Доберман, Кимпхо и айс-американо

***

      — Сынмо, — Джисон дергает его за рукав толстовки — тот недовольно отпихивается локтем, но ткань из пальцев не вырывает, — и смотрит туда, куда указывает резко застрявший в коридоре одногруппник. — Это кто?       Сынмин недоволен. Во-первых, они опаздывают на пару, а опаздывать Сынмин не любил никогда, тем более на литературу — там профессор с вагоном закостенелых комплексов и любовью отыгрываться на студентах, взращенных на благодатной почве неудавшейся личной жизни и собственной нереализации.       Это первое.       Второе — Джисон застрял ровно посредине шумного потокового коридора, и за несколько секунд их уже несколько раз пихнули в попытках обойти.       Однако — ретриверу на недовольство шоколадного лабрадора глубоко поебать. Он застрял, замерший в пространстве мечущегося хаоса, и ведет носом куда-то вперед, широко распахнув глаза.       Сынмин смотрит.       — Добер? — хмыкает, и Джисон кивает болванчиком, все еще не сводя взгляда с незнакомого гибрида у шкафчиков — его хвост, еле высовывающийся из-под плотной ткани черного длинного худи, замер в напряжении. Сынмин выдергивает руку из хватки Джисона и брезгливо одергивает ткань. — Ли Минхо с четвертого курса. Кажется, с Чаном в одной комнате живет. А что?       Он смотрит на одногруппника и господи-прости-как-так-вышло друга. Тот по-прежнему обездвижен, и его эмоции прочитать на лице сложно, но слабо прижатые к голове уши кричат о напряжении и настороженности.       Сынмин озадаченно склоняет голову.       — Он не опасен?       Сынмин склоняет голову еще сильнее и хмурится.       — С чего ты взял?       Джисон топчется на месте и смотрит в ответ на пристальный взгляд неуверенно. По-прежнему жмет пшенично-золотистые уши к макушке — они почти прячутся в светлых прядях, — и комкается в плечах.       — Не знаю, — слабо мотает головой и сглатывает. — Я не встречал доберманов. А он какой-то…       Джисон неопределенно взмахивает рукой и возвращает взгляд к шкафчикам. Сынмин смотрит туда же.       Ли Минхо — парень, которого он знает через два рукопожатия — ковыряется в своем шкафу, перекладывает учебники и методички, хмурит брови и морщит острый, по-настоящему доберманский нос. Его профиль обманчиво-расслаблен, потому что фигура пышет скрытым напряжением под черной косухой. И Сынмин даже немного понимает, что так насторожило Джисона.       Только все это — херня.       — Эй, — зовет он с ухмылкой и щелкает друга по пухлой щеке — тот взвизгивает обиженно, хмурится и смотрит недовольно, потираясь пальцами. — Ты дорам пересмотрел? Увидел добермана в коридоре — и все? Километром собираешься обходить?       Джисон закатывает глаза. И — наконец-то — расправляет уши.       — Ты заебал меня с дорамами, — вздыхает, поправляет сползшую лямку рюкзака с подпрыгиванием и движется дальше по коридору. Но — Сынмин усмехается — все равно держится противоположной стены. — Я посмотрел, блять, одну. Одну-единственную!       — Ага, — Сынмин нагоняет его широкими шагами и довольно ухмыляется, развязной походочкой пристраиваясь сбоку. Джисон его сегодня веселит кринжом — превосходный день. Сынмин таким питается. — И этого все равно хватило, чтобы навязать твоим мозгам сопливых стереотипов.       Джисон вздыхает.       — Да ничего мне не навязали, — они сворачивают по коридору и ускоряют шаг, когда раздается звонок на занятия. Студенты — все, как по команде, — начинают суетиться по сторонам; кто-то в корне меняет направление, кто-то тащит кого-то за руку, кто-то пытается по-быстрому скатать лекции на корточках у стены. Учебная рутина.       