Тёмное Сердце

После тяжёлого дня Зиг отправился в постель. Каждый шаг отдавался глухой болью в висках, а плечи словно пригибало к земле невидимой тяжестью. Тягость клятвы не отпускала. Она, как невидимая цепь, сковывала его действия, отсекая те пути, что могли бы оказаться самыми действенными. Грязные методы, жестокие ходы, бесчеловечные решения — всё это теперь было для него под запретом. Но он поклялся жене. И ради неё был готов нести этот груз. Тревога сжимала сердце. Впервые за долгое время он ощутил настоящую беспомощность. Даже тщательная подготовка к войне не приносила успокоения — всё казалось тщетным, будто он пытался построить защиту из песка перед надвигающимся ураганом. С тяжестью в груди и гулом в голове он вошёл в спальню. Катрин лежала в кровати, погружённая в чтение. Одинокая свеча на тумбочке отбрасывала тёплый свет, выхватывая из полумрака страницы книги и задумчивое лицо жены. В этой тишине её сосредоточенный взгляд и размеренное дыхание создавали островок покоя — такой чуждый его внутреннему хаосу. Зиг устало разложил вещи и лёг в кровать, сразу повернувшись на бок — спиной к жене. Катрин подняла глаза. Она долго смотрела на его напряжённую спину, на сжатые кулаки, уткнувшиеся в одеяло. В её взгляде читалось понимание: он не обижен на неё. Он просто измучен. Девушка отложила книгу. Медленно придвинулась ближе и обняла его сзади — нежно, но настойчиво, словно говоря: «Я здесь. Ты не один». Зиг вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Он чувствовал тепло её рук, слышал тихое дыхание у своего плеча. — Зиг, — её голос звучал мягко, но твёрдо, — прости за утро. Я хочу, чтобы ты отказался от своей клятвы, которую дал мне. Я поняла… она тяготит тебя. Так сильно, что тебе трудно даже посмотреть на меня, да? Она сделала паузу, подбирая слова: — Просто я испугалась, узнав, на что ты способен. Не знала, как к этому отнестись. Хотя ты, узнав правду обо мне, ни секунды не сомневался, не утратил веру. Будто для тебя ничего и не изменилось. Зиг тихо рассмеялся — не зло, а с горькой иронией. Катрин почувствовала, как дрогнули его плечи под её ладонями. — Кэт, — он выдохнул, — мы женаты два дня. А уже второй раз ссоримся и миримся. Я всё больше радуюсь тому, что я в чём‑то ошибаюсь. Или в ком‑то. Этот мир… удивительный. Он медленно повернул голову и положил свою руку на её — крепко, словно ища опору. — Правда в том, что я насмотрелся на то, как ужасные люди побеждают. А знаешь почему? Потому что они не следуют правилам. Не гнушаются нарушать нормы морали. Им плевать. Поэтому хорошие люди страдают. Его голос стал тише, но каждое слово звучало весомо: — И если я хочу не допустить этого, я должен быть хуже их. Я не всегда хочу этого, но иногда… просто приходится действовать как настоящая тварь и чудовище. Чтобы другие твари знали своё место. Такой я вижу эту жизнь. Свеча на тумбочке дрогнула, отбрасывая причудливые тени на стену. В этой полутьме его слова повисли между ними — тяжёлые, но искренние. Наступила тишина — густая, почти осязаемая. В ней тонули отблески свечи, шелест одеяла, тихое дыхание обоих. Зиг произнёс то, что давно лежало на сердце, — без прикрас, без попыток смягчить: — Враги не будут играть по правилам. И чем быстрее ты сделаешь то же самое, тем больше шансов, что победишь. Катрин медленно погладила его по спине — не спеша, будто пыталась через прикосновение передать то, для чего не хватало слов. — Мне трудно понять, что поступать «правильно» бывает так… неправильно. Но я не хочу, чтобы между нами выросла стена. Не хочу делать тебе больно. Он чуть повернул голову, посмотрел на неё — в полумраке глаза казались тёмными озёрами, где тонуло всё его напряжение. — Ты идеалистка, Катрин. Ты видишь мир таким, каким он должен быть. Я — реалист. Вижу его таким, какой он есть. Но я никого не виню. И не хочу винить. Ты — моя единственная настоящая любовь. И мы разделяем всё вместе. В том числе — соглашаемся со взглядами друг друга на мир. А в этом вся истина. Зиг наконец повернулся к ней полностью и обнял — крепко, будто впервые за долгое время позволил себе просто быть. Казалось, сколько бы ни было между ними разногласий, каждый раз всё возвращалось к одному — к этому теплу, к этой близости, к любви. Они лежали в объятиях друг друга, и мир за пределами спальни словно перестал существовать. — Кэт, у меня к тебе вопрос, — тихо произнёс Зиг. — Да? — она приподняла голову, взглянула с лёгкой настороженностью, ожидая чего‑то серьёзного. — Ты на метле летаешь? — Зиг! — Катрин рассмеялась, но в голосе звучала шутливая укоризна. — Ну а что? Мне