Тёмное Сердце

Две недели назад Моё тело полностью восстановилось. Я готов встретиться со своим внутренним «я» — и к тому серьёзному разговору, что оно обещало мне. После изнурительных тренировок я наконец решился попробовать проникнуть в глубины сознания через медитацию. И это сработало. Я вновь очутился в глубинах своего разума. Но сейчас это место изменилось до неузнаваемости. Застойная тишина, к которой я привык, сменилась бурным потоком энергии, вихрем мерцающих образов. Троны, как и их странные владельцы, исчезли без следа — лишь пустота и движение, движение, движение… — Наконец‑то ты пришёл, — послышался голос старого знакомого. Но он звучал не так, как обычно: более тоскливо, измождёно, будто его обладатель долго боролся с чем‑то непосильным. Я обернулся и увидел его. Он сидел на чёрном троне, который выделялся даже среди бесконечной темноты вокруг — словно дыра в ткани реальности, поглощающая свет. — Я пришёл, — произнёс я, стараясь сохранить спокойствие. — Так о чём ты хотел поговорить? И кто ты, чёрт возьми, такой? Он усмехнулся — коротко, без радости: — Я и сам долго не мог этого понять. Я не ты. И не твоё подсознание. Я появился здесь гораздо позже. Я читал твою память, чтобы разобраться… И видел там столько грязи. — А тебя не просили смотреть, — буркнул я. — Это личное. — Но среди всего этого, — продолжил он, не обратив внимания на мою реплику, — я нашёл много чего интересного. Аниме, фильмы, игры… Среди всего этого было много занятного. Я понял, с чем себя можно сравнить. Он сделал паузу, задумчиво глядя куда‑то сквозь меня, а затем ухмыльнулся — на этот раз шире, почти вызывающе: — Печать, что на твоей душе, скрывала твою силу. В твоём мире она оставалась нерушимой, потому что там не существовало таких сил. Бог, которого ты видел, ангелы и демоны — лишь исключение. На мир это никак не влияло. Считай, нет воздействия — нет и противодействия. Он слегка наклонился вперёд, и трон под ним издал тихий, зловещий скрип. — Но потом всё изменилось. Ты получил силы ангела, попал в другой мир, начал развиваться — и печать начала давать трещины. Тогда появился и я. Но не как защита, а как твой подсознательный страх этой силы. Иронично, ведь я и есть часть этой силы. Которую ты направил, чтобы сдерживать её же. — Значит, ты её проявление? — уточнил я, чувствуя, как внутри нарастает странное ощущение — смесь тревоги и любопытства. — Забавно, ты с таким ещё не сталкивался, да? — он откинулся на спинку трона, и его улыбка стала горькой. — Это и есть сила, равная богам. Или даже больше. Предел мне неизвестен. Но я знаю одно: если не взять её под контроль, она станет губительной для окружающих. Поэтому я сдерживал её как мог — лишь усиливая твои физические возможности. Он выдавил лёгкую, грустную улыбку: — Но ты стал слишком силён. Я уже не в силах её сдержать. Ты должен научиться пользоваться ею. Иначе… навредишь тем, кого любишь. — Но кто тогда сидел на тех других тронах раньше? — Тени твоих бурь, — ответил он. — Невидимые вихри, рождённые гневом, что клокочет в груди. Тяжёлые капли разочарования, застывающие в пространстве. Чёрные волны отчаяния, накрывающие с головой… Ты неосознанно дал им форму и подобие разума. Каждая буря порождала своего стража — стража, который начинал жить собственной жизнью. — Зачем ты их уничтожил? — Потому что они росли. Становились сильнее. Представь, что эти тени вырвались бы в мир: гнев, обретший когти и клыки, отчаяние, превращающееся в ледяную пустоту, разочарование, отравляющее всё вокруг… Они не знали бы милосердия. Не понимали бы, что такое любовь или сострадание. Я неохотно начал осознавать, что натворил. Вот она какая — «сила бога»… Обычному человеку, как мне, это понять и осознать было невероятно трудно. В груди клубилась тьма, но теперь я чувствовал в ней не угрозу, а… потенциал. — И что мне делать? Обуздать эту силу? — спросил я, голос звучал хрипло, будто чужой. Тот лишь усмехнулся — коротко, почти пренебрежительно: — Обуздать? Да никак. Тебе надо лишь принять её и понять. Ведь ты и так ей пользуешься. Или ты никогда не задумывался, почему твой плащ начал превращаться в различную одежду, которая была нужна тебе в определённый момент? Почему твоё оружие начинает обретать сознание и волю, эволюционировать? Я тяжело вздохнул, сжал кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует энергия: — Задумывался, конечно, но принимал как данность. Он раскинул руки в стороны, и пространство вокруг дрогнуло, отзываясь на его жест: — И не задумывался, почему это случалось? Пожалуй, я дам тебе подсказку. Он встал и подошёл ко мне вплотную. Взмах! Резко взмахнул появившимся из ниоткуда мечом в руках. Я инстинктивно встретил его своим клинком. В момент удара меня пронзило странное ощущение — резкий выброс энергии, волна первобытного восторга, от которого кровь закипела в жилах. — Ты уловил, да? — его голос звучал почти ласково. — Мимолётное чувство, когда клинки встречаются в клинче. Чувство, когда тебе кажется, что ты сражаешься на пределе возможностей. Чувство, когда с твоих губ не спадает улыбка. Он приблизился ещё ближе, и я почувствовал его холодное дыхание на своём лице. На губах собеседника застыла грозная ухмылка: — Это удовольствие. То, чего ты так мало получаешь от жизни. Я подумал о Катрин. Разве я не счастлив? Разве не получаю удовольствия от жизни с ней? Я несчастен? Но он, словно читая мои мысли, тут же ответил: — Любовь к жене — это не удовольствие, не твоё удовольствие. Ты чувствуешь покой и радость, но ты подавляешь самого себя. Раз за разом вспоминаешь своё прошлое. Боишься быть собой, настоящим собой. Прячешься за маской, которую носишь всю жизнь. И это губит тебя, сдерживает весь твой потенциал. Его голос стал тише, но от этого звучал ещё весомее: — Вспомни бой с Сириусом‑Иваном, когда ты думал, что нашёл достойного противника. Как в твоих глазах загорелся огонь, а улыбка не спадала с лица. Вспомни, как рвал и метал армию Ренвилда в ущелье. Твоё лицо было закрыто шлемом, но ты улыбался, когда перестал сдерживаться. Пространство вокруг начало пульсировать. Потоки энергии ускорялись, вихри закружились между нами, окутывая всё вокруг мерцающим туманом. — Научись получать удовольствие, Зигфрид, — произнёс он, и на мгновение в его глазах мелькнуло что‑то почти отеческое. — И главное… — он сделал паузу, и его лицо наконец смягчилось, — ты раскроешь свой истинный потенциал и сломаешь печать только тогда, когда… Вихри энергии сгустились до ослепительной яркости, почти обжигая кожу. — …когда ты умрёшь. На мгновение мир замер — а затем всё исчезло. Я вновь оказался в реальном мире. Вставая на ноги, я направил взор в далёкое синее небо. В голове эхом звучали его слова, а внутри что‑то необратимо изменилось. Улыбка сама собой появилась на губах — холодная, решительная, новая. Я наконец‑то начал понимать, о чём он говорил. Краски вокруг будто начали оживать для меня — не резко, а постепенно, словно мир проявлялся заново, слой за слоем. Я почувствовал не просто лёгкий ветерок, а то, как он обдувает меня: касается кожи едва заметными прикосновениями, играет прядями волос, обтекает плечи. Я ощутил его движение, его температуру — будто впервые по‑настоящему заметил воздух вокруг. Запах цветов вокруг стал более явным — насыщенным, объёмным. Он проникал глубже, заполнял лёгкие, пробуждая что‑то внутри. Я вдохнул его полной грудью и закрыл глаза. На душе, впервые за долгое время, я почувствовал настоящий покой и ясность. Не пустоту, а именно наполненность — словно что‑то тяжёлое, давившее годами, наконец отпустило. Я в другом мире — отличающемся от моего, но таким похожим. Здесь всё было знакомо, но без суеты, без напряжения. В моём сознании вновь всплывали образы моего мира. Но на этот раз — без людей. Только природа, чистая и первозданная: Леса, где деревья рвались к небу, их ветви переплетались в причудливых узорах; бескрайние засеянные поля, освещённые тёплым солнцем, золотистые колосья мягко колыхались на ветру; ночные купания в море — прохлада воды, ощущение невесомости, мерцание звёзд на поверхности; И множество других воспоминаний, таких же ярких и живых. Я впервые вздохнул полной грудью — вдыхая, а не дыша. Это было не механическое действие, а что‑то большее: ощущение единства с окружающим, принятие его таким, какой он есть. — Получать удовольствие значит… — произнёс я тихо, почти шёпотом. Кажется, до меня начало доходить. Ведь я почувствовал себя гораздо лучше. Силы, что бушевали во мне, сейчас не рвались наружу, не грозили всё разрушить. Они стали словно тихая морская гладь — спокойные, но мощные, готовые пробудиться в нужный момент. Я решил испробовать свои силы. Попробовать найти им другое применение, чем банальное разрушение. Я оглянулся и увидел, что один из цветков Ремзины — местной розы — завял. Причина была проста: кто‑то слишком сильно полил его, и корни, похоже, начали гнить. Лепестки поникли, потеряли свой алый оттенок, а стебель склонился к земле, будто в отчаянии. С лёгкостью, почти небрежно, я направил руку и просто провёл ею рядом с цветком. Не было ни сложных жестов, ни произнесённых слов — лишь едва заметное движение и поток энергии, который я неосознанно выпустил. И цветок ожил. Сначала лепестки слегка вздрогнули, затем начали медленно распрямляться. Блеклый цвет сменился насыщенным, глубоким алым — ярче, чем прежде. Стебель выпрямился, обретя прежнюю силу. А потом произошло нечто неожиданное: из одного цветка распустились сразу три бутона — один по центру, два по бокам. Каждый — крупнее и ярче предыдущего, с каплями росы на лепестках, сверкающими, словно бриллианты. Я замер на мгновение, не веря своим глазам. Затем, с радостью ребёнка, который впервые увидел чудо, я усмехнулся — тихо, но искренне, от всей души. С меня впервые за долгие годы спал тот самый груз: непонимания, замкнутости, подавления себя. Он растворился, как туман под утренним солнцем, оставив после себя лёгкость и ясность. В груди разливалась непривычная теплота — не ярость, не жажда мести, а чистое, светлое чувство удовлетворения. Я сделал что‑то… созидательное. Вдохнув полной грудью, я посмотрел на свои руки. Они больше не казались мне орудием разрушения. Возможно, пришло время увидеть в них что‑то иное. Тогда я начал всё больше гулять по городу. Столько новых вкусов и запахов, и так много реально простых и добрых людей… Каждый день открывал что‑то неожиданное: аромат свежевыпеченного хлеба из пекарни на углу, медовые пряники у старого торговца, терпкий запах кожи в мастерской сапожника. Я обходил кондитерские и другие знакомые мне лавочки с каким‑то новым очарованием. Заглядывал в каждую витрину, словно видел всё впервые. Беседовал с людьми, что там работали, — с пекарем, который рассказывал о секретах своего ремесла, с цветочницей, показывавшей редкие сорта пионов, с мастером, полировавшим