Сынмин прибавляет шаг, вынуждая Джисона суетиться мелкими перебежками.       — Просто, — оправдывается он за спиной, и Сынмина подмывает ускориться еще больше, потому что выводить Джисона — весело. Но тот оказывается проворнее — сам его нагоняет и тянет за рукав, чтобы замедлить ход. Выдыхает удовлетворительно. — Ты видел его? Вылитый стандартный бэд-бой. С такими, знаешь, заходишь поссать в один туалет — а выходишь после дайвинга в унитазе.       О Боже. Сынмин стонет, закатывая глаза.       — Джисон, блять, — он — в который раз за день — раздраженно отлепляет сомкнутые на его толстовке пальцы и сбрасывает их в воздух, передергиваясь в плечах. — Ты когда настропалялся делать такие выводы по одному взгляду на человека?       — Первые впечатления не всегда обманчивые. А ты не так подумал?       Сынмин поворачивает голову — Джисон смотрит на него с интересом, совершенно спокойный, уши — расслаблены, хвост — болтается.       Снова вздыхает.       — Я подумал, — Сынмин ускоряет шаг и приближается к аудитории, на ходу поправляя челку, — что ты — дебил. Потому что делать такие утверждения о незнакомом челе — верх идиотизма.       — Эй, вообще-то!..       Джисон не успевает возмутиться — Сынмин хватает ручку, надавливает и аккуратно открывает дверь. Джисон выглядывает из-за плеча — лекция уже началась, и его взгляд сразу же перехватывает недовольный профессор с распечатками в руках.       Джисон тушуется, горбится и заходит следом за кланяющимся Сынмином, резво проскочившим по стенке на верхние ряды. Тот пытается не отставать.       — Вообще-то, — шепчет Джисон, когда они открывают конспекты — у Сынмина он педантично-идеальный, выверенный по линеечке стройными буковками с каллиграфическим почерком, тогда как у него самого — огрызки тетрадок с зачеркиваниями, пятнами замазки и стихами на полях. Где-то в середине даже нарисован желтым маркером член — это они с Хенджином сидели на лекции по истории, — и Джисон каждый раз молится, чтобы преподы не решили взять его конспект на проверку, потому что от хуя в тетрадке он отказываться не намерен. Это память. — Эй, ты слушаешь?       Джисон пихает друга локтем — тот уже начал записывать лекцию и раздраженно отмахивается в попытках отсесть подальше, наплевав на то, что разговор они не закончили.       По крайней мере, это мнение Джисона. Поэтому он продолжает.       — Короче, — он нагибается к чужому плечу и шепчет на ухо, игнорируя, как Сынмин морщится и пытается втянуться, чтобы поменьше контактировать. — Я думаю, что он мудила. Ты видел его шмотки? А лицо? Ну, Сынмо, по фактам: если у него сбиты костяшки, а кого-то в перерыве отпиздили за территорией универа — я не удивлюсь.       Джисон шепчет так близко, что почти касается губами чужого уха — обычного, человеческого, а не шоколадно-гибридного, доставшегося от генов лабрадора. Сынмин не выдерживает — дергает рукой и мажет широкий росчерк ручкой по чужой тетрадке. Джисон на это смотрит удивленно — даже уши приподнимаются в интересе, — однако только усмехается.       Сынмин вздыхает. Он постоянно забывал о том, что его одногруппник — дичайший распиздяй. И на лишние помарки ему глубоко насрать.       — Что ты к нему пристал? — ему не остается ничего другого, кроме как принять поражение и продолжить диалог под нудный бубнеж профессора литературы, потому что Джисон решил доебать — Джисон доебет во что бы то ни стало.       В такую вот трагедию он встрял.       — Просто думаю, — хмыкает Джисон и — ура, Господь Всемогущий, наконец-то, — отползает на крохотные, но жизненно необходимые несколько сантиметров. Щелкает своей обгрызенной ручкой и на отъебись записывает какие-то вырванные из речевого потока слова, даже не задумываясь над их смыслом. — Интересно, с ним хоть кто-нибудь общается? Или у него все дружбаны — такие же выблядки?       