интересно. Может, у тебя ещё избушка есть? И котёл? Она с негодованием, напускным конечно, начала легонько бить его по плечу. Зиг, уже не сдерживая смеха, добавил: — Ещё и детей ешь, чтобы сохранять молодость? — Да! — с явным сарказмом ответила Катрин. — Вот родится наш — сразу в котёл, и на стол! Оба расхохотались, и этот смех, лёгкий и тёплый, словно смыл последние остатки напряжения. — Интересно, каким он будет? — мечтательно спросила Катрин, когда смех утих. — Он будет нашим. И этого более чем достаточно, — просто ответил Зиг. С этими словами они постепенно погрузились в сон. Будто именно этот ребёнок — ещё не рождённый, ещё только ожидаемый — был тем самым островком их общей радости, их тихой гаванью в океане сомнений и страхов. Утром их ждал серьёзный разговор. Зиг и Катрин сидели в просторном зале поместья — в том самом, где ещё вчера вечером царили тепло и покой. Теперь же воздух будто сгустился, наполнился тревожным ожиданием. Свет из высоких окон ложился на полированный стол резкими прямыми линиями, словно обозначая границы между прошлым и тем, что предстояло услышать. В дверях появился Грейфус. Его обычно спокойное лицо было напряжено, а шаги звучали непривычно тяжело. В руках он держал увесистый том в кожаном переплёте с медными застёжками. Не говоря ни слова, он положил книгу на стол, с лёгким стуком распахнул её — потёртые страницы зашелестели, обнажая столбцы древних законов, выведенные каллиграфическим почерком. Он медленно развернул фолиант так, чтобы супруги могли прочесть выделенную красным чернилами строку: «Закон о Материнстве». — Королю удалось уговорить церковь помиловать Катрин, — начал он, глядя прямо на дочь. Голос звучал ровно, но в нём угадывалась скрытая тяжесть. — Но с условиями. Зиг резко выпрямился. Его взгляд метнулся к надписи, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но он тут же заставил себя расслабить руки — не время показывать слабость. — Закон о Материнстве? Что это такое? — спросил он, и в голосе прозвучала стальная нотка, будто он уже готовился к бою. Катрин молчала. Она сидела, выпрямив спину, но Зиг заметил, как дрогнули её пальцы, сжимая край платья. В широко раскрытых глазах читалось непонимание — будто она пыталась ухватиться за что‑то знакомое в этом внезапном вихре угроз. Её взгляд скользнул по строкам книги, но смысл слов будто ускользал, растворяясь в нарастающей тревоге. — Этот закон издала церковь много лет назад, — продолжил Грейфус, проводя пальцем по выцветшим буквам, словно хотел физически ощутить вес каждого слова. — Когда прабабушка короля Залтеста была уличена в чёрной магии. Он сделал паузу, словно давая им время осознать сказанное, затем заговорил тише, будто сам погружался в ту далёкую историю: — То было тёмное время. Постоянные войны и конфликты. Мужчины уходили сражаться, оставляя замки на попечение жён. А тем нечем было заняться, кроме как собираться вместе, делиться тревогами, искать утешения… Грейфус вздохнул, и этот вздох прозвучал как эхо давно минувших бед: — На одно из таких собраний пришла настоящая ведьма. Она говорила сладко, обещала то, о чём каждая тайно мечтала: кому — месть за погибшего мужа, кому — вечная молодость, кому — счастливый брак. Всё это оказалось ложью. Чёрной магией. Его взгляд стал жёстче, а голос обрёл металлическую твёрдость: — Когда церковь узнала, начались казни. Знатные роды исчезали один за другим. Дело дошло до самой королевы… А она в тот момент носила под сердцем будущего деда Залтеста. — Они долго спорили, что им делать с королевской особой. Ведь казнить королеву, да ещё и с наследником — это всё равно что подписать себе приговор. Люди бы отвернулись от них, королевство тем более. Вот они и придумали данный закон. Говоря проще и без бюрократии… Грейфус взглянул на дочь, и в его глазах мелькнула боль. — Пока Катрин будет носить только мальчиков, у них не будет права её казнить. Также она должна отказаться от любых противоестественных способностей. — Он произнёс это особенно чётко и ясно, почти грубо. — И если в течение пяти лет ничего не случится, ей дадут возможность пройти очищение. Грейфус вздохнул, будто выталкивая из себя самые болезненные строки закона. — После чего все обвинения будут сняты. Зиг замер. Что‑то в этой формулировке резануло его изнутри. Он впился взглядом в старика, пытаясь уловить малейшую тень сомнения. — Очищение? О чём ты? — спросил он скептически, голос звучал глухо, словно из‑под толщи воды. Но ответила Катрин. Она, проведшая не один день в церковном хоре, знала священные законы наизусть. — Зиг… это болезненная процедура, — начала она, нервно