деревянные шкатулки. И просто перестал замечать всё плохое. Нет, я не забывал — я просто игнорировал все странные моменты и дал всему быть таким, какое оно есть. И тогда мой путь привёл меня в неожиданное место, где я ещё не был. Это была старая церквушка, почти у самых городских стен, в тени от солнца. На ней не было религиозных знаков — ни крестов, ни символов веры. Только обветшалые стены, покрытые плющом, и покосившаяся дверь, едва державшаяся на петлях. Во дворе при церкви играли дети — громко, беззаботно, с заразительным смехом. Я остановился в стороне, наблюдая за ними издалека. Они счастливо играли и улыбались. Но… Они совершенно не выглядели здоровыми. У кого‑то не было руки — он ловко управлялся одной, качая мяч. У кого‑то — ноги, от чего тот бегал с костылями, ловко перепрыгивая через камешки. Кто‑то был бледным как мел и сидел в сторонке, наблюдая за остальными. Кто‑то — настолько худым, что напоминал дрын в заборе или ствол молодого дерева, хрупкий и тонкий. Их смех звучал искренне, но в нём слышалась тень чего‑то большего — стойкости, мужества, умения радоваться вопреки всему. Я не знаю, почему, но в этот момент мои кулаки непроизвольно сжались, а сердце дрогнуло. Раньше я лишь жаловался на то, как несправедлив этот мир к некоторым. Но сейчас… Я, имея такую силу, просто снова пройду мимо? Нет. Я не мог. Во мне что‑то перевернулось. Не жалость — нет. Что‑то более глубокое: осознание, что я действительно могу что‑то изменить. Что эта сила, которую я так долго считал проклятием, может стать для них шансом. Я сделал шаг вперёд, затем ещё один — но пока не к детям, а просто ближе к краю двора, оставаясь в тени раскидистого дерева. Они продолжали играть, не замечая моего пристального взгляда. В голове уже зарождались первые мысли — как я могу помочь. Как направить эту силу не на разрушение, а на исцеление. — Я могу что‑то сделать, — прошептал я себе под нос. — Должен сделать. Я уже собирался зайти, как вдруг услышал голос рядом: — Милые детишки… Я обернулся и увидел пожилую женщину в монашеской робе и старой соломенной шляпе. В руках у неё была корзина, наполненная фруктами, хлебом и ягодами. Бедный набор — такое чувство, что большинство из этого она собирала сама, судя по её усталому виду и рукам, покрытым мелкими царапинами и мозолями. — Ой, давайте помогу, — почему‑то сказал я. Это было рефлекторно, будто так и должно было быть. Она любезно передала мне корзину, и я пошёл за ней внутрь. Здание церквушки оказалось небольшим. Внутри я увидел множество кроватей вдоль стен, обеденный стол в центре, скромную столовую зону и старенький алтарь в дальнем углу. Всё в этом месте говорило о запустении — но и о своеобразном уюте. Окна еле держались в рамах, но были разрисованы цветами детской рукой. Рядом с кроватями на тумбочках стояли самодельные солдатики, один из которых напоминал мне Грейфуса. На стенах висели вышитые полотенца, а на подоконниках — горшки с чахлыми, но заботливо ухоженными цветами. Множество мелких деталей говорило мне не о бедности, а о душе, что жила в этом месте. Я поставил корзину на стул рядом со столом и спросил: — Что это за место? Я живу здесь пару лет и никогда не видел его. Старушка лишь грустно улыбнулась, вытирая пот с лица и убирая мешающие ей седые волосы за ухо. — Когда‑то это была простая церковь. Горожане сами собирали деньги, помогали строить, молились кому хотели. Но всё меняется. Войны унесли множество жизней, оставляя после себя лишь голод и пепел. И их… — она указала на детей во дворе. Она вздохнула, глядя на них украдкой, и начала перебирать припасы из корзины. — Варвары забрали у них всё, кроме жизни. — Что за варвары? — поинтересовался я. — Ренвилдцы, конечно же. Да я и сама когда‑то была в их числе, пока не увидела последствия. Они из‑за своего глупого упрямства и нежелания развиваться хоть где‑то, кроме убийства, оставляют после себя только боль, кровь и пепел, — в её голосе зазвучала горечь. Когда она говорила это, на её лице читались глубокие сожаление и злость. Взгляд стал жёстче, а пальцы невольно сжались на краю корзины. Но затем она вздохнула, расправила плечи и повернулась ко мне: — Теперь я здесь. И делаю что могу. Каждый день. Я молча кивнул, оглядывая помещение ещё раз. В груди что‑то дрогнуло — не жалость, а скорее уважение. Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и настоящие, словно камень, положенный на чашу весов. Я видел много страшного в своём мире, но одно всегда оставалось неизменным, где бы я ни был. Война — она всегда одинакова. Слёзы, боль, потери, ужас — всё это неизменно. В любом из миров. А главное, что этого всегда кто‑то хочет. Но сам не взглянет врагу в глаза. И никогда не взглянет в глаза тех, кто потерял на ней близкого. В моей голове уже был план, но я решил зайти издалека. Я сделал глубокий вдох, пытаясь унять внутреннее напряжение, и произнёс: — Скажите, почему вы так просто пустили в ваш дом незнакомца? Старушка удивлённо взглянула на меня — её глаза на мгновение расширились, а морщинистые руки замерли над корзиной. Затем она улыбнулась — мягко, по‑матерински, будто разговаривала с заблудившимся ребёнком. — Господин Зигфрид, кто же вас не знает? Вы же герой двухлетней войны и известный Драконоборец. Я усмехнулся, услышав о своей популярности. В груди что‑то неприятно кольнуло — смесь горечи и иронии. — Да, и по совместительству — один из главных убийц в этой стране. Возникла тишина. Тяжёлая, давящая. Она повисла между нами, словно туман над болотом, заставляя воздух сгуститься. — Всё мы не без греха, — тихо сказала старушка. Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась глубина прожитых лет и пережитых испытаний. — Мои руки тоже в крови. Но главное то, что мы с этим делаем. Несём смерть ради смерти или пытаемся исправиться и защищаем слабых. Затем она будто что‑то поняла — её взгляд стал пронзительным, почти всевидящим. Она чуть наклонилась вперёд и обратилась ко мне: — Господин Зигфрид, вы хотите исповедаться? Я хотел скривить улыбку, но задумался. Воспоминания нахлынули внезапно: тёплые отполированные доски красного дерева, прохлада массивных стен, тихая полутьма, пронизанная лучами солнца, пробивающимися сквозь узкие окна. Я отчётливо вспомнил, как стоял там, маленький, в длинной тени от резного столба, и разглядывал узоры на дереве — завитки, листья, странные символы. Бабушка рядом шептала что‑то тихо, её голос сливался с тихими шагами прихожан и далёким пением. Я в последний раз был в церкви, когда мне было пять или шесть лет. Бабушка тогда ещё была жива и здорова. После этого я скорее был человеком не верующим, но и не атеистом. — А разве я могу? — спросил я тихо, почти шёпотом. — Я видел бога, не вашего, конечно, но всё равно. Но я не молюсь никому. Вера меня не интересует. Старушка слегка подняла бровь, но оставалась невозмутима. Её спокойствие казалось почти сверхъестественным, словно она видела куда больше, чем показывала. — Это не так важно, как желание человека скорее высказаться, чем по‑настоящему загладить грехи в лице богов. Многие приходят и раскаиваются, что больше не согрешат, а затем идут делать то же самое или выбирают другой грех. Она сделала паузу, внимательно изучая моё лицо, будто пытаясь прочесть мысли за маской безразличия. Затем вновь обратилась ко мне: — Ну так что, господин Зигфрид, вы хотите исповедаться? — Почему бы и нет, — ответил я, наконец. — Я думаю, давно пора. Мы вошли в маленькую комнату с ширмой посередине и расселись на табуретки. Дёшево, но сердито. Я начал колебаться: а стоит ли? Ладони невольно вспотели, а сердце забилось чуть чаще. Но затем правда полилась рекой — сама, без усилий, будто прорвала плотину, которую я так долго удерживал. Слова срывались с губ одно за другим, обнажая то, что я так долго прятал даже от самого себя. Вышел я оттуда со странным чувством спокойствия, будто сбросил с плеч невидимую ношу. Хотя наговорил много лишнего… Ожидая увидеть перекошенное от ужаса лицо старушки, я невольно задержал дыхание. Но она была всё так же спокойна — лишь мягко улыбнулась, словно выслушала не исповедь воина, а жалобы расстроенного ребёнка. — Останьтесь на обед, господин Зигфрид, — просто сказала она. — У нас немного, но всем хватит. Видимо, за свою долгую жизнь она слышала вещи и похуже, чем детские обиды взрослого мужчины. Обед был скромным: хлеб, сыр, отварные овощи и травяной чай. Но удивительно, всем действительно хватило, и даже дети, обычно нетерпеливые, ели аккуратно, бросая на меня любопытные взгляды. Дети, конечно, узнали меня сразу. Стоило мне сесть за стол, как они засыпали меня вопросами — но не о войне и убийствах, а о том, что их по‑настоящему завораживало: — А правда, что драконы дышат огнём по‑разному? Одни — синим, другие — красным? — А вы когда‑нибудь видели дракона‑альбиноса? Говорят, они живут высоко в горах! — А как вы поняли, что сможете победить дракона? Вы его сразу увидели или он вас напугал сначала? Настоятельница, не повышая голоса, лишь слегка пригрозила ложкой: — О таком, тем более за столом, детям не рассказывают. Лучше спросите господина Зигфрида, умеет ли он играть в «камешки» или знает ли загадки. После обеда ребятишки с радостными криками побежали играть на улицу. А я остался сидеть, глядя им вслед, и всё думал, как бы им помочь. Пока старушка отворачивалась, мне удавалось с помощью своих сил незаметно пополнить их припасы — в несколько раз больше, чем было. Но для этого мне нужно было использовать руки как направление силы: едва заметное движение пальцами, короткий импульс — и корзина с хлебом наполнялась заново, а кувшины с молоком становились полными. Однако лечить детей открыто я не мог — это явно вызвало бы кучу подозрений. И тут мой взгляд упал на потрёпанный сдувшийся мяч, валявшийся у старого дерева. В голове потихоньку закралась одна интересная мысль. — Ну что, ребятишки, сыграем? — крикнул я, выходя во двор, и пнул им новенький мяч. Они радостно закричали и тут же окружили меня, наперебой предлагая правила. Мы решили взять пару старых досок, что отвалились от забора, и сделать из них ворота. Поскольку я был старше и куда сильнее, меня единогласно выбрали судьёй. Теперь оставалось лишь подобраться ближе, чтобы использовать силу незаметно. Наблюдая за игрой, я ждал подходящего момента. И он настал: парень, который ходил на костылях, споткнулся и упал. Я тут же подбежал к нему. — Сейчас, сейчас, — я сделал вид, что использую обычное заклинание лечения, какие знают почти все, кто хотя бы учился здесь в школе: провёл рукой над ссадиной, пробормотал пару слов. Но на деле… Я начал процесс исцеления с задержкой. Рана на его ноге затянулась почти мгновенно, а вот кости позвоночника и ног я настроил так, чтобы они полностью восстановились лишь этой ночью, пока он будет спать. Так я понял, как помочь им, не привлекая внимания. Постепенно, день