Сынмина дергает — так сильно, что ручка соскакивает в сторону, оставляя посреди страницы непрезентабельную полоску.       Джисон смотрит на нее и заблаговременно поджимает губы — и уши.       Тот шумно выдыхает через нос.       — Джисон, — Сынмин слова цедит как воду через дуршлаг с микроскопическими дырками, и Джисон не помнит, когда он в последний раз видел друга таким раздраженным.       А — вскидывает брови, меняясь в лице, подпрыгивая ушами, — помнит. На прошлой неделе. Когда съел его кимчи во время обеда.       Точно. Во вторник.       Сынмин подгорает в причинном месте, но внешне — глыба хладнокровия.       Поворачивается к Джисону — тот встречает взгляд и молниеносно уши к голове — жмяк. Извинительно выпячивает губу.       — Открою тебе секрет, ебучая ты клетка мозга без шанса на выживание: гибридная порода определяет характер человека с вероятностью в ноль-запятая-ноль-ноль-тысячных процента. Поэтому выпрями свои, блять, уши, возьми ручку и пиши блядский конспект, иначе мои гибридные гены переквалифицируются в добермана и утопят тебя в сраном, сука, унитазе.       Сынмин сжимает челюсти, фыркает и возвращается к записям. Джисон, на которого только что натурально нарычали, опасливо отползает в сторону, поправляет рукой свои те-самые-уши-которые-надо-расправить, пододвигает к себе тетрадь с ручкой, пишет лекцию и думает о том, что в случае с Ким Сынмином гены лабрадора точно не повлияли на его характер.       А вот на Ли Минхо — вполне могли.

***

      В следующий раз Джисон встречает Ли Минхо в буфете — тот стоит в очереди на несколько человек вперед и не вылезает из телефона, молчаливым сгустком напряжения отталкивая от себя студентов минимум на шаг. Джисон лезет в карман за собственным смартфоном, незаметно фоткает и скидывает Сынмину с капсовым «ОПЯТЬ ОН СМОТРИ КАКОЙ С НИМ ДАЖЕ СТОЯТЬ БОЯТСЯ».       Сынмин кидает Джисона в блок.       Джисон не расстраивается. Не в первый раз же.       Когда очередь доходит до Минхо, Джисон пытается держаться поближе. Почему ему это надо, он решает не выяснять; надо — значит надо. Поэтому просто жмется к спереди стоящей девушке, которая фыркает на него через плечо, отодвигаясь.       Джисону похер. Он пытается разглядеть добермана.       Он стоит за кассой, тихо диктует свой заказ — голоса не разобрать, и Джисон расстроенно жмет губы, — крутит между пальцев банковскую карточку и прикладывает к терминалу.       У него красивые пальцы — проносится в голове Джисона ровно в тот момент, когда Минхо резко дергается и оборачивается через плечо.       На ткнувшего его в ребро Чана.       Джисон прижимает уши и тушуется.       Бан Чан — это его хороший знакомый, с которым он работал на студенческом проекте в честь годовщины универа в прошлом году. Они втроем — еще с одним парнем, кажется, по имени Со Чанбин — ставили музыкальное сопровождение всего концерта, и вышло классно. Джисону понравилось.       Друзьями они, конечно же, после такого не стали — Джисон в принципе не мастак заводить близкие связи — но Чан всегда ему приветливо улыбается и здоровается первым.       Как и сейчас.       — О, Хани! — его уши навостряются торчком, и Джисон инстинктивно отзеркаливает приветствие. Но только на секунду. Потому что следом за Чаном к нему оборачиваются темные холодные глаза.       Джисон сглатывает, пытаясь выглядеть спокойным.       — Как жизнь? — Чан — весь в своем дружественном великолепии — вытягивается из очереди и тащит за собой недовольного добермана за край кожаной куртки, чтобы подойти к Джисону — напуганному Джисону, блять, — и протянуть ему сжатый кулак.       Джисон на автомате отбивает.       — Пойдет, — он улыбается, смотря только Чану в глаза. Тот приветливо повиливает хвостом — серым, длинношерстным, у него порода какая-то там дрочная, что-то типа хаски, но не хаски (со скрипом Джисон вспоминает все существующие виды гибридов и приходит к выводу, что Чан, кажется, чешский волчак, но это не так уж и важно). Очередь потихоньку движется, и Джисон перетаптывается вперед, влажной от нервов ладонью сжимая лямку рюкзака.       Чувствуя на себе покалывание от прямого немигающего взгляда со стороны.       — А ты как? — он улыбается уголком губ, приободряя собственную неуверенность. Чан — хороший парень, и не поинтересоваться в ответ в формальном вопросе будет пиздец как невежливо. Поэтому передергивает плечами и улыбается более открыто. — Как проекты?       Они болтают о всякой ерунде до конца очереди, пока Джисона не ставят в тупик усталым «слушаю» от кассирши, и он выпаливает первое, что приходит на ум, потому что даже не рассмотрел витрину, вместо этого разглядывая незнакомого пацана, который смотрит на него так, будто сожрет вместо своего обеда.       У него в руках — банановое молоко, и Джисон, расплачиваясь за пирожок с вишней, сглатывает. Потому что отчетливо видит свою дальнейшую судьбу, где этим молоком его и запивают.       — Эй, я забыл, — Чан неловко чешет переносицу и поджимает губы. Джисон перетаптывается и ждет момента, когда можно будет ушмыгнуть куда-нибудь в коридор и потеряться в толпе.       Но Чан — блять, Чан, за что?.. — решает иначе.       — Я вас не представил, — он хлопает ладонью по груди Минхо, и тот выглядит так, будто раздумывает над сегодняшним меню, где в списке главных блюд — рагу из волка и золотого ретривера. А Чан — такой весь радостный, совсем не переживающий — нежно похлопывает его по груди, едва ли не поглаживая (доберман скрипит челюстью и явно борется с закатывающимися глазами), улыбается до ямочек на щеках и говорит: — Это Ли Минхо. Мой сосед по комнате и близкий друг. Минхо — это Хан Джисон, мы работали с ним в прошлом году.       Джисон понимает, что выбора ему не оставили, и, может быть, у них с доберманом в этот момент мысли схожи, потому что тот вздергивает бровь и устало смотрит на виляющего хвостом Бан Чана — тот вертит головой от одного ко второму и доволен до пизды.       Джисон недоволен. Как и Минхо.       И тем не менее — они жмут друг другу руки.       Ладонь у Минхо бледно-маленькая и холодная — ложится в смуглую узловато-несуразную Джисона инородным предметом, — и оба почти не сжимают пальцы. Отдергивают почти сразу же.       Джисон переводит взгляд обратно на Чана и жмет губы в улыбке. Минхо и вовсе смотрит куда-то в сторону — равнодушно и на похуе.       Джисон больше не может.       — Мне пора бежать. Корейский, — он усмехается и жмет плечом, мол, сорян, ребята, действительно очень не хочу уходить, но прям надо. Чан сочувственно и понимающе смухорчивается, кладет руку ему на плечо и чуть пригибает свои вечно торчком стоящие уши (такое ощущение, что они никогда у него не поджимаются). Они обмениваются короткими подобиями объятий, и Джисон неуверенно машет — ох, блять, — новому знакомому.       Ему не отвечают — просто смотрят, холодно и безучастно. Но — без агрессии.       И на этом спасибо.       Когда он уходит — поспешнее, чем нужно, но насрать — и теряется в толпе, то не может перестать подрагивать в хвосте.       И сжимать ладонь с фантомным отпечатком холодного рукопожатия.