потирая ладони. Взгляд её скользил по собственным рукам, будто она уже ощущала жар. — Чтобы очиститься от грехов, людей заставляют окунуть руки в огонь. Навсегда отнимая возможность использовать магию. Некоторые после этого… и вовсе лишаются рассудка. Зиг резко перевёл взгляд с жены на Грейфуса. Оба выглядели мрачно, но спокойно — будто принимали этот варварский обычай как неизбежность. Как истину, с которой нечего спорить. — Да уж. И это мои методы считают бесчеловечными, — с сарказмом бросил он, резко вставая с дивана. Он подошёл к горящему камину и присел на корточки, глядя в пляшущие языки пламени. Грейфус и Катрин обменялись тревожными взглядами, не понимая, что он задумал. Но Зигфрид… человек довольно специфичный. Без колебаний, будто совершая обыденное дело, он засунул левую руку по локоть в огонь. — Зиг! — Катрин вскрикнула, вскакивая с дивана. Её лицо исказилось от ужаса. Грейфус замер, широко раскрыв глаза, не в силах поверить в происходящее. Катрин рванулась к мужу, чтобы оттащить его от пламени, но Зиг спокойно поднялся, вынимая руку из огня. Ни криков, ни гримас боли — лишь холодная решимость человека, который уже не в первый раз испытывает подобное. Он повернулся к ним, глядя на свою обожжённую руку. Рука обуглилась до костей, но уже через мгновение начала восстанавливаться — медленно, с шипением, оставляя лишь багровые шрамы. — Да чёрте́с два я позволю тебе пройти через это! Ни за что! — твёрдо произнёс он, сжимая и разжимая пальцы, проверяя подвижность. Катрин подбежала к нему, дрожащими руками ощупывая руку. Та уже почти пришла в норму. — Ты что творишь?! Разве тебе не больно?! — Конечно, больно. Но ещё больнее будет, если я позволю тебе пройти через это! Так что забудь об этом! Катрин взглянула на него — в её глазах стояли слёзы, но на губах дрожала горестная улыбка. — Какой же ты дурак, Зиг, — прошептала она и крепко обняла его. Грейфус стоял в полном шоке. Каждый раз, когда Зигфрид выдавал нечто подобное, весь его жизненный опыт будто рассыпался в прах. «Этот парень… точно дьявол. Каждый раз, когда что‑то происходит, он показывает нечто страшное… безумное. То, что выходит за рамки человеческого. Мне и представить страшно, что было бы, не будь он моим зятем… Ради моей дочери он без промедления засунул руку в огонь, чтобы прочувствовать то, что может её ждать. На его лице не дрогнул ни один мускул, будто для него эта боль… пустяк», — с ужасом думал старик. По его лицу скатилась капля пота. Наконец, собравшись с духом, он спросил: — Зиг, что ты такое пережил… что так просто делаешь всё это? Он просто не мог понять. Зиг не вписывался ни в одно из тех понятий, которыми Грейфус привык измерять людей. Зиг посмотрел на него — взгляд стал далёким, будто он снова оказался в том самом месте. — Ад, — тихо произнёс он. Перед его глазами пронеслись картины: сломанные кости, отравления ядами и токсинами, сожжение заживо, оторванные конечности, тренировки до потери сознания. А потом — снова. И снова. Всё это было частью его жизни слишком долго. Он закалился в этой боли — прочнее стали, жёстче камня, — но никогда не желал такой участи своей жене. Он обнял Катрин, прижавшись лбом к её виску, и повторил тихо, но твёрдо: — Ни за что. Закончив разговор, Зиг отправился на пробежку. Утренний воздух был свеж, но ему требовалось не успокоение — нужна была ярость, концентрация, боль. Вскоре он добавил к бегу упражнения с мечами. В голове проносились картины былых сражений: свист клинка, запах крови и гари, мгновение, когда жизнь висит на волоске. Одно неверное движение — и ты мёртв. Он пытался воскресить это ощущение, поймать ту грань между жизнью и смертью, что когда‑то делала его непобедимым. Катрин наблюдала за ним с веранды. В руках — спицы и мягкая пряжа, на коленях — незаконченное детское одеяльце. Но взгляд её то и дело возвращался к мужу. Рядом, за колоннами, тихо перешёптывались слуги: никто не мог оторвать глаз от этого странного, почти нечеловеческого танца. Его движения изменились. Это уже не был привычный воинский стиль — ни школа, ни традиция, ни даже здравый смысл. Теперь это был танец хищника. Удары — точные, резкие, почти бесшумные. Увороты — неестественно плавные, будто тело не подчинялось законам физики. Стойки — чуждые, странные, словно позаимствованные у змеи или ветра. И всё равно… это было не то. Разочарованный, измождённый, Зиг опустился на землю среди алых цветов. Лепестки осыпались на его плечи, будто капли крови. — Нету достойного соперника, да? — раздался голос рядом. Он даже не удивился. Снова. Снова это место. Снова это ощущение, будто