, выходящую в сад. Он подвинул поближе стеклянную пепельницу и закурил сигарету. В голове всё ещё стояла та картина: Катрин, спицы, клубок пряжи, умиротворённая сосредоточенность на любимом лице. «Что может быть прекраснее?» — подумал он, выпуская дым в прохладный вечерний воздух. — Побыстрее бы его увидеть, — прошептал он. — Взять на руки. Посмотреть ему в глаза. Интересно, что же я там увижу? Наверняка, увидев меня, он сразу расплачется, — с лёгкой усмешкой добавил Зиг. Он затянулся, задумался, и мысли потекли дальше — уже не о тихом счастье, а о том, что ждало впереди: — Я очень надеюсь, что он не пойдёт полностью в меня. Хотя… он и не станет таким, каким был я. У него будет всё, чего я был лишён. Нормальная жизнь. Будут люди, на которых он сможет положиться. Будет нормальное образование, достаток, будет будущее, которое он сможет видеть. Он выдохнул, глядя, как дым растворяется в вечернем воздухе. — Ибо у меня, если бы всё это не началось, не было бы ничего. От чего у меня ещё больше разгорается желание побыстрее со всем покончить. Может, рвануть в эту Лайтанию, да завалить их всех? Сжечь дотла там всё и всех… Он замолчал, оценивая собственные слова. — Хотя я не уверен, хватит ли мне сейчас сил потягаться с богом этого мира. Мне сейчас почти 18 лет. Мои силы должны восстановиться полностью через 4 года. Хотя я уже обрёл гораздо больше силы, чем раньше. Но лучше перестраховаться. И постараться найти стопроцентный способ, как убивать ангелов в этом мире. А потом уже бросаться в бой. Он докурил, бросил окурок в пепельницу и замер, глядя на вечерние тени, ложащиеся на поместье и обширные сады. В сердце смешивались тревога и счастье — тревога за будущее, счастье от ожидания новой жизни.