***

      Когда Джисон думает о том, что его жизнь очень странная сама по себе — ну, просто так, если со стороны посмотреть, — она становится еще страннее.       Потому что какого-то хуя добермана по имени Ли Минхо в его быту становится все больше и больше.       Во-первых, Джисон сам о нем непозволительно много думает.       После той встречи в буфете, где они не сказали друг другу ни слова и разошлись на уровне «не пересекались раньше и дай Бог так дальше будет», Джисон стал часто видеться с Чаном, потому что Чан нашел его как-то в коридоре и предложил ему снова поработать вместе над годовщиной универа (Чан в каждой бочке затычка и председатель студсовета, поэтому неудивительно, что он активно участвует во всех организаторских движухах. Джисон в ахуе с его продуктивности). А каждая встреча с Чаном — это почти девяносто девяти процентная встреча с Минхо.       С доберманом Ли Минхо.       Они почти не разговаривали. Во вторую их встречу — после того неловкого перетаптывания в очереди буфета — Минхо пришел сам, когда Чан, Джисон и Чанбин сидели в маленькой свободной от занятий аудитории и изучали план мероприятия. Со Чанбин — Джисон несколько раз повторил про себя его имя, чтобы не забыть, — коренастый гибрид белого питбуля с плечами шириной без пяти сантиметров атлантический океан, веселый и забавный малый, — неплохо шарил в том, что касалось музыки, так что Джисону было вполне комфортно с ними работать.       Было. Пока не пришел Минхо.       Он пришел без стука — просто открыл дверь, встал на пороге, окинул их троих взглядом (Джисону показалось, что на нем он задержался чуть дольше и обглодал каждую его кость), проигнорировал завилявшего хвостом Чана и подмигнувшего (???) ему Чанбина — и просто прошел мимо, усаживаясь за последнюю парту с телефоном в руках.       Как и во всех прошлых встречах — в черной расстегнутой косухе.       Джисон честно старался не обращать на него внимания. Слушал размышления Чана насчет аранжировки выступления вокалистов, помогал Чанбину с таймингом сет-листа на афте-пати, продвигал свои идеи, которые стреляли ему в голову так резко, что он подпрыгивал и выпаливал их в ту же секунду, лишь бы не забыть.       И все равно не мог отделаться от ощущения давления со спины.       Его уши не прижимались к макушке, а сам он был громким и много смеялся, но хвост — хвост все равно каменел в напряжении. Потому что чувство опасности и угрозы никак не проходило. Вообще.       Да, Джисон признает, что стереотипы о гибридах — это глупо. Потому что сам понимает: реальная жизнь сильно отличается от того, что показывают пиар-компании в медиа-пространстве. Нет никаких тебе первобытных инстинктов охотника, никаких поведенческих тропов и уж тем более — вот этой «омегаверсной» херни, которую так любят в интернетах девочки четырнадцати лет.       Ну, то есть, реальное общество не делится на «альф» и «омег». У них нет течек, гонов и прочей хуйни, которую пытаются навязать гомеопаты, потому что особо впечатлительные человеки с любым отклонением здоровья бежали в аптеки и требовали ПоДаВиТеЛи, ПоТоМу чТо Я оМеГа. Или сРоЧнО ЕбАтЬсЯ, ПоТоМу ЧтО у МеНя ГоН.       Ну, пиздец. Поехавшие.       В общем, Джисон понимал, что его ощущение дискомфорта от добермана — это что-то странное.       Но оно не проходило.       Ни тогда, когда он просто молча сидел с ними в аудитории, терпеливо ожидая соседа по комнате, чтобы вместе пойти в общагу; ни тогда, когда он выходил за дверь и возвращался через несколько минут со стаканом кофе.       Ни тогда — особенно тогда — когда они пересекались взглядами.       Минхо весь был сплошь эстетика. Гибкий, плавный, одетый небрежно, но с таким вкусом, что Джисон завидовал — как кому-то настолько может идти кожаная куртка? Такой спокойный и лениво-размеренный.       Но все его спокойствие, вся его холодность, отстраненность и безразличие — будто бы поверхностные.       Будто бы под ними — титановый каркас, мышцы из стальных волокон, готовые к атаке в любой момент.       Даже его лицо — расслабленное в своей отстраненности — будто бы каждую секунду готово оскалиться.       Джисон скалился редко, очень редко. Такое бывало только в моменты, когда ему было страшно, и этот оскал был человеческим, обыкновенной мимикой.       