реальность треснула, и он провалился в её изнанку. Зиг лежал на спине, а над ним склонился старый знакомый — его собственное альтер эго, тень, голос в голове. — Почему я постоянно попадаю сюда лёжа? — пробормотал Зиг. — Может, потому что ты именно в этот момент лежишь? — ответило отражение с лёгкой усмешкой. — Возможно. Надо переходить на медитацию. Зиг поднялся, огляделся. Всё как прежде: бесконечная тьма, ни земли, ни неба, ни времени. Только он и его двойник. — Так зачем я тут на сей раз? Ответом стал клинок, брошенный ему под ноги. Зиг поднял взгляд на альтер эго. — Что? — тот пожал плечами. — Тебе же нужен был соперник? Уголок рта Зига дрогнул в ухмылке. — Вот это уже интересно. Он схватил меч, встал в стойку. Лезвие блеснуло в неверном свете этого небытия. — Должен предупредить, — произнёс двойник, поднимая свой клинок. — Хоть ты и не можешь получать здесь физические увечья, психике урон будет нанесён. — Ты ведь знаешь, что мне плевать, — развёл руками Зиг. — Ну, я предупредил. Их мечи схлестнулись. Раскаты грома разрывали тьму, всполохи тёмного пламени озаряли вихрь странных, почти чёрных снежинок. Воздух дрожал от напряжения, каждый удар сердца отдавался гулом в ушах. Когда всё стихло, Зиг опустился на пол, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, мышцы дрожали от перенапряжения, но в глазах горел непривычный огонь — смесь восторга и изумления. — Вот это было здорово. Давно так не выкладывался, — выдохнул он, проводя рукой по взмокшему лицу. Он поднял взгляд на своего оппонента, всматриваясь в черты, до боли похожие на собственные. В голове роились вопросы, один настойчивее другого. — Почему ты мне помогаешь? — наконец произнёс он. — Ты вроде должен злорадствовать, говорить загадками, всячески порицать мои действия. Двойник усмехнулся — едва заметно, почти неуловимо. — Я бы тебе ответил. Но наше время вышло. Ещё немного — и твой мозг расплавится. Тут уже никакая регенерация не поможет. — Эй! Подожди! — рванулся вперёд Зиг, но фигура уже начала растворяться в сумраке. — В следующий раз у нас будет серьёзный разговор, — донеслось словно издали. Зиг попытался окликнуть его, но мир внезапно озарился ослепительным светом. Он очнулся. — Стой… — вырвалось с хрипом из его губ. Тело предало его в тот же миг. Не выдержав внезапного напряжения, он согнулся пополам, и на землю хлынула смесь остатков еды и крови. Закашлявшись, он еле удержался на руках, пальцы вцепились в холодную землю, словно пытаясь найти опору в этом предательски шатком мире. Дыхание сбивалось, перед глазами плыли тёмные пятна. Каждое движение отдавалось острой болью в висках, но он упрямо поднимал голову, будто надеясь увидеть хоть отголосок того, что только что произошло. Тишина. Только стук собственного сердца, тяжёлый и неровный, да отдалённый шум ветра за пределами его сознания. В воздухе раздался нарастающий гул — крики слуг, стук ботинок по каменной дорожке сливались в хаотичную какофонию, будто вбивали гвозди в его истерзанное сознание. Голова раскалывалась, словно черепную коробку прожгло разрядом тока. Кровь текла отовсюду: из глаз, рта, носа, ушей — заливала лицо горячими ручьями. Зиг с трудом поднялся на ноги, но тело отказывалось подчиняться. Сквозь кровавую пелену он различал суетящихся слуг, размытые силуэты, неразборчивые голоса. Лицо его было мертвенно‑бледным, белки глаз испещрены алыми прожилками лопнувших сосудов. Он попытался сделать шаг — и рухнул на землю. Но сознание не отпускало, заставляя ощущать каждый всплеск боли. Слуги подскочили, бережно уложили его на носилки и понесли в дом. Солнечный свет резал глаза, усиливая страдания, пока кто‑то не догадался накрыть лицо охлаждающим компрессом. Зиг видел всё словно сквозь мутную воду: тревожный взгляд Катрин, мелькающие фигуры слуг, человека в врачебной рясе, что поил его горьким отваром. Постепенно боль отступила, растворилась в тёплом забвении. Катрин не отходила от кровати. Доктор, закончив осмотр, повернулся к ней: — Леди Бладмун, что с ним случилось? — спросил он, наблюдая, как пациент погружается в сон. В голосе Катрин дрожала тревога: — Да ничего такого. Он как всегда отправился на пробежку, потом тренировался с мечом, а затем лёг отдохнуть на поле. Был в полном порядке… пока через пару минут не случилось это. Доктор задумчиво провёл рукой над телом пациента, затем кивнул в сторону окна: — Цветы, что там растут… это ведь Римзины? — Да. Моему мужу очень нравился их цвет. — Странно. Они не вызывают аллергии, да и симптомы не те… — он ещё раз проверил зрачки, дыхание, пульс, нахмурился. — Нужно наблюдать. Пока дайте ему покой. Катрин сжала край простыни, глядя на бледное лицо мужа. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов и её прерывистым дыханием. Они остались одни. Катрин села рядом с мужем и погладила его по голове. — Что же ты творишь с собой, Зиг… — Я в порядке. Катрин слегка улыбнулась, поняв, что муж очнулся. — Что случилось, Зиг? Голова ещё гудела, в глазах стояла темнота, но парень уже мог разговаривать. — Да, видимо, давление скакнуло, — сквозь боль ухмыльнулся Зиг. — Это плата, Катрин, плата за силу, цену которой я не знал. Но в следующий раз я буду осторожнее. — Следующий раз?! Ты что, совсем дурной? Помереть хочешь?! — с негодованием вскрикнула девушка. От её голоса у парня снова разболелась голова. — Ой, не кричи ты так. Голова раскалывается, — зажмурился от боли Зиг. — А вот будешь знать! — упрекнула она, но уже тише. Она легла рядом с ним, обняла, прижалась щекой к его плечу. — Я же беспокоюсь о тебе, глупенький, — нежно прошептала Катрин. — Я знаю. Прости. Зигфрид ещё пару дней приходил в себя после этого. Одно дело — внешняя регенерация, телесная. И совершенно другое — когда это касается внутренних органов, а тем более мозга. Но он не приостановил свою работу. Пока Катрин готовилась стать мамой — читала книги, вязала детскую одежду, наполняя дом тихим теплом и ожиданием, — Зиг готовился к предстоящей войне. Каждый день он запирался в своей тайной комнате, погружаясь в изучение всего, что удавалось найти о враге. Тело ещё давало о себе знать: частые носовые кровотечения, слабость, временами — частичная слепота. Но ни одно из этих проявлений не могло остановить его. Информации было катастрофически мало. Лишь отрывочные сведения: явления ангелов в этом мире, их чудотворные деяния. Ни уязвимостей, ни даже намёков на слабость. Однако теперь у него появилось дело и для рук. Пришли первые прототипы его оружия. Зиг собрал пару пистолетов и вышел с ними в свои обширные владения. Выставив мишени, он взял первый пистолет и принялся заряжать его. Оружие выглядело незамысловато: обычное железо, болты ручной закрутки. Лёгкое — не больше полкилограмма. Но стоило Зигу отдёрнуть барабан, чтобы зарядить патроны, — тот попросту развалился. Болты держали слабо, конструкция оказалась ненадёжной. Второй пистолет выглядел внушительнее: закалённая сталь, болты почти приварены. Конструкция держалась крепко. С усилием отдёрнув барабан, Зиг зарядил пару патронов. — Полёт нормальный, — ухмыльнулся он. Прицелившись, сразу отметил: обычный человек едва ли справится с таким оружием. Из‑за веса трудно удерживать пистолет ровно — мушку постоянно водило. Но для Зига это не было проблемой. Выстрел! Пистолет буквально вылетел из рук. — Ай! — дёрнул рукой Зиг, ощутив резкую боль в пальцах. Подняв оружие, он быстро понял причину: пуля застряла в стволе, даже не вылетев. При этом сам патрон сработал исправно — гномы знали своё дело. — Я забыл добавить в чертёж нарезы внутри ствола… Идиот, — процедил он сквозь зубы. Сложив всё в ящик, Зиг направился обратно в поместье. На веранде его встретила Катрин. Она оторвалась от книги и спросила: — Что это за звук сейчас был? Зиг улыбнулся: — Я работаю над кое‑чем новым. Но это сюрприз. Поцеловав жену в щёку, он присел рядом, достал бумагу и подробно расписал весь проведённый эксперимент, отметив, какие правки нужно внести. Затем повернулся к Катрин: — Ну что, чем займёмся? Её глаза расширились. Она прикрыла книгу и слегка нахмурилась: — Займёмся? Зиг, я предупреждаю — я беременна. Он усмехнулся: — Кэт, я не про это. А просто… как муж и жена. Катрин закрыла лицо книгой, щёки её слегка порозовели. — Ну… может, тогда прогуляемся? — Да. Давай. Переодевшись, они отправились гулять по городу. Они шли вместе, как обычная пара, — под руку. Для Зигфрида в этом не было ничего необычного, но Катрин слегка смущалась, ловя на себе взгляды — слегка завистливые и удивлённые. Другие пары, наблюдавшие их, реагировали по‑разному: мужчины отводили глаза, будто испытывая стыд, а их спутницы смотрели с укором, словно говоря: «А почему ты меня так не держишь?» Катрин, заметив общее негодование, тихо обратилась к мужу: — Зиг, тебе не кажется, что мы привлекаем слишком много внимания? Я не стеклянная, и сама спокойно могу идти. Зиг, для которого подобные проявления близости были почти в новинку, покачал головой: — Нет. Исключено. Ты моя жена, и я хочу быть ближе к тебе. В глубине души он и сам стеснялся — не меньше её. Но твёрдо понимал: так надо. Это был его первый опыт прогулок с девушкой на людях, и он изо всех сил старался быть джентльменом — таким, каким, по его