за днём, я навещал их и играл с ними. Приносил всякие вкусности — яблоки, орехи, медовые пряники — и незаметно вкладывал в них частицу своей силы. Дети стали приходить в норму: каждый из них выглядел уже здоровым и сытым ребёнком, их щёки порозовели, а смех стал звонче. Кроме того, я начал инвестировать небольшую сумму — ровно столько, чтобы не привлекать лишнего внимания. Часть дохода от этих инвестиций направлял в церковь, так что уже было не разобрать, чьи это деньги. Ремонт церкви я оплатил анонимно, подписавшись просто как «горожанин». И вот, однажды, я сидел на скамейке под тёплыми лучами солнца, которые теперь освещали всю территорию церкви, обновлённую и ухоженную. Дети, как всегда, играли и звали меня присоединиться, но я знал: свою часть работы я уже выполнил. Поэтому просто сидел и наслаждался плодами своих трудов, слушая их смех и наблюдая, как они беззаботно бегают по двору. И всё же… Я привлёк внимание. Настоятельница присела рядом со мной. Её взгляд был прикован к детям — она следила, как они гоняют мяч, смеются и толкаются, — но обратилась она ко мне: — Господин Зигфрид, зачем вы всё это делаете? В её голосе была скорее благодарность, чем негодование, но в нём звучала и какая‑то затаённая тревога. — Что? Вы о чём? — я постарался придать лицу искреннее недоумение. — Не держите меня за дуру, — она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что‑то твёрдое, непреклонное. — Я знаю, что это всё вы сделали. Я слегка улыбнулся, прикрыв глаза, и пожал плечами: — Я правда не понимаю, о чём вы. Я всего лишь отплатил вам за обеды. Ведь, зная, как вы бедствуете, вы приглашали меня каждый день. — Я не об этом, — её голос стал слегка грубее, но не злым — скорее усталым. — Точнее, не только об этом. — Она вздохнула, поправила край своей монашеской робы и продолжила: — Я знаю, что это ваши деньги теперь будут поступать к нам каждую неделю. И что это вы — тот самый «горожанин», что оплатил ремонт. Не надо нам льстить. Я знаю, что почти всем горожанам плевать на нашу церковь. Они лишь ждали, когда со дня на день наша церковь обвалится и её снесут. Чтобы поставить там таверну или конюшню. — И ещё кое‑что, — добавила она, понизив голос и пристально глядя мне в глаза. — Малыш Тимми, что ходил с костылями… Он уже неделю ходит без них. А Марика, что кашляла кровью по ночам, теперь бегает быстрее всех. И другие… Они все вдруг стали здоровыми. Слишком быстро, чтобы это было совпадением. Я подозреваю, что и это ваших рук дело. — Чудеса иногда случаются, — произнёс я с нарочитой небрежностью. — Чудеса, — эхом повторила она, не отрывая от меня взгляда. — Да, чудеса. Но я слишком долго живу на свете, чтобы верить в них без причины. Вы исцелили их, Зигфрид. Не отрицайте. Я вижу это в их глазах — они светятся жизнью, которой не было раньше. И дело не только в этом… — она сделала паузу, подбирая слова. — У их болезней не было лекарства. Совсем. Лекарь разводил руками, говорил, что такие хвори не лечатся. А теперь — смотрите: Тимми больше не хромает, у Марики щёки порозовели, а малыш Лён, который едва дышал, теперь громче всех кричит во дворе. Это не совпадение. Это вы. Я на мгновение замер, пытаясь сохранить невозмутимость. В груди что‑то дрогнуло — не от страха быть раскрытым, а от осознания, что она действительно всё поняла. — Возможно, — тихо произнёс я, отводя взгляд. — Но я не хотел, чтобы кто‑то знал. Я притих и слегка угрюмо взглянул в синее небо — безоблачное, безмятежное, словно не знавшее войн и страданий. — Простите, — тихо произнёс я. — Но я же говорил вам, почему я презираю этот мир. Дети — самые невинные создания, но мир невыносимо жесток к ним. Поэтому я хотел хоть что‑то исправить. Не хочу, чтобы в мире было то, что изуродует их так же, как и меня. Я ведь и сам скоро стану отцом. И для меня это личное. Пусть война и боль станут прерогативой взрослых. Либо вообще исчезнут навсегда. Мир без боли и страданий… А если нет боли и страданий, не будет ненависти и отчаяния. Вот моя неисполнимая мечта. Старушка улыбнулась — мягко, печально, с пониманием. — Хорошая мечта, — сказала она. — Но, увы, неисполнимая. Я улыбнулся ей в ответ. Но моя улыбка была фальшивой — натянутой, как старая струна, готовой вот‑вот лопнуть. — Поживём — увидим, — бросил я. Я встал и направился к выходу, к новенькому белому забору, который сам же и помог установить. — Вы же знаете, — донёсся сзади голос настоятельницы, — скоро опять начнётся война. Вновь прольётся кровь, и её жертвы вновь появятся в этих стенах. Вы тоже поможете им? Я остановился на мгновение, затем обернулся. На моём лице появилась такая же фальшивая улыбка — но гораздо более яркая, почти ужасающая в своей неестественности. — Война? О чём это вы? — произнёс я с нарочитой лёгкостью. — Не будет никакой войны. Затем просто ушёл, оставив за спиной смех детей и задумчивый взгляд настоятельницы. Пройдя домой, Зигфрид не находил себе места. В голове крутились обрывки разговоров, намёки, слухи — всё складывалось в одну страшную картину. Снова будет война. Он был твёрдо намерен ей помешать. Но что мог один человек против воли королей и полководцев? Пойти к ним и просить не начинать её? Бред. А нарушать слово, данное жене, Зигфрид не мог. Узнай она — или даже просто заподозрит, — это уже провал. Зигфрид сидел в своей тайной комнате, освещаемой всего одной свечой во мраке. Пламя подрагивало, отбрасывая на стены причудливые тени, словно напоминая о двойственности его замысла. Он перебирал варианты, и один был хуже другого. Подкупить их? Денег не хватит. Договориться? Его засмеют — да и права на переговоры о войне, которую ещё не объявили, у него нет. Оставался последний вариант, как всё сделать. Он Зигфриду не нравился, но приходилось утешать себя тем, что выбора нет. Нужно было подготовиться. Во‑первых, требовалась маскировка — возможно, даже с изменением комплекции и облика. Во‑вторых, о его способностях они знают, поэтому действовать следовало иначе. Благо, в запасе имелось кое‑что, способное их удивить. И главное — необходимо было создать правдоподобное алиби. Он глубоко вдохнул, погасил свечу. Комната погрузилась во тьму, но в сознании уже чётко вырисовывался первый шаг плана. Война ещё не объявлена, но битва уже началась. Всё это удалось реализовать с присущим цинизмом и любовью к театральности. Благодаря своей силе удалось создать кольцо, способное изменять рост и внешность — делать их менее примечательными. Завершал образ простой, но жуткий аксессуар: белая маска с чёрной улыбкой, будто вырезанной в кости. Из одежды сформировал строгий наряд: чёрная рубашка, брюки и плащ с перьями ворона и острым капюшоном. Ткань казалась живой — чуть колыхалась даже в безветрии, словно дышала. Поняв свои возможности лучше, выковал из пустоты парные короткие изогнутые мечи. Лезвия отливали черно‑красным, будто запекшаяся кровь, а рукояти удобно ложились в ладони. К ним добавил короткий чёрный лук — оружие, способное создавать стрелы бесконечно: достаточно лишь натянуть тетиву. Можно было устроить им «привет из XXI века» — закидывать гранатами, стрелять из пулемёта. Но такой выбор был слишком опасен: кто‑то мог заподозрить, что подобные технологии есть лишь у меня — человека из другого мира. А ещё хуже — попытаться скопировать их по гильзам и осколкам. Потому предпочёл действовать по старинке, полагаясь на мастерство и магию. Теперь оставалось лишь выбрать время и дату — до того, как крестоносцы прибудут в Ренвилд. Окинул взглядом шкаф и ящики, наполненные пистолетами, которые так и не довёл до ума. Их можно было создать за мгновение — но в этом и была проблема. Грусть накатила тяжёлой волной, сдавила грудь. Как же скучно, когда всё достаётся без усилий… «Невероятно скучно, когда всё так просто достаётся, — подумалось мне. — А когда не к чему стремиться, всё резко теряет смысл». Внутри всё сжалось от горечи: месяцы работы, вложенные в эти механизмы, теперь казались пустой тратой времени. Взгляд задержался на металлических корпусах — блестящих, бесполезных. Нет. Даже со своей силой сделаю это сам — без дешёвых трюков. Но никто не запрещал усовершенствовать оружие: добавить модификаций, зарядить особые патроны с зачарованием. Прошло ещё пару дней. Мы с Катрин готовились ко сну, когда я задержался на балконе. Взгляд устремился в закатное небо; ощущалось лёгкое дуновение ветерка, а между пальцами дымилась сигарета. «Время пришло. Больше тянуть нельзя», — пронеслось в голове. Затушив сигарету, я вошёл в комнату, где Катрин читала очередную заумную книгу. Ещё немного, и она будет определять каприз ребёнка по тембру голоса, гадать на грязных подгузниках, предсказывая погоду на завтра. Но я был рад осознавать, что на жену в этом плане можно полностью положиться. Мне не терпелось взять своего сына на руки. Жаль только, что к моменту его появления на свет, мои руки будут в крови. Катрин заметила, как я смотрю на неё, и улыбнулась — просто, тихо, без слов. Я прилёг рядом, положив голову ей на плечо. — Зиг, всё хорошо? — обратилась она, украдкой взглянув. — Да, всё просто замечательно, — с улыбкой ответил я. Затем я взял её руку и положил себе на голову. Поняв, чего я хочу, Катрин начала гладить меня по волосам. Я опустился чуть ниже, прижавшись к её животу. Мельком я ощутил там движение — и это, невероятно меня успокаивало. Она отложила книгу и крепко обняла меня. — Я тоже очень жду их, — тихо сказала она. Я вздрогнул: она сказала «их». В моём каменном сердце что‑то дрогнуло. Слегка потянувшись назад, я уставился на неё глазами, полными восторга и удивления. Катрин залилась краской, слегка прикрывая лицо руками. — Да, любимый. У нас будет двойня. Я не мог в это поверить. От этой новости заколотило сердце. Не получалось выразить словами то, что охватывало в этот миг: радость, восторг, удивление — эмоции захлестнули с головой. Я бросился к жене и начал осыпать её поцелуями — в губы, щёки, шею, в макушку. Затем обнял, прижимая к себе. — Я люблю тебя, — проговорил я. — И я тебя. Прости, что не сказала раньше. Хотела найти подходящий момент, сделать сюрприз. — Ничего. Ведь это лучший сюрприз на свете. Мы ещё некоторое время просто лежали, наслаждаясь мгновением. А затем улеглись поудобнее, глядя друг на друга, и заснули в обнимку. Мы крепко спали, пока я не услышал, как навесные часы пробили полночь — их гулкие удары разнеслись по дому, словно предвестие грядущих событий. Мои глаза окрасились в багровый, когда я взглянул на спящую жену. В мягком свете ночника её лицо казалось высеченным из мрамора — безмятежное, почти неземное. Она тихо и мирно спала, слегка улыбаясь во сне. Значит, ей снилось что‑то хорошее. И от этой мысли сердце сжалось: я не имел права подвергать её опасности. Выбора не оставалось. Создав клона, я придал ему человеческий облик — точная копия меня, вплоть до едва заметного шрама над левой бровью. Подменив себя, бесшумно, словно тень, пробрался в секретную комнату. Всё было готово. Я надел кольцо для смены облика — металл на мгновение обжёг кожу, отзываясь магией. Накинул заранее подготовленную одежду: чёрный плащ с капюшоном, чьи края чуть колыхались, будто в невидимом вихре. Венцом наряда стала белая маска, будто из слоновой кости, с вырезанной ухмыляющейся физиономией. Схватив парные мечи, ощутил знакомое покалывание в ладонях — лезвия гудели, жаждая битвы. Повесив на плечо чёрный лук, чья тетива пела тихую песню смерти, я покинул дом. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком — словно поставила точку в прежней жизни. Меня долго мучили сомнения: стоит ли вообще так поступать? В душе шла борьба — тёмная сторона манила, нашептывала, что только через кровь и боль можно достичь мира. Но стоило ли поддаваться ей? Ответа я не находил. В мыслях всплывали образы: Катрин, её улыбка, когда она впервые узнала о беременности; наши дети, ещё не рождённые, но уже любимые; дети из приюта, чьи глаза полны страха и надежды; другие вселенные, где происходит то же самое — бесконечная череда войн, страданий, потерь. Если кто‑то не запачкает руки, не будет ни порядка, ни мира. Такова истина. Горькая, жестокая, но истина. Погружённый в эти мысли, я приблизился к Ренвилду. Город раскинулся передо мной, словно древний зверь, готовый к прыжку. Его огни мерцали внизу, как глаза хищника в ночи. Но истинное величие открывалось выше: над Ренвилдом кружили сотни виверн — их чешуя отливала бронзой и аметистом в свете факелов. Над ними, величественные и грозные, парили драконы. Три больших — каждый размером с замок: один угольно‑чёрный, второй цвета грозовой тучи с серебряными прожилками, третий — огненно‑рыжий, словно закат. Их крылья затмевали звёзды, когда они делали круги над городом. У стен, на много миль вокруг, раскинулись армейские лагеря — сотни знамён колыхались на ветру, будто море разноцветных волн. Я различил алый лев на золотом поле, серебряный молот на чёрном фоне, переплетённые змеи на изумруде — символы великих домов, собравшихся здесь. Костры горели тысячами огней, создавая иллюзию второго звёздного неба на земле. Тишину ночи нарушали иные звуки — глухой гул множества голосов, перекатывающийся над лагерем, словно прилив. Где‑то вдали заржал конь, вторя рыку дракона. Лязг металла — кто‑то проверял оружие или доспехи. Крики командиров, отдающих последние распоряжения. Всплески смеха у костров, тут же сменяющиеся мрачным молчанием. Всё сливалось в единую симфонию напряжения — не битвы, но её предвкушения. Воздух был пропитан запахом железа, дыма и пота, в нём витало ощущение неизбежности. Я замер, вбирая в себя эту картину во всей её ужасающей красоте. Вот он — момент истины. Не просто город на пороге войны, а точка отсчёта. От этого места, от этого часа начнётся путь, который изменит всё: мою судьбу, судьбу Катрин, наших детей, судьбу Ренвилда и всех, кто в нём живёт. «А значит, войне быть», — прошептал я, и эти слова прозвучали как приговор. Странное чувство накрыло меня с головой — не просто тревога, а древнее, первобытное осознание: я стою на пороге чего‑то грандиозного. Из глубины души донёсся шёпот — лёгкий, почти воздушный, соблазняющий, с оттенком томного женского голоса: — Выпусти меня… Сделай это… Подул сильный ветер, взметнув полы плаща. Я вдохнул поглубже и поднял взгляд к звёздам. Луна, будто испугавшись, спряталась за рваные облака. Звёзды, одна за другой, исчезали во мраке, словно их кто‑то гасил. Туман поднялся от земли, окутывая город призрачной пеленой. Природа затаилась в немом ожидании. Даже ветер стих. Всё замерло в преддверии бури. И только где‑то вдали раздавался мерный стук — то ли сердце земли, то ли отзвук далёких шагов армии, уже начавшей движение. Я чувствовал, как внутри меня начинает что‑то зажигаться — будто древний огонь, раздуваемый мехами в кузнечной печи мироздания. Пламя росло, пульсировало, наполняло жилы раскалённой силой. Напряжение внутри нарастало, спираль энергии закручивалась всё туже… пока вдруг всё не стихло. Абсолютная тишина — миг перед бурей. — Право первого удара за мной, — произнёс я твёрдо, и голос прозвучал гулко, словно раскат грома. Подняв руку к небу, я вложил в этот жест всю накопившуюся мощь. В тот же миг небо раскололи молнии — не отдельные вспышки, а целая сеть ослепительных разрядов, охватившая весь небосвод. Они переплетались, шипели, дробили тьму на осколки. Стоял дикий, необузданный треск — будто сама ткань мира трещала под натиском энергии. А затем — вопли. Тела виверн и драконов, поражённые разрядами, рушились с небес. Они падали с оглушительным грохотом, засыпая землю обгоревшими тушами, ломая деревья, круша палатки. Одна из тварей, угольно‑чёрная, с переломанными крыльями, рухнула в костёр — пламя взметнулось до небес, озарив хаос кроваво‑оранжевым светом. Молнии не утихали. Они освещали всё ночное небо, выжигая силуэты крылатых созданий, превращая их в обугленные тени. Воздух наполнился запахом озона и палёной чешуи. Я мягко опустился на землю перед армией. Солдаты метались в панике, сбивались в кучки, толкались, пытались понять, откуда пришла гибель. Их ряды редели с каждым новым грохотом — крылатые туши продолжали падать, давя тех, кто не успел отбежать. Наконец они заметили меня. Опомнились. Наставили оружие, сомкнули щиты, выстроились в неровный строй. — Эй! Кто ты такой? Это ты сделал? — кричали они. Голоса звучали испуганно, хрипло, с нотками отчаяния. Тупые и ожидаемые вопросы. Под маской на моих губах начала расползаться настоящая улыбка — не насмешливая, а полная осознания. Смотря на этих людей, я вдруг отчётливо понял слова своего ушедшего помощника: — Не обуздать. Не получать удовольствие. А принять себя, свою природу. Вот что он имел в виду, — догадался я. Мои руки сами потянулись к оружию на поясе, пальцы сжали холодные рукояти клинков. Металл отозвался едва уловимой вибрацией, будто жаждал битвы. — Сдавайся! Ты один! — выкрикнул один из солдат, пытаясь придать голосу твёрдости. Я усмехнулся. — Один? Я никогда не был один, — произнёс я, и голос мой прозвучал низко, почти утробно, эхом отдаваясь в сознании каждого, кто его услышал. Тени и смог всё плотнее накрывали поле боя, словно саван, сотканный из древних кошмаров. Но я слышал их. Чувствовал, как они выбираются наружу, идут ко мне — древние, тёмные, жаждущие. Из темноты начали появляться создания тьмы. Сначала донёсся низкий, вибрирующий гул — будто земля сама стонала, выпуская из недр то, что было погребено навеки. Затем — шорох, скрежет когтей по камню, хриплое дыхание, от которого мороз шёл по коже. Первыми вышли демонические волки — исполинские, с плечи взрослого мужчины. Их чёрная шерсть с синим отливом поглощала свет, кроваво‑красные глаза горели, а клыки, покрытые ядовитой слюной, сверкали, как кинжалы. Они не рычали — издавали низкий, утробный вой, от которого кровь стыла в жилах. За волками поднялись летающие тени с кожистыми крыльями. Они свистели пронзительно, исчезали во мраке с хлопком, напоминающим удар бича, и появлялись вновь. Следом явились вампиры — бледные, почти прозрачные в лунном свете, с глазами цвета расплавленной меди. Их движения были неестественно плавными, когти щёлкали, как кастаньеты. Гули шли последними — скрюченные, с длинными когтями, оставляющими борозды на земле. Их рты были широко раскрыты в беззвучном вое, глаза — пустыми чёрными провалами, а из глоток доносились хриплые, булькающие звуки. Но это были лишь первые вестники. Из теней выступили ночные жнецы — сгорбленные фигуры в рваных плащах, без лиц, лишь тёмные провалы там, где должны быть глаза и рот. В руках они держали косы с зазубренными лезвиями, издающими леденящий звон. По земле поползли теневые гадюки — змеи, сотканные из тьмы. Их тускло‑зелёные глаза светились, раздвоенные языки шипели, пробуя воздух. В воздухе повисли туманные души — полупрозрачные фигуры, стонущие и протягивающие бесплотные руки. Приближаясь к живым, они вытягивали из них тепло. Из углов выползли пауки забвения — размером с собаку, с восемью глазами, горящими фиолетовым светом. Их паутина опутывала волю, вызывая парализующий ужас. Все они выходили из тьмы, но их взгляды, полные жажды крови, не были направлены на меня. Я чувствовал их преданность, их готовность служить. Они склоняли головы, признавая во мне повелителя, и выстраивались в строй с холодной, расчётливой точностью. Над полем боя повисла зловещая тишина — будто сама природа затаила дыхание. Небо затянуло чернильным туманом, клубящимся, как живое существо. Из моей тени позади разверзлась бездна — трещина в мироздании, из которой сочилась первобытная энергия, искрящаяся фиолетовыми всполохами. Из бездны начали появляться силуэты в броне — павшие товарищи, воскрешённые волей тьмы. Первым вышел капитан Арден, некогда командовавший стражей Ренвилда. Его доспехи, покрытые инеем смерти, мерцали холодным светом. В прорезях глазниц шлема горели еле‑красные огоньки, как тлеющие угли. Он поднял чёрный меч и ударил им о щит — раздался раскат грома, и остальные мертвецы повторили жест. Лучники натягивали тетивы: стрелы окутывались призрачным сиянием и растворялись в темноте, находя цель с пугающей точностью. Копья пехоты, покрытые рунами, слабо гудели. Знаменосцы несли стяг их батальона — потрёпанный, выгоревший, с вышитым символом: скрещённые мечи над волчьей головой. Когда‑то он гордо реял над рядами живых воинов, теперь же ткань потемнела, будто впитала в себя саму смерть, а символ едва проступал сквозь мрак. Каждый шаг мертвецов сопровождался скрежещущим звуком, будто металл тёрся о камень. Их оружие позвякивало, доспехи скрипели, знамёна шуршали, как крылья мотыльков. А над всем этим висел единый стон — низкий и протяжный, идущий из глубин земли. Глаза мертвецов горели еле‑красным, подчёркивая мертвенную бледность лиц и холодный блеск стали. Солдаты впереди ужаснулись. Их строй дрогнул: кто‑то выронил меч, кто‑то отступил, кто‑то перекрестился, бормоча молитвы. Они видели, как те, кого считали мёртвыми, шли против них — не как враги, а как карающая длань. Воздух был пропитан страхом, запахом озона и тления. Сквозь туман пробивались, вспышки угасающих молний, вой волков, шипение гадюк, стоны душ, звон кос жнецов, скрип пауков, скрежет мертвецов, шагающих в едином ритме. Я сам слегка вздрогнул, увидев всё это. Зрелище было настолько грандиозным и пугающим, что даже во мне, повелителе этой тьмы, на миг шевельнулся первобытный страх. Но улыбка не спадала с моего лица, закрытого маской. Назад дороги — нет! Теперь есть лишь один путь. И мне придётся идти по нему до конца. Обернувшись к тьме позади меня, я обратился к собравшимся там — к армии мрака, к мертвецам с еле‑красными глазами, к созданиям, рождённым из кошмаров: — У вас всего один приказ: убейте всех воинов и стражу. Ни один мирный житель не должен пострадать. Это мой приказ! В этот момент жребий был брошен. Тьма сделала свой ход в этой зловещей партии. И битва началась. Ночные жнецы двинулись первыми — бесшумные, сгорбленные фигуры в рваных плащах. Их косы со свистом рассекали воздух, с лёгкостью перерубая щиты и доспехи. Один взмах — и трое солдат рухнули, не успев даже вскрикнуть. Второй — и ещё двое, их кровь брызнула на землю, смешиваясь с туманом под глухой лязг металла о сталь. Теневые гадюки скользнули между рядами, обвивая ноги воинов, кусая за незащищённые места. Их укусы не просто ранили — яд мгновенно парализовывал, заставляя жертву застыть в ужасе, пока следующая тварь не добиралась до горла. Шипение змей смешивалось с предсмертными стонами солдат, создавая жуткую какофонию. Демонические волки прыгали с флангов, сбивая солдат с ног. Их клыки рвали плоть, когти вспарывали доспехи, как бумагу. Вой волков сливался с криками умирающих, а земля содрогалась от их тяжёлых прыжков. Вампиры и гули действовали с холодной расчётливостью. Вампиры молниеносно наносили удары когтями — щёлканье их когтей напоминало треск ломающихся костей — затем отскакивали, чтобы через мгновение атаковать снова. Гули же шли напролом — их когти оставляли глубокие борозды на щитах, а хриплые вопли деморализовали противника, заставляя даже самых стойких воинов дрогнуть. Пауки забвения опутывали воинов своей паутиной — не физической, а ментальной. Те, кто попадал в её сети, застывали на месте, их глаза расширялись от ужаса, а разум погружался в кошмарные видения. При каждом их движении раздавался тонкий, противный скрип, будто кто‑то провёл ногтями по стеклу, заставляя кровь стынуть в жилах. Туманные души не вступали в бой напрямую, но их присутствие лишало солдат воли к сопротивлению. Они скользили между сражающимися, касались живых своими бесплотными руками, вытягивая тепло и силы. Стоны душ, низкие и протяжные, проникали в сознание, пробуждая самые страшные воспоминания. Многие воины падали на колени, задыхаясь, не в силах поднять оружие. А мертвецы шли неумолимо — строй за строем, шаг за шагом. Их глаза горели еле‑красным, как тлеющие угли, а оружие позвякивало в едином ритме. Лучники выпускали стрелы — обычные на вид, но каждая находила свою цель с пугающей точностью, со свистом разрезая воздух. Копья пехоты пронзали щиты, руны на металле вспыхивали тусклым светом перед ударом, издавая едва уловимое гудение. Капитан Арден вёл их — высокий, величественный, с чёрным мечом в руке. Он не кричал, не отдавал приказов — его присутствие само по себе было приказом. Один взмах меча — и трое воинов падали, их оружие разлеталось на куски под глухим звоном стали. Второй — и щит раскалывался пополам, не выдержав удара. Воздух был пропитан запахом крови, железа, озона и чего‑то ещё — древнего, запретного, что пробудилось этой ночью. Туман клубился вокруг, то скрывая, то открывая картины ужаса: солдат, застывшего в паутине паука забвения, вампира, впивающегося когтями в доспех, ночного жнеца, поднимающего косу для нового удара. Я стоял в центре этого хаоса, наблюдая. Моя маска скрывала лицо, но улыбка на нём стала шире. Я чувствовал, как сила течёт через меня, связывая все эти создания воедино. Они были моими руками, моими когтями, моими мечами. И они выполняли мой приказ с беспощадной точностью. Один из солдат, уцелевший в первой волне атаки, бросился ко мне. Его лицо искажала ярость, в глазах читалась решимость. Он занёс меч для удара… Но прежде чем он успел сделать шаг, ночная жница возникла у него за спиной. Её коса сверкнула в тусклом свете, и воин рухнул на землю, не издав ни звука. Я не отрицаю того, что мне хотелось остановиться. Не делать всего этого. В груди что‑то сжималось, будто совесть пыталась достучаться сквозь пелену власти. Но такая власть и сила реально кружили мне голову — словно опьяняющий эликсир, от которого невозможно отказаться. Тогда я сам вступил в бой. Перепрыгнув через авангард, я двинулся в город во главе отряда быстрых воинов — тех самых ассасинов, что напали на моей свадьбе. Но теперь, уже будучи мёртвыми, они служили мне. Их плащи развевались, как крылья ночных птиц, а глаза горели тем же еле‑красным светом, что и у остальных мертвецов. Город уже охватил пожар. Пламя вздымалось над крышами домов, пожирая деревянные балки, выплевывая в небо клубы чёрного дыма. Огненные отблески плясали на стенах, превращая улицы в коридоры ада. Ветер разносил искры, поджигая всё новые и новые строения. Запах гари смешивался с запахом крови и железа, создавая тошнотворный коктейль. Клинки сверкали в огнях ночного города, заливая улицы ужасающими красками: алыми от крови, фиолетовыми от магических всполохов, чёрными от тени, которую отбрасывали создания тьмы, оранжевыми от пламени, пожирающего Ренвилд. Жители в ужасе бежали, даже не осознавая, что они не были целями. Они прятались в не горящих домах, баррикадировали двери и окна обломками мебели, забивались в углы своих жилищ, тряслись от ужаса, слушая крики снаружи и чувствуя, как дрожит земля под ногами. Мы двигались вперёд, к замку. Стража и воины не успевали дать отпор или сгруппироваться — наши атаки были стремительны и точны. Мёртвые ассасины скользили между домами, наносили удары и исчезали в тенях, оставляя после себя лишь безжизненные тела. Но вот перед нами возникла преграда. На крепостную стену сел дракон, поливая огнём улицу, по которой мы шли. Этот оранжевый исполин был серьёзно ранен — крылья висели безжизненно, чешуя местами обгорела, обнажая почерневшую плоть. Он не мог летать, но изо всех сил пытался сдержать нас. Его рев сотрясал стены домов, а пламя, вырывающееся из пасти, превращало камни мостовой в расплавленную массу. Ассасины, шедшие впереди меня, не успели отступить достаточно быстро. Струя раскалённого пламени накрыла их целиком. Я увидел, как их плащи вспыхнули, как почернели и рассыпались в пепел клинки в их руках. Тела, ещё недавно исполненные тёмной силой, начали распадаться на глазах — сначала обуглились, затем превратились в тлеющие угли, а потом и вовсе развеялись по ветру, словно дым. Они погибли снова — теперь уже окончательно. Мы отступили в боковые улицы, укрываясь от огненного шквала. Я ждал, прислушиваясь к ритму битвы, чувствуя, как сила тьмы течёт через меня. Дождавшись момента, когда огонь перестанет заливать улицу, я достал свой чёрный лук. Тетива зазвенела, отпуская магическую стрелу. Она полетела, оставляя за собой след призрачного света, и поразила дракона точно в глаз, пробив голову насквозь. Стрела врезалась в одну из башен замка — та затрещала, начала рушиться и падать, осыпая всё вокруг каменными обломками. Мёртвый дракон пал на крепостные ворота, закрывая крылом вход. Его тело, ещё недавно извергавшее пламя, теперь было лишь безжизненной громадой. Я подошёл ближе. Клинки в моих руках засияли тусклым светом, отзываясь на призыв. Одним мощным ударом я прорубил плоть чудовища, вторым — расширил проход. Металл скрежетал о кости, искры летели во все стороны. И я вошёл во двор. Королевская стража уже выстроилась перед входом в замок — всадники на мощных конях, в сверкающих доспехах, с копьями наперевес. Но все они были частично дезориентированы: видимо, от молний, что ещё недавно разили небеса, они начали слепнуть. Их кони нервно переступали, фыркали, били копытами — животные тоже чувствовали приближение тьмы. Увидев лишь одну мою фигуру в чёрном плаще и белую маску с улыбкой, они двинулись на меня — по приказу своего командира. Всадники пришпорили коней, копья опустились, готовые пронзить меня. Но я даже не шелохнулся. Стоял неподвижно, словно статуя, в то время как за моей спиной раздавался топот — мои копейщики вылетели следом. Они встретили конницу с хладнокровной жестокостью. Длинные пики, выставленные в плотный строй, не просто останавливали атаку — они буквально насаживали всадников на колья. Конь, на полном скаку напоровшись на остриё, взвизгивал и заваливался набок, увлекая за собой седока. Всадник, пронзённый насквозь, дёргался в агонии, пока его не сбивали с копья следующим ударом. Копейщики вбивали их в землю — с хрустом ломающихся костей, звоном доспехов и предсмертными криками. Они действовали как единый организм — без суеты, без лишних движений, с холодной расчётливостью мертвецов. Пики встречали конницу с беспощадной точностью, отсекали пути к отступлению, расчищали мне проход в замок без каких‑либо проблем. Когда последний всадник рухнул на землю, я сделал шаг вперёд. Ветер развевал мой плащ, маска скрывала лицо, но улыбка, я знал, была видна. Я посмотрел на массивные двери замка — они казались неприступными, но теперь между мной и троном не осталось преград. Пламя пожара охватывало город всё сильнее, отбрасывая зловещие отблески на стены замка. Где‑то вдали слышались крики, треск горящих балок, рёв огня. Но здесь, во дворе, стояла странная тишина — лишь изредка нарушаемая стоном раненого, скрипом доспехов да глухим стуком упавшего тела. В стенах самого замка царила тишина — тяжёлая, гнетущая, будто сама каменная кладка впитывала все звуки. Лишь изредка на моём пути встречались затаившиеся стражники: кто‑то прятался за колоннами, кто‑то замер в нишах, надеясь остаться незамеченным. Но я чувствовал их присутствие — слышал учащённое дыхание, ощущал запах пота и страха. Я расправлялся с ними быстро и бесшумно: один взмах клинка — и тело беззвучно оседало на каменный пол. Затем я двигался дальше. Но замок не был пуст. Я отчётливо слышал множество биений сердец — глухих, испуганных, быстрых. Они доносились из комнат, где запирались люди: слуги, придворные, семьи знати. Они прятались за запертыми дверями, забаррикадировались мебелью, прижимались к стенам, затаив дыхание. Их страх был осязаем, почти материален. Но они явно не были моими целями, поэтому я двигался дальше, оставляя их в их укрытиях. Пока не пришёл к тронному залу. Массивные дубовые двери были приоткрыты, и из‑за них пробивался тусклый свет факелов. Я бесшумно приблизился и заглянул внутрь. В этот момент вся знать собралась за длинным столом из тёмного дуба, перед королевским троном, на котором сидел их король. Король‑Колдун, как он себя именовал. Его тёмные короткие волосы обрамляла корона с драгоценными камнями — рубины и сапфиры мерцали в свете пламени. На плечах висел меховой плащ, отороченный серебристым мехом, а на груди — кольчуга, украшенная защитными пластинами с руническими узорами. Под кольчугой виднелась льняная рубашка с вышивкой — простой, но изысканной. Выглядел он соответственно статусу и месту — по‑северному: сурово, величественно, непреклонно. Знать о чём‑то спорила с ним. Голоса звучали нервно, прерывисто: Один предлагал сдаться, сохранить жизни, пойти на переговоры. Другой настаивал на бегстве — через тайные ходы, к побережью, где ждали