мнению, должен быть настоящий муж. Постепенно они привыкли к любопытным взглядам и продолжили прогулку. — Кэт, а что, у вас не принято под руку ходить? — спросил Зиг, слегка наклонив голову. — Нет, просто не все такие чуткие, как ты. Девочки рассказывали, что большинство мужчин проявляют внимание только до свадьбы. А как затащат в постель, так уже не нужны. — В моём мире всё примерно так же, — задумчиво произнёс Зиг. — Никогда не понимал, зачем заводить отношения с человеком, который тебе не нравится как личность. Наверное, поэтому я особо и не пытался построить с кем‑то отношения. Все были слишком скучные, пресные. — А я? — с лёгкой улыбкой спросила Катрин, глядя ему в глаза. — Ох, опять эти женские ловушки, — со вздохом проговорил Зиг. — Кэт, мы женаты, сама‑то как думаешь? — Никакие это не ловушки! Девушки любят слышать комплименты, Зиг. Мы любим ушами. — Хочешь, оближу? — с невинным выражением лица предложил он. — Что?! — рассмеялась Катрин. — Не… Не успела она договорить, как Зиг слегка наклонился и быстро лизнул её ухо. — Зиг! Фу! Не надо! — смеясь, она вытерла влагу рукой. — Ну а что? Сама же сказала, — ехидно улыбнулся он. — Я имела в виду слышать приятное, понимаешь? Разговаривать, выслушивать, поддерживать в нужную минуту. В общем, нам нужно внимание, Зиг. А не быть лишь чьим‑то молчаливым украшением, которое, когда не нужно, можно и не замечать вовсе. — А я? — с напускной серьёзностью спросил он. Катрин бросила на него ехидный, слегка укоризненный взгляд, но тут же расплылась в тёплой улыбке. — А мне повезло, — прижалась она к нему крепче. — Мой мужчина бесконечно меня любит. — Кто он? Я его знаю? — с нарочито серьёзным выражением лица спросил Зиг, поворачиваясь к жене. Катрин усмехнулась, прикрыв губы рукой: — Нет. Но, может, когда‑нибудь я вас познакомлю. Они поцеловались и продолжили прогулку. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая улицы в тёплые жёлтые и красные тона. Люди вокруг перестали их волновать — они просто наслаждались обществом друг друга. Они посидели в кафе, наслаждаясь кофе со сладостями. Аромат свежесваренного напитка смешивался с приторным запахом пирожных, создавая уютную, почти домашнюю атмосферу. Зиг наблюдал, как Катрин с детской радостью пробует каждое новое лакомство — её глаза загорались, когда она находила особенно вкусный кусочек. В такие моменты её лицо становилось удивительно беззащитным, словно она забывала обо всех тревогах мира. Потом они слушали уличных артистов и бардов. Мелодии лились плавно, переплетаясь с шумом города, а голоса певцов то взлетали к небесам, то опускались до шёпота. Катрин прислонилась к плечу Зига, её пальцы непроизвольно отбивали ритм на его предплечье. Он чувствовал тепло её тела, слышал ровное дыхание — и на мгновение мир вокруг перестал существовать. Остались только эти звуки, это прикосновение, это тихое счастье. Прогулка по местным магазинам стала для Катрин настоящим праздником. Она порхала между прилавками, примеряла платья, кружилась перед зеркалом, а потом вдруг останавливалась, ловила взгляд Зига и спрашивала: «Ну как?» В её глазах светилась надежда, ожидание одобрения — и он не мог не улыбнуться, не мог не сказать, что она прекрасна в любом наряде. В магазине нижнего белья Катрин решительно выставила Зига за дверь, смеясь и грозя пальцем: «Это сюрприз! Даже не думай подглядывать!» Зиг остался снаружи, прислонившись к стене, наблюдая за прохожими и чувствуя, как в груди разливается непривычное тепло. Это было странное, почти незнакомое ощущение — не долг, не обязанность, а простая радость от того, что рядом есть кто‑то, кому важно твоё мнение, кто хочет тебя удивить. Пока Катрин отсутствовала, Зиг заметил пару, ведущую за руки ребёнка. Малыш счастливо улыбался, глядя на своих родителей, его глаза сияли от восторга, когда отец подбрасывал его в воздух, а мать смеялась, подхватывая. Этот простой, тёплый момент невольно потянул Зига в воспоминания. В памяти всплыли картины его детства: вечные дожди, серость, дома казавшиеся тёмными крепостями; рынки, переполненные людьми с одинаково угрюмыми лицами, вечно спешащими куда‑то. Когда он был маленьким, весь мир казался именно таким. Но он никогда особо не задумывался об этом — будто всё это было лишь сном или туманным видением. Но были и другие образы — светлые, почти нереальные. Бескрайние поля до горизонта, где ветер играл с травой, создавая причудливые волны. Зелёные леса вдалеке, манящие своей прохладой и таинственностью. Яркий и такой тёплый свет солнца, который не обжигал, а согревал даже летом, проникая в самую душу. Дачи, наполненные запахом топлёных бань и красных от ржавчины железных сараев. Самолёты, оставлявшие белые следы на небе, словно рисовали для него карту неведомых стран. Поездки в лагеря, где каждый день превращался в увлекательное испытание: новые лица, общие интересы, свои приколы и шутки, которые потом вспоминались с улыбкой годами. И длинные лунные ночи, наполненные спокойствием и тихой жизнью, когда казалось, что весь мир замирает, чтобы дать тебе возможность услышать себя. Сейчас от всего этого остались лишь обрывки воспоминаний — ни плохих, ни хороших. Они просто были, словно картины, которых никогда не существовало, но он почему‑то их помнил. И, вспоминая всё это, он не чувствовал абсолютно ничего. Пустота в его душе перевешивала и вычёркивала всё хорошее, что когда‑то было в его жизни. А он так хотел — хотя бы ещё раз — попасть в те моменты, прочувствовать снова все те чувства. Но даже если бы мог, боялся. Боялся, что всё, каким он запомнил своё детство, оказалось бы той же самой действительностью, которой он жил во взрослой жизни: полной лжи и боли. Те чувства, что остались с ним навсегда, словно шрамы, не давали забыть, что мир не бывает таким светлым, как в детских мечтах. Катрин вышла из магазина и сразу заметила его взгляд — тот самый, слегка рассеянный, с тенью печали. Она тихо подошла и взяла его за руку. — Ну что, пойдём? — улыбнулась она ему. Зиг коряво улыбнулся, будто возвращаясь в реальность. — Пойдём. Парень принял новые пакеты, и они двинулись домой. Девушка, лучезарно улыбаясь, уже предвкушала реакцию парня на обновлённый «ночной» гардероб, но вдруг заметила его задумчивый, отстранённый взгляд. Лёгкая тень беспокойства скользнула по её лицу, но она тут же смягчила выражение, стараясь не давить. — Что‑то случилось? Парень, будто очнувшись, слегка улыбнулся. В его глазах ещё таилась далёкая мысль, но он постарался сосредоточиться на настоящем. — Да нет, ничего. Просто вспомнил кое‑что. — Зиг, мне ты можешь сказать, не надо держать ничего в себе. Её голос звучал мягко, но настойчиво — она не собиралась отступать. Парень посмотрел вдаль, вновь погружаясь в раздумья. Ветер слегка растрепал его волосы, будто пытаясь вырвать из этого внутреннего диалога. — Я вспоминал свою родину и прошлое. Странно всё так. Я ничего толком вспомнить не могу. Лишь обрывки, чувства, запахи — но конкретного ничего в голову не приходит. Будто той жизни и не было никогда. Что всё это было лишь ужасным сном, который я никак не могу выкинуть из головы. — Ты скучаешь по дому? — тихо спросила Катрин, чуть сжимая его руку. — По дому? — ухмыльнулся он. — Разве тот кошмар можно назвать домом? После всего, что случилось, мой дом здесь. Рядом с тобой. И о таком я и мечтать не мог. Но да, многого я больше не увижу. В его голосе прозвучала не горечь, а скорее тихая, принятая печаль — как о чём‑то безвозвратно ушедшем. Катрин приобняла парня, её тепло проникло сквозь ткань его одежды, согревая не только тело, но и душу. — Я бы хотела посмотреть на твой мир. И понять, что именно так тебе не нравится. Но, увы, не могу. Но… — она приблизилась к его уху и нежно прошептала: — Ночью я покажу тебе что‑то поинтереснее… Её дыхание коснулось его кожи, и на мгновение всё остальное перестало существовать. — Я заинтересован, — ехидно улыбнулся Зиг, а в голове заплясали разного рода мысли. Но за этой игривостью скрывалось нечто большее — благодарность за то, что она умеет возвращать его в этот мир, в эту жизнь, к себе. Катрин тяжело вздохнула, войдя в поместье, с тяжестью снимая обувь. Ноги ныли от долгой прогулки, а в висках слегка пульсировала усталость. Зиг, заметив это, поставил пакеты и склонился над ногой девушки. — Приподними ногу, — спокойно сказал он. Катрин в недоумении послушалась. Парень аккуратным движением снял оставшуюся туфлю и поставил её ко второй в тумбочку. Движения его были неторопливыми, почти ритуальными — будто это самое важное, что он мог сейчас сделать. Девушка слегка залилась краской, но в глазах её мелькнуло ехидное удивление, будто она увидела что‑то невероятное. — Вот об этом я и говорила, — с усмешкой сказала она. Зиг не смутился. Просто вздохнул, словно говоря: «А что тут такого?» Всё это увидел Джеральд и несколько слуг, с интересом наблюдавшие за тем, как барон обходительно ведёт себя с женой. В их взглядах читалось немое изумление: не каждый день увидишь, как властный хозяин поместья лично помогает супруге снять обувь. Кто‑то украдкой перешёптывался, кто‑то просто застыл, не веря своим глазам. Поужинав, супруги отправились в свою комнату. Катрин, переодевшись в новый тёплый