корабли. Третий требовал вызвать подмогу — магический сигнал бедствия, который мог бы привлечь союзников из дальних земель. Но король был непреклонен. Он сидел неподвижно, лишь пальцы правой руки слегка постукивали по подлокотнику трона. В левой он держал кубок с вином, а рядом, на специальном постаменте, лежал меч с рукоятью, инкрустированной чёрным жемчугом. Он не участвовал в споре. Его пустые тёмно‑синие глаза были устремлены прямо на дверь — будто он знал, что я приду. Будто ждал именно этого момента. Внезапно голоса смолкли. Вся знать вокруг резко почувствовала, как вокруг их шей что‑то сжимается — невидимое, но непреодолимое. Тела теряли опору, когда они поняли, что повисли в воздухе, поднятые на несколько ладоней над полом. В осознании происходящего их лица скривились в агонии — но странно: эта агония больше напоминала улыбку, чем смертный ужас. Мышцы лица исказились в неестественной гримасе, губы растянулись, обнажая зубы. Это было последнее, что они почувствовали перед тем, как их головы взмыли в воздух, отсечённые невидимой силой, а тела рухнули на свои места за столом, опрокинув кубки и блюда. Король‑Колдун медленно поднял взгляд к потолку. Там, среди резных балок и свисающих знамён, он увидел кукловода — того, кто держал лески, натянутые через огромную люстру, сделанную из длинных рогов древних зверей. На балке у потолка, стоял силуэт в чёрном плаще, с белой маской на лице. Плащ слегка колыхался, будто от невидимого ветра, а маска, лишённая каких‑либо черт, кроме улыбки, отражала свет факелов мертвенным блеском. «Это он», — подумал король. Тишина вновь опустилась на зал — теперь уже абсолютная. Даже пламя факелов замерло, словно боясь шелохнуться. Король медленно поставил кубок на подлокотник, взял меч и поднялся с трона. Его взгляд встретился с моим взглядом — сквозь расстояние, сквозь тьму, через грань судьбы. — Кто ты? Зачем пожаловал в моё королевство? — обратился он ко мне. Я спрыгнул с балки и приземлился рядом со столом. — Никто. Остановить войну. Его лицо даже не дрогнуло. — Ах, ты из Гримуара, как я мог не догадаться. Но, мистер Никто, мы и не собирались нападать на Гримуар. Мы лишь хотели продемонстрировать нашу силу и отказаться платить репарации. Хотели передать это через крестоносцев, что должны прийти уже утром. Но, видимо, не судьба. Я удивился его словам. Он не хотел воевать… Отказаться от платы репараций — и всё. Не самый худший исход конфликта. Наверное, Залтест согласился бы на его условия. Противоречия закрадывались в моё сердце, даже стыд за содеянное. Я невольно окинул взглядом зал: тела знати, застывшие в неестественных позах, кровь на полированном дереве стола, опрокинутые кубки с вином. Всё это — результат моих поспешных решений. Он так же спокойно продолжил смотреть на меня. — Тебя Залтест послал нас уничтожить? Ведь на него это совсем не похоже, — его тон был лёгок и расслаблен. Я молчал. — Нет? Занятно. Значит, ты сам решился на это? Я слегка кивнул. — Вот оно что, — король призадумался, проводя рукой по подбородку. — Во время двухлетней войны я слышал об одном юноше, что сражался на стороне Гримуара. Вон тот толстый боров, голову которого ты подвесил, — он указал пальцем на одно из тел, всё ещё сидящее на стуле, — говорил о нём страшные вещи. — Говорил, что тот почти в одиночку мог уничтожить целую армию. Драконоборец «Ходячая Катастрофа». Он вновь перевёл взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на уважение. — Барон Зигфрид Бладмун, я полагаю? Поздравляю с титулом. Вот оно как. Меня всё‑таки раскрыли. Несмотря на мой внешний вид, как бы я хорошо ни изменил свой облик, логично было подумать на меня. Я снял свою маску, отложив её во внутренний карман плаща, и положил туда же кольцо, скрывающее мой облик. Король‑Колдун наконец‑то удивился. В его взгляде промелькнуло искреннее восхищение, когда он увидел моё перевоплощение. — Магия, скрывающая облик… Впечатляет. — И всё равно, она мне не помогла, — ответил я тихо. — Не вини себя. Ренвилд и Гримуар — маленькие королевства, в отличие от других. Мы находимся на отшибе большого континента. Другие в наши дела не лезут. Императору до нас дела нет. Я вздохнул. — Значит, вы не пытались развязать новую войну? Тот слегка наклонил голову. — А зачем? Ты уже продемонстрировал свою силу на войне. Нам в твоём королевстве ловить нечего. Мы собирались лишь отказаться платить. Ибо нас ждёт долгая компания на запад, вглубь континента. Но, видимо… — он посмотрел в окно, за которым бушевал пожар, освещая небо багровым светом, — не сложилось. Его слова били сильнее меча. Моё сердце начало колотиться в ужасе от ошибки, которую я совершил. Я был не прав. Чудовищно неправ. Сделав поспешные выводы, я вырезал почти целое государство, оставив его без защиты перед лицом грядущих угроз. Но были и не состыковки в его словах. Я чувствовал фальшь — или то, что он говорит не всю правду. Интуиция, отточенная годами, подсказывала: что‑то не так. — Забавно, а я слышал, что вы настолько упрямы, что никогда не бросите войну. Что снова решите вторгнуться в Гримуар, — я вспомнил слова настоятельницы. Про то, что Ренвилд упрям в своей военной политике. — Говоришь, компания вглубь континента? Будучи малым королевством, вы хотите двигаться к центру, при этом не имея ни денег, ни провизии? Тогда я почувствовал, как его сердце предательски дрогнуло — едва уловимый ритм, который не обманул моё обострённое восприятие. Он посмотрел на меня уже иначе — с настороженностью, будто понял, что я разгадал его ложь. — Я слышал, что ближайшее королевство на запад — в полугодовом пути отсюда. Ни одна армия не выдержит такого похода. Если… Я не успел договорить, как тот ринулся на меня с мечом. Я среагировал мгновенно, скрестив с ним клинки. Сталь врезалась в сталь с оглушительным лязгом, высекая сноп искр, которые разлетелись по залу, словно огненные светлячки. — А ты быстрый, — холодно бросил король, его глаза сверкнули в полумраке. — Нет. Это ты медленный, — ответил я, отводя его удар одним клинком и тут же нанося контрудар вторым. Начав бой, я двигался молниеносно — быстрее, чем когда‑либо прежде. Каждый мой шаг был точен, каждый взмах меча — расчётлив. Я отвечал на его удары одним мечом и атаковал другим, превращая схватку в смертельный танец. Моя физическая сила была в разы выше, чем у него: ему приходилось держать меч двумя руками для своих атак, мне же хватало одной, чтобы сдерживать его выпады. Но его это никак не тревожило. Он просто увеличивал напор, как мог, не сбивая дыхания. Его движения оставались размеренными, почти медитативными — будто он испытывал меня, проверял границы моих возможностей. Как вдруг он провёл рукой возле своего лезвия — и тот покрылся синим огнём. Пламя не просто горело — оно пульсировало, словно живое, обвивая клинок мерцающей аурой. От металла пошёл едва заметный туман, а воздух наполнился запахом озона и чего‑то древнего, магического. Его удары обрели вес — теперь каждый выпад сотрясал мою защиту, заставляя отступать. От простой защиты я перешёл к парированию его атак, уводя меч в сторону, чтобы не получить сокрушительный удар. Моя тактика, где я пытался вымотать оппонента, оказалась не столь эффективной против этой магии. Он начал теснить меня своими атаками к стене — шаг за шагом, методично, неумолимо. А я чувствовал, что это не просто так. В его действиях читался чёткий замысел. И вот, когда я оказался почти у стены, он приготовился сделать колющий выпад. Его меч вдруг будто разделился на ещё три других, покрытых синим пламенем — три призрачных клинка, неотличимых от настоящего, неслись ко мне одновременно. А его скорость возросла в разы: движения стали размытыми, почти неуловимыми для взгляда. Отчего я не успел среагировать и получил удар прямо в грудь. Клинок пронзил защиту, и я почувствовал обжигающую боль — удар впечатал меня в стену с такой силой, что камни затрещали, а штукатурка осыпалась на пол. Кровь хлынула из раны, заливая пол алыми лужицами, растекаясь по трещинам старого камня. Но это было ещё не всё. Стена рухнула с грохотом, похожим на раскат грома, когда через пролом меня за плечо укусил дракон. Его челюсти сомкнулись на моей руке с чудовищной силой — острые, как кинжалы, зубы пробили доспех. Одним рывком он вышвырнул меня во двор замка и впечатал в противоположную стену, оставив в камне глубокую трещину. Несмотря на всё, я оставался в сознании. Раны быстро затягивались — плоть срасталась на глазах, оставляя лишь тонкие розовые линии. Только появилась небольшая слабость из‑за потери крови: мышцы дрожали, дыхание сбивалось, но я заставил себя подняться. Серебристый дракон развернулся ко мне. Он был хоть и не больших размеров, зато довольно проворным — его крылья трепетали, когти скребли по камню, а глаза сверкали холодным, хищным огнём. Чешуя отливала металлом в свете факелов, а дыхание вырывалось клубами пара. Король‑Колдун вышел из дыры в стене из‑под пыльной завесы. Камни осыпались с его плеч, плащ слегка обгорел, но он выглядел невозмутимо, будто только что завершил лёгкую разминку. — И довольно живучий, — произнёс он. — Видимо, слухи о тебе не врали. Он спокойно отряхнулся, встал чуть впереди дракона, положив руку на его чешуйчатую шею. Я понял его замысел — заманить меня к стене. Даже слышал там чьё‑то дыхание: прерывистое, едва уловимое, но явно не человеческое. Но чтоб там был дракон — этого я не ожидал увидеть. Я мельком осмотрел его. Тёмно‑серебристый, не большой, но быстрый — самое то для всадника. Что подтверждало седло на его спине: кожаное, с металлическими заклёпками и ремнями, явно подогнанное под габариты зверя. — Рад бы был и дальше с тобой поболтать, но мне уже пора. Так что… ты победил, — произнёс король с лёгкой усмешкой, делая шаг к дракону и поднимая ногу, чтобы забраться в седло. Но он не успел закончить — я рассмеялся. Звук получился хриплым, но твёрдым, эхом отразившись от каменных стен. — Уж прости, но раз ты узнал, кто я такой. Я ни при каких обстоятельствах не могу отпустить тебя живым. Услышав мои слова, его лицо слегка омрачилось. На мгновение в его глазах мелькнуло что‑то вроде разочарования, но он быстро взял себя в руки. Его корона слегка засветилась — я заметил это лишь сейчас: рубины и сапфиры в ней запульсировали синим светом, словно звёзды в ночном небе. И в тот же миг его дракон резко дёрнулся, выпуская поток пламени в мою сторону. Огонь рванул ко мне, как живая стихия, пожирая воздух на своём пути. Я направил свою руку вперёд — и весь поток пламени просто расступался перед ней, словно река перед скалой, обтекая меня и уходя в стороны, оставляя на камнях чёрные следы ожогов. Когда пламя стихло, Король‑Колдун уже взлетел на своём драконе. Крылья зверя взмахнули, поднимая пыль и обломки, и они начали набирать высоту, пытаясь улететь прочь. — Тоже мне, колдун, — бросил я им