халат, залезла под одеяло и принялась за чтение книги. Страницы шелестели под её пальцами, а свет лампы отбрасывал мягкие тени на её сосредоточенное лицо. Зиг, надев свой чёрный халат, вышел на балкон, облюбовав кресло. Выпустив клуб серого дыма, он устремил взор в закатное небо. Солнце уже касалось горизонта, окрашивая облака в багряные и золотые тона. Ветер слегка шевелил его волосы, принося с собой свежесть приближающейся ночи. Тело ещё болело — последствия интенсивных тренировок давали о себе знать. Приступы слабости были вполне объяснимы: изнурительные занятия изматывали не только физически, но и психически, оставляя отпечаток на всём организме, в том числе и на работе мозга. Однако сейчас, в этот тихий вечер, боль отступала на второй план. На душе тлело приятное чувство завершённого дня. Тишина, тепло, близость Катрин — всё это создавало хрупкий, но такой желанный покой. Вернувшись в комнату, он заметил, что жена отсутствует. Зиг залез в кровать, но тут же обратил внимание: в гардеробной горел свет. Тонкая полоска жёлтого сияния пробивалась сквозь щель двери, будто приглашая заглянуть внутрь. Через пару минут показалась Катрин. Зиг, увидев её, потерял дар речи — наряд жены буквально лишил его способности мыслить. Комплект из мягкого молочного кружева с серебряной нитью мягко облегал её фигуру. Ажурные узоры, напоминающие виноградные листья, украшали края чашечек и пояс, а тонкая шёлковая лента с кисточками завязывалась аккуратным бантом на бедре. Рукава — короткие, из полупрозрачной ткани, — прикрывали плечи, но оставляли открытыми руки до локтя. Спинка была особенно изящной: кружево переходило в ряд крошечных пуговичек, спускавшихся вдоль позвоночника. Ткань не скрывала округлости её фигуры, но и не выставляла их напоказ — скорее, деликатно напоминала о новой жизни, что росла внутри. Зиг поймал себя на том, что смотрит не отрываясь. В этом наряде она была похожа на богиню ночи: спокойная, уверенная, излучающая тихую силу. И от этого зрелища в груди разливалась непривычная теплота — не просто страсть, а благоговение перед чем‑то по‑настоящему прекрасным. — Кэт, ты ведь в положении. Разве нам… — начал он, но девушка тут же прижала палец к его губам, склоняясь ближе. — Не волнуйся. Я уже всё продумала, — прошептала она с едва уловимой ехидной ухмылкой. Прежде чем Зиг успел что‑либо ответить, их губы слились в страстном поцелуе. В этом прикосновении было всё: нежность, страсть, уверенность Катрин и растерянность Зига, быстро переходящая в жаркое желание. Так и проходило их время вместе. Утром Зиг тренировался — наращивал идеальную форму, оттачивал владение мечом до совершенства. Каждое движение было выверено, каждый удар точен. Пот стекал по его лицу, мышцы горели, но он не останавливался — дисциплина стала его второй натурой. Катрин тем временем готовилась стать матерью. Она погружалась в книги по материнству, изучала каждую страницу с пристальным вниманием. Её руки неустанно вязали: один за другим появлялись детские вещи — крошечные шапочки, пинетки, одеяльца. Постельное бельё для будущей детской тоже не оставалось без внимания — каждый узелок был провязан с любовью и заботой. Днём Зиг собирал очередной прототип своей детской мечты — оружие, которое должно было стать его наследием. Он пролистывал манускрипты, выискивая крупицы знаний, но чаще всего они оказывались бесполезными. Разочарование накатывало волной, но он упорно продолжал искать. Катрин наблюдала за ним с неподдельным интересом. Когда очередной выстрел гремел над полем, она улыбалась, видя, как муж с лёгкой грустью возвращается домой. В её глазах не было осуждения — только понимание и тихая поддержка. После обеда, ближе к вечеру, они посвящали себя друг другу. Гуляли по саду, где цветы раскрывали свои бутоны им навстречу. Изучали местные магазины, смеясь над пустяками и находя радость в мелочах. Знакомились с соседями, постепенно становясь частью этого маленького мира. И были неразлучны до самого утра — их дни наполнялись простыми, но бесценными моментами счастья. Дни превращались в недели, недели — в месяцы. Катрин всё больше расцветала: её живот округлялся, фигура становилась мягче, женственнее — бёдра и грудь наливались новой жизнью. Зиг тоже менялся: на его лице появилась ухоженная щетина, а волосы он теперь собирал в конский хвост, придавая себе вид зрелого воина. И вот однажды к ним заглянул Грейфус. Он был в привычной официальной одежде, но усталость читалась в каждой черте его лица, в тяжёлом взгляде и едва заметной сутулости плеч. Было ясно: он принёс новости — и вряд ли они окажутся радостными.