вслед. Достав лук, я прицелился и выпустил магическую стрелу прямо в его дракона. Со свистом она пронеслась сквозь крылатую бестию… Но это была лишь виверна. Внезапно всё небо заполнилось ими. Оставшиеся виверны и один огромный дракон перегородили мне путь для выстрела, кружась в воздухе, сбивая прицел. Они путали меня — трудно было разобрать, где именно тот, кто мне нужен. Тени мелькали перед глазами, заслоняя цель. А я не мог его упустить. Не мог. Перед глазами застыла картина: разочарование на лице Катрин, страх и обида за ложь. И то, как бы стали смотреть на меня другие — с недоверием, с осуждением. Пустота внутри множилась, отчаяние нарастало, сдавливая грудь. Но я резко отбросил это чувство. Сжал зубы, и лук крепче. Я уже выбрал путь. Мосты сожжены. Мой лук покрылся различными узорами — они вспыхнули красным сиянием, зазмеились по дереву, словно живые вены. А обычная магическая стрела окрасилась в тёмно‑красный, слегка дымясь, будто от внутреннего огня. — Король‑Колдун, да? Вот тебе настоящая магия, — прошептал я. Вдруг на тетиве оказалось ещё две такие же стрелы — они возникли из ниоткуда, повисли в воздухе, пульсируя энергией. Я выстрелил, выпустив три тёмные стрелы, которые в полёте скорее напоминали чёрные метеориты, оставляющие за собой дымный след. — «Реверс дубликейт», — произнёс я, открывая перед стрелами зеркальное пространство. Оно возникло мгновенно — мерцающая плоскость, похожая на поверхность озера в безветренную ночь. Стрелы влетели в это зеркало… Но не отразились с усилением, как раньше. Нет. Они влетели в него — и вылетели с другой стороны. Но не три стрелы — а нескончаемый поток, словно прорвалась плотина тьмы. Они неслись вперёд, стирая в порошок всё живое на своём пути: камни крошились, дерево обугливалось, воздух дрожал от их мощи. Первыми пострадали виверны — мелкие крылатые твари, кружившие вокруг. Каждая стрела, пролетая мимо, касалась их — и они взрывались облаками пепла и чешуи. Одна за другой: их крылья рассыпались в полёте, хвосты обрывались, тела распадались на части, не успев даже издать предсмертного крика. Воздух наполнился серым пеплом, который медленно оседал на камни двора. Огромный дракон, прикрывавший короля, попытался уклониться — его массивные крылья захлопали, пытаясь набрать высоту. Но поток стрел настиг и его. Несколько тёмных снарядов вонзились в чешую на боку, пробивая её, как бумагу. Дракон взревел — звук был таким мощным, что задрожали окна замка. Он дёрнулся в сторону, теряя высоту, кровь потекла из ран, капая на камни внизу, оставляя чёрные пятна, будто кислота. Раненый, он начал снижаться, неуклюже махая крыльями, пытаясь удержаться в воздухе. Его движения стали судорожными, неконтролируемыми — он больше не мог служить щитом для короля. Король‑Колдун и опомниться не успел, когда его дракон был поражён насквозь. Глаза зверя померкли, крылья безвольно опали, и он начал падать вниз вместе со своим наездником. Дракон был насажен на шпиль замка — его тело пронзило остриё, как нанизанный на вертел кусок мяса. А его наездник, прокатившись по крыше, зацепился за край, пробил собой одно из окон замка и рухнул прямо перед троном, разбросав осколки стекла и дерева. Тишина опустилась на двор. Лишь ветер шевелил обрывки плаща короля, да где‑то вдали ещё догорали остатки пожара. Я опустил лук. Всё было кончено. Я прошагал через двор обратно в замок, через разрушенную стену. Камни хрустели под подошвами моих сапог, пепел виверн прилипал к влажной от крови одежде. Король еле полз к трону, пытаясь взобраться на него, словно на гору. Его движения были мучительно медленными, судорожными. Он кашлял — изо рта текла кровь, оставляя на каменных ступенях тёмные капли. Одна нога была сломана, волочилась по полу, другая еле тянулась. В ребре застрял кусок дерева — он торчал, как обломок копья, окрашивая рубашку в багровый цвет. Когда я уже был рядом, он увидел меня и сделал подобие улыбки — кривую, измученную, с каплями крови на губах. — Да, не свезло. У меня с самого начала не было никаких шансов, да? — его голос звучал хрипло, прерывался от кашля. Я присел на стол напротив, закинув ногу на ногу, и закурил. Пламя зажигалки на мгновение осветило моё лицо, отбрасывая резкие тени на стены. — Да нет, был. Не начинать войну. — Ах, конечно. Ты у нас миротворец. А скольких ты сегодня убил? А за два года? Скольких детей сиротами оставил? — в его словах звучала горечь, но не злоба — скорее отчаяние. — Не тебе меня морали учить. Да и это… — я затянулся, выпуская облако дыма, которое повисло между нами, словно барьер. — Это лишь капля в море. Я убью ещё больше людей, прежде чем всё закончится. Но в конце наступит мир и порядок. — Ага, все тираны так говорят. Затушив сигарету об стол, я кинул её в тлеющий камин — она вспыхнула на мгновение и погасла. — Значит, так тому и быть. Я тиран, убийца и чудовище. И за свои благие намерения я попаду в ад. Он разлёгся на троне, истекая кровью. Его взгляд был прикован к осколку дерева в своём теле — он смотрел на него так, будто пытался разгадать какую‑то тайну. — И тебе всё равно? Ты не боишься? Ада, что ждёт тебя? — Боюсь, — ответил я тихо. — Но жить с осознанием того, что ты мог, но не сделал, гораздо хуже. Я развернулся и пошёл к выходу. Тот всё равно уже был не жилец — это читалось в его остекленевших глазах, в прерывистом дыхании, в бессильно обмякших руках. — И ты просто уйдёшь? Оставишь меня истекать кровью? — в его голосе прозвучала последняя искра надежды. — Да, — спокойно ответил я. Тот собрал все последние силы, сжал свой меч. Лезвие дрогнуло, покрываясь синим пламенем, магически увеличиваясь в размере. Он кинулся на меня из последних сил — движение было отчаянным, почти жалким, но в нём всё ещё жила воля к борьбе. Свист лески, натянутой перед ним, прервал его атаку. Она с резким металлическим звоном обвилась вокруг его рук, ног и шеи, стягивая тело в тугой кокон. Стальные нити сверкнули в свете камина, отражая пламя, и плотно впились в плоть, лишая возможности двигаться. — Я так и думал, что ты выкинешь нечто подобное, — произнёс я, разглядывая его. — Стальные нити — очень удобная магия. Я сжал руку, в которой находились нити. Они резко зазвенели, а затем с хрустом сжались сильнее — металл впивался глубже, разрывая связки и мышцы. Тело короля разлетелось на куски, осыпаясь на трон кровавыми ошмётками. Тишина опустилась на зал. Лишь треск углей в камине да моё ровное дыхание нарушали её. Я повернулся к выходу. Всё было кончено. Я уже собирался уходить, пока мой взгляд не приковала к себе его корона, которая с звонким стуком упала на пол. — Интересно, — пробормотал я, наклоняясь. Вспоминая нашу стычку, я заметил некоторые странности. Как только она слегка светилась, драконы начинали вести себя странно — будто слышали чей‑то приказ, синхронно меняли направление, становились живыми щитами, чтобы этот засранец смог улететь. Я поднял корону и внимательно осмотрел. С виду — обычная золотая, инкрустированная самоцветами: рубины, сапфиры, играли бликами в свете камина. Но стоило взять её в руки, как по пальцам пробежала лёгкая дрожь — я отчётливо почувствовал в ней магию, холодную и властную. — Так вот что помогало ему управлять драконами, — вслух подумал я. — Не связь, а инструмент контроля. Опасная вещь в плохих руках. Подумав об этом, я без колебаний сжал корону в кулаке. Металл заскрипел, драгоценные камни посыпались на пол, а затем я с силой растоптал остатки, вминая осколки в каменные плиты. — Осталось… — я вздохнул, ощущая усталость во всём теле, — последнее дело. Как напоминание о том, что здесь случилось, я вырезал магией слово «ВОЙНА» на спинке трона — буквы вспыхнули багровым, словно кровь, и тут же остыли, оставив глубокий, неровный след, будто шрам на дереве. Затем я вышел во двор. Там меня ждало кое‑что неожиданное. Тот самый чёрный дракон, которого я ранил, сидел на воротах и смотрел в мою сторону. Он был огромен — я не представлял, как древние ворота, укреплённые магией и железом, выдерживали существо размером с замок. Его чешуя, чёрная, как ночное небо, покрытая серебряными прожилками, тускло мерцала. Крылья, частично сложенные, свисали по бокам, оставляя глубокие царапины на камне. Еле дыша, он обратился ко мне. Голос его, низкий и вибрирующий, проникал прямо в душу: — Спасибо, что освободил мой народ, человек. — Да не за что, — ответил я, слегка растерявшись. — Я даже не знал… Дракон слегка повернул голову, удивлённо приподняв гребень. — Так ты понимаешь нас? Значит, слухи не врали. Ты тот самый. Я слегка приподнял брови: — Тот самый? О чём ты? Я вроде на всех языках разговариваю. — Да. Среди всех созданий тьмы давно ходит одна легенда, скорее миф. Что однажды явится человек, чей язык способен достучаться до них. И принесёт нам мир. — Ох уж эти легенды, — усмехнулся я. — Но что‑то такое я уже слышал от другого чёрного дракона. Только тот был поменьше. — Ты уже встречался с моим родичем? Ясно. Значит, ты тот, кто сразил моего брата несколько зим назад. — Тот самый чёрный дракон на тракте, было дело. Прости, — продолжил я. — Он людей убивал. — Я не держу зла, — голос дракона дрогнул. — Моим сородичам было запрещено покидать горы. До того, как пришёл этот колдун со своей короной. Нас заставили участвовать в войне с людьми. Он подчинил нас своей воле, лишил свободы. Теперь, когда корона разрушена, мы снова можем выбирать свой путь. — Рад за вас, — холодно бросил я. — Но я, кажется, выбрал свой путь. Несмотря на смертельные раны, он обратился ко мне. Его голос, обычно раскатистый и властный, теперь звучал хрипло, прерывался от боли, но в нём всё ещё чувствовалась сила древнего рода. — Я — Эребейн, Властелин Сумерек, один из девяти владык драконов. Хочу, чтобы ты принял мою клятву верности, — произнёс он, с трудом поднимая голову. Услышав это, я не мог сдержать удивления. От такого неожиданного предложения внутри всё перевернулось. Но, увидев его раны — глубокие, кровоточащие, уже начавшие чернеть по краям, — я растерялся ещё сильнее. — Что? Ты ведь свободен. Тем более… умираешь. Зачем всё это? — спросил я, стараясь скрыть смятение. Дракон медленно повернул голову к городу и полчищам тьмы, что уже стояли у ворот замка в немом повиновении. Его глаза, мерцающие, как далёкие звёзды, на мгновение вспыхнули. — Я вижу твою силу, — произнёс он. — Ты способен возвращать умерших с той стороны жизни. А здесь — кладбище моего рода. Поэтому, если я не смогу служить тебе в жизни, я сделаю это в смерти. Взамен я хочу кое о чём попросить тебя. Я задумался. В голове закрутились мысли. А ведь правда… Здесь столько душ, которые я могу поглотить. Среди них — множество виверн и несколько драконов. С такой армией… Я могу прямо сегодня штурмовать Лайттанию. Святое королевство может пасть прямо сегодня. И больше Катрин ничто не будет угрожать. Я могу приумножить свою армию — это поможет мне в будущих сражениях. — Я прошу тебя, — голос дракона стал тише, но не менее твёрдым. — Не трогай мой народ. Пусть они останутся в покое. А взамен "я" стану твоим вечным слугой. Он опустил голову, как бы умоляя. Зная, что я и без этих клятв могу поднять и его, и вообще всех с того света. — Нет, — ответил я, покачав головой. — Слуги мне не нужны. Дракон лишь выдохнул, смиряясь с участью. Его тело обмякло, крылья безвольно опустились. — Но… — я сделал паузу, и на губах появилась лёгкая улыбка. — От верного товарища я не откажусь. Если ты не против. Тот, несмотря на смертельную рану, воспрял духом. Его сердце на мгновение наполнилось теплотой и покоем. В глазах, прежде тускневших, снова вспыхнул огонёк. — Не против, — сказал он, испустив последний вздох, и медленно осел на землю. Наступила тишина. На горизонте уже начали появляться первые лучи солнца, разгоняя мрак ночи. Они коснулись крыш замка, окрасили стены в розовый цвет, будто пытаясь стереть следы битвы. Запрыгнув на крепостную стену, я осмотрелся. Создания ночи уже исчезли — растаяли, словно дым, оставив после себя лишь пепел и тишину. А вот моя армия осталась стоять. Безмолвно, непоколебимо, ожидая приказа. — Ну что ж, — ухмыльнулся я. — Никогда не думал, что стану ещё и некромантом. Но это один из моих любимых классов в играх. Так что… почему бы и нет? Пока я был на войне, души сами покидали тела и притягивались ко мне — хаотично, неуправляемо. Но сейчас всё было осознанно. Я чувствовал их — каждую, как нить в огромном полотне. Ощущая силу внутри себя, я распространил её на весь город — на каждое тело павшего солдата, на каждую каплю пролитой крови, на каждый осколок разбитой надежды. Я чувствовал все эти души. Они готовились отправиться на тот свет, но я перехватил их, остановил на краю. Осталось лишь… правильно всё сделать. Вспоминая одну сцену из сериала, я ухмыльнулся. — Ещё одна ночь для живых закончилась, — произнёс я вслух. — Но ваша ночь, долгая ночь, не закончится никогда. Медленно, почти торжественно, я расправил руки в стороны, чувствуя, как энергия течёт по венам, как тьма откликается на зов. Затем начал медленно поднимать их к небу. Один за другим души, принимавшие облик лишь сгустка энергии, начали принимать облик своих владельцев. Они медленно поднимались с поля брани — сначала едва заметные, затем всё более плотные, реальные. Их глаза горели бледным синим цветом, затем начали медленно загораться красным — как угли, раздуваемые ветром. Они вставали и шли ближе к остальным. Пока все не собрались вокруг меня, замерев в ожидании приказа. Позади меня раздался рёв — низкий, мощный, сотрясающий камни. Чёрный дракон Эребейн, что ещё минуту назад испустил дух, был полностью исцелён. Его чешуя вновь мерцала, как ночное небо, глаза горели красным пламенем, а крылья испускали тёмный туман, клубящийся у земли. Он встал во весь рост, закрывая своей величественной фигурой весь замок, поднимая сильный ветер, который развевал мой плащ. — Я жив! — проревел он, и голос его эхом разнёсся над полем битвы. Я улыбнулся, глядя на него, затем вернул взгляд на остальных. — Сегодня я совершил много ужасных вещей, — тихо произнёс я, глядя на угасающие тени. — Но по‑другому никак. Я бросил не только вызов злому року, но и естественному порядку вещей. Но теперь я вижу путь. Вижу решение. Злое, ужасающее, беспринципное, безбожное… Но решение. Благодаря этой силе я смогу всех спасти. А пока… — я вздохнул, и на губах появилась горькая улыбка, — я хочу спокойно прожить эту жизнь. Хотя бы одну. Армия исчезла в тенях, которые вернулись ко мне, впитались в кожу, как тёмная роса. Остался лишь я и дракон. Эребейн смотрел, как души его родичей спокойно покидали тела, отправляясь к предкам. В его чёрной душе, израненной веками и битвами, была радость от этого. А ещё — от того, что, умерев и став нежитью, он сохранил рассудок и своё «я». — Я остался собой? — прошептал он, сжимая когтистые лапы, не веря в то, что сохранил разум. Я спрыгнул к нему, положил руки в карманы и посмотрел прямо в его мерцающие глаза. — Ну что? Сработало? — Я остался собой… И управляю собой! — в его голосе прозвучала неподдельная радость. — Да, — кивнул я. — Я ведь сказал тебе: мне не нужен слуга, а хороший товарищ. — Спасибо, — дракон склонил голову в почтительном поклоне. — Я обещаю, что буду служить тебе верой и правдой. Я слегка засмущался. — Ой, да брось. Не надо этих церемоний. — Ты сдержал своё слово и отпустил моих родичей, — настаивал Эребейн. — Ну да, — я пожал плечами. — Хотя жаль, конечно, терять такой потенциал… Но… Я не сказать чтобы люблю играть со смертью. Так что пусть будет как есть. Я выставил кулак перед драконом. Он сначала удивлённо посмотрел на меня, затем сжал свою лапу в подобие кулака и слегка стукнул по моему. Мы улыбнулись друг другу — два существа, переступившие черту, но сохранившие частицу человечности. — Я Зигфрид Бладмун. Будем знакомы! — Я Эребейн. Будем! — его голос зазвучал твёрже, увереннее. Так я нашёл верного товарища на своём пути. Совсем позабыв, что уже скоро сюда заявятся крестоносцы. И скоро проснётся Катрин. — Вот чёрт! — я резко выпрямился, и тревога ударила в сердце. Вспомнив об этом, я начал метаться из стороны в сторону, не зная, с чего начать. Пытался вспомнить, не оставил ли я улики, не забыл ли что‑либо здесь. Дракон лишь задумчиво наблюдал за мной, склонив голову набок. Быстро обшарив себя, я понял, что всё на месте. Но с этим я уже возвращаться не хотел. Достав маску, кольцо, лук, мечи и перепачканную кровью одежду, я всё быстро скинул на землю во дворе. Оставшись в одних трусах. — Пожалуйста, сожги всё это! — Что? А… э… ладно, — Эребейн явно не понимал, зачем это нужно, но сделал, как я сказал. Он выдохнул не обычное пламя, а тёмное, более разрушительное и неумолимое — оно поглотило вещи мгновенно, обратив их в пепел. — Зря я оставил свой плащ дома, — пробормотал я. Было слегка холодновато. Но лишь сейчас я заметил, что был весь залит кровью — в волосах, на лице, ногах, она была везде. Липкая, уже начавшая подсыхать, она стягивала кожу, сковывала движения. Я провёл рукой по шее — пальцы скользнули по засохшей корке. Запах железа ударил в нос, и меня едва не замутило. В таком состоянии я точно не должен возвращаться. Не к ней. Не к Катрин. — Эребейн, насколько быстро ты летаешь? — спросил я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. Дракон расправил крылья — они с глухим шелестом развернулись, ловя первые лучи рассвета. Он слегка наклонил голову, оценивая расстояние до Гримуара, затем перевёл взгляд на меня — и в его глазах мелькнуло понимание. — Достаточно быстро, чтобы успеть до того, как город проснётся, — ответил он низким, вибрирующим голосом. — Но нам придётся сделать крюк. — Почему? — я поднял бровь, хотя уже догадывался. — Ты выглядишь так, будто прошёл через бойню, — прямо сказал Эребейн. — А тебе ведь нужно вернуться незаметно? — Да, — выдохнул я. — Незаметно. Мы поднялись в воздух. Холодный утренний ветер ударил в лицо, пронизывая до костей. Я обхватил себя руками, пытаясь согреться — оставшись в одних трусах после сожжения окровавленной одежды, я моментально продрог. Тело дрожало не только от холода — это была запоздалая реакция на пережитое. Мышцы, ещё недавно напряжённые до предела, теперь расслаблялись, и дрожь била меня, как в лихорадке. Зато вид сверху был поистине завораживающим. Бескрайнее небо, окрашенное в нежные оттенки розового и золотого, первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь облака, — природа словно пыталась напомнить, что жизнь продолжается. Ветер щекотал лицо, развевал спутанные волосы, и на мгновение я почувствовал странное умиротворение. Но оно быстро рассеялось. Перед глазами начали всплывать фрагменты сегодняшней ночи — яркие, жестокие, неотвратимые: хрип умирающих солдат, их последние слова, обращённые к матерям и жёнам; блеск стали в свете факелов, когда я наносил решающий удар; последний вздох короля, его измученная улыбка; разлетающаяся на осколки корона, высвобождающая магию; лица тех, кого я поднял из мёртвых, — пустые, но готовые служить. Стоило ли оно всего того? И можно ли было сделать всё иначе? Эти вопросы терзали меня, впивались в сознание, как острые когти. Я закрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминания, но они возвращались снова и снова. В груди тлели сомнения, словно угли, не желающие гаснуть. Я вспоминал слова короля: «И тебе всё равно? Ты не боишься? Ада, что ждёт тебя?» «Боюсь, — мысленно ответил я ему. — Боюсь, но всё равно иду вперёд. Потому что если не я, то кто?» Я посмотрел вниз, на проплывающие под нами леса и поля. Где‑то там, в этих просторах, были люди, которые верили в меня. Катрин, моя жена, которая ничего не знала о моих деяниях. И ещё тысячи других — невинных, напуганных, надеющихся на лучшее будущее. «Может, это и есть мой долг? — подумал я. — Делать то, что необходимо, даже если это противоречит морали? Спасать одних, жертвуя другими? Быть монстром ради мира?» Эребейн летел ровно, мощно взмахивая крыльями. Его тёмная чешуя мерцала в утреннем свете, а дыхание вырывалось клубами пара. Он не говорил ничего, но я чувствовал его молчаливую поддержку. Иногда он чуть замедлял полёт, давая мне передышку, или слегка наклонял крыло, защищая от особенно резкого порыва ветра. Наконец вдали показались шпили Гримуара — знакомые, родные, обещающие убежище. Мы спустились у небольшой речушки, спрятанной в роще вековых дубов. Вода здесь была чистой и холодной. Я вошёл в реку, и ледяные струи обожгли кожу. Кровь смывалась, унося с собой следы ночи, но не воспоминания. Я тёр кожу до красноты, пытаясь очиститься не только физически, но и духовно. Когда я вышел на берег, Эребейн протянул мне плащ, который успел где‑то раздобыть. — Спасибо, — пробормотал я, кутаясь в тёплую ткань. Мы добрались до моего дома уже на рассвете. В спальне всё было так же, как я оставил: солнечные лучи пробивались сквозь занавески, на подоконнике цвели цветы, а Катрин мирно спала, слегка улыбаясь во сне. Всё выглядело так, будто бы ничего и не было. Будто вся эта ночь — просто длинный кошмар. И скоро меня ждёт приятное пробуждение. Я осторожно лёг рядом с женой, вдыхая знакомый аромат её волос. Она во сне прижалась ближе, и я почувствовал, как напряжение постепенно покидает тело. «Может быть, — подумал я, — именно это и есть настоящая сила? Не магия, не власть, а возможность возвращаться сюда, к этому теплу, к этой любви, несмотря ни на что?» С этой мыслью я провалился в сон — глубокий, без сновидений, долгожданный отдых после ночи, изменившей всё. Где‑то на краю сознания ещё шевелились тени сомнений, но усталость и близость любимого человека оказались сильнее. Я уснул, зная, что завтра будет новый день, новые испытания… но сейчас я заслужил хотя бы несколько часов покоя.