А пухлые губы Минхо — будто обман. Потому что он раскроет рот — и на твоей шее сомкнутся челюсти силой в сто сорок килограммов.       Сначала Джисон списывал это на его образ. Просто потому что Минхо выглядел так, как эти парни из дорам — плохие ребята, которые гоняют по ночам от сеульской полиции на краденых тачках, курят, схаркивая вязкую слюну себе под ноги, и ебут баб по клубам вместо ланчей.       Минхо так выглядел. Но не вел.       Он весь — картинка из пинтереста в черно-белом фильтре, такой же загадочный и отстраненный. Он весь — хищничество, оголенные клыки в рычании, очерченные скульптурные волокна мышц под тканью футболок. Ли Минхо — самая люксовая реклама из всех возможных.       Булгари и рядом не стоял.       Но он так себя не вел.       Его поведение — это просто холодность и недоступность. За все время, что они с Джисоном пересекались — чаще всего в компании Чана — тот просто кивал ему в приветствии и утыкался в телефон. Молчал много, говорил мало, и то — большая часть его реплик были ответами на вопросы. Джисон как-то рискнул спросить у него банальное «как дела?», а получил медленно поднятый на себя взгляд хищных глаз и короткое «нормально».       И все.       Через месяц Джисон привык к своему неуемному чувству настороженности рядом с ним. Оно не прошло, но стало… азартным. Как будто бы Джисон втянулся в какую-то игру.       Как будто принял свою роль. Как будто принял данность, что он — добыча или типа того.       Он мог пошутить над «молчуном Минхо-хеном» и сразу же поджать под себя хвост, трясясь поджилками, когда в ответ на него смотрели не мигая и молча. Мог натурально прижать уши, когда обращался с экстремальной просьбой взять и ему кофе, когда Минхо вставал из-за парты, убирал телефон в карман и степенной громадиной проходил мимо — не проходил; волной ленивого хищничества прокрадывался.       Минхо поворачивал к нему голову, смотрел взглядом из серии «оставлю на закуску» и уходил.       И возвращался с двумя стаканчиками. Молча ставя один из них перед виляющим хвостом ретривером.       Джисон ни разу не видел, чтобы он вилял хвостом. Потому что, во-первых, Минхо им и не вилял. И во-вторых — как поделился Чанбин, — он купирован.       Нахрена Минхо купировал хвост — Джисон не знал. Может, это была такая своеобразная дань моде, а может еще что-то. Он не разбирался, да и вряд ли бы ему Минхо ответил.       Но Минхо приходил — как-то магнетически перекатываясь мышцами под косухой, — водил плечами и ставил ему на стол американо со льдом.       Когда Минхо подошел к нему в столовой во время обеденного перерыва — Джисон уплетал рамен за обе щеки и дергал ногой от удовольствия, потому что не завтракал и готов был сожрать что угодно и сколько угодно, — рядом с ним сидели Феликс и Хенджин, и оба странно замерли, когда незнакомый им доберман молча подошел к их столу, оставил перед Джисоном кофе и так же — молча — ушел.       — Ты его знаешь? — Феликс нагнулся вперед к Джисону, который замер с надутыми щеками и поднесенными ко рту палочками, и лапша опасливо повисла над супницей, раскачиваясь из стороны в сторону, скидывая капли бульона по всему радиусу окружности — даже ему на любимый желтый худак.       Джисон — очухавшись, когда Хенджин пощелкал перед ним пальцами, — подставляет ладонь и поспешно втягивает лапшу в рот.       — Это Ли Минхо, — он вытирает капли с губ и салфеткой промакивает все расплескавшееся со столешницы. Феликс заинтересованно приподнимает свое кучерявое висячее ухо. — Друг Чан-хена. В одной комнате с ним живет.       — А это? — Хенджин — гибрид афганской борзой — кивает на прозрачный пластиковый стакан (с заботливо вставленной трубочкой), и его светлые шелковистые волосы сливаются с блондом волос его гибридных ушей. Джисону страшно представить, сколько стоят его шампуни, чтобы вывозить этот жемчужный блеск. — Давно тебе кофе приносит?       Хенджин тянется к американо — и Джисон ревностно перехватывает стаканчик, придвигая поближе к себе.       — Мне принесли. Не тебе. Обойдешься, — он ловит языком трубочку и делает глоток — холод кофе прокатывается по небу и опускается в гортань. Как Джисон любит.       Жмет плечом.       — Пару раз его просил захватить и мне тоже. И, — Джисон сосет еще один глоток и залипает куда-то на принт феликсовой футболки, — вот.       Все трое молчат, звуковое сопровождение — гул столовки и мелодичное посасывание через трубочку.       Хенджин решается первым.       — Ну так, значит, — он поправляет собранные на затылке волосы и прочищает горло. Джисон без интереса поднимает на него взгляд, не отлипая от кофе. — Он к тебе подкатывает?       Кофе попадает не в то горло.       Феликс — святое создание, Господи, — смотрит на Хенджина недовольно, пока подскакивает с места и заботливо стучит синеющему Джисону по спине, аккуратно придерживая того за плечо. Хенджин лишь разводит руками — типа, окей, а что я такого сказал?       Джисон — избежав смерти — откашливается, вытирает губы и с цоком елозит и так мокрой салфеткой по столешнице, куда вылился весь кофе изо рта.       — Стебешься? — бурчит с хрипом, потому что горло все еще дерет, а легкие, кажется, сказали — ну его нахуй, разбирайся с этим дерьмом сам. Джисон, в общем-то, тоже не хочет ни с чем разбираться, поэтому говорит: — Он просто принес мне кофе. Не знаю, может, лишний взял.       Феликс улыбается, но понимающе молчит. В отличие от блядского Хван Хенджина.       — Серьезно? — тот ухмыляется, и его чертова харизма благородной породы прет из всех щелей. — Как часто люди берут лишний кофе, Джисон?       — Да откуда я знаю! — Джисон раздраженно откидывает скомканную мокрую салфетку, пропитанную бульоном из-под рамена, кофе и его собственными нервными клетками, и прижимает уши — не в покорности, а в накипающей агрессии. Ему некомфортно, и это выражается в типичных поведенческих повадках. — Я не ебу, что в его голове происходит, окей? Мы почти не разговаривали, и я его не знаю, понятно? Я без понятия, нахуя он принес мне этот ебучий кофе!       Джисон раздувает ноздри, смотрит злобно куда-то в столешницу, а хвост его метелит в ограниченном пространстве сзади по сидению, задевая бедра рядом стоящего Феликса.       Тот улыбается — чуть надменно, но добро — и хлопает его по плечу. И говорит прежде, чем Хенджин снова успевает раскрыть рот:       — Ну, — вздыхает, возвращаясь на свое место, и берет палочки в руки, подцепляя ими свою размякшую в бульоне лапшу. Отправляет в рот и ставит точку — как бы между делом. — Вот и разберешься потом, зачем тебе кофе приносят. Подождите, а где?.. А, вон он. Джини, дай сок, пожалуйста.

***

      С одной стороны — Джисон понимает, что разбираться ему не с чем, потому что — камон! — какое ему дело, что делает Ли Минхо? Взрослые мальчики, ей-богу. Они ничем друг другу не обязаны. Они даже не друзья. Так, знакомые.       С другой стороны — американо.       Американо появляется перед Джисоном стабильно раз в день на протяжении двух недель за исключением выходных. Американо появляется в разных местах, но непременно с подачи одного конкретного человека.       Угадайте, блять, как его зовут.       Джисон благодарит. Ну, конечно же, он благодарит — он же не совсем невоспитаная сволочь, правда?       Вот только нихуя не понимает.       О, спасибо, Минхо-хен. Кофе? Спасибо, Минхо-хен. Хен, большое спасибо. Вау, американо, я как раз о нем думал, спасибо.       Спасибо. Спасибо. С п а с и б о.       Минхо приносит кофе, молча ставит перед ним на стол или — если они пересеклись в коридоре — просто протягивает в руки. Неизменно — американо со льдом. Неизменно — объем ноль-шесть (самый большой в ассортименте). Неизменно — со вставленной трубочкой.       Сначала Джисон думал, что это просто такое стечение обстоятельств, и свято верил в свою теорию «взял лишний/не хочет сам/ну просто так вышло». Первые три дня.       Потому что два раза — случайность, три — статистика, а две недели — пиздец какой-то.       На него уже люди оборачивались, когда к нему подходил доберман, а тот стоял, принимал протянутый кофе с прижатыми ушами и поджатым хвостом, и тихо такой, как мышь, бубнил под нос неизменное, как и трубочка в стаканчике — спасибо, хен.       Минхо ставит перед ним американо, пока они своим музыкально-организаторским составом сидят в кафетерии и обсуждают то, как будет звучать открывающая мелодия, и уходит, даже не посмотрев в глаза, подставляя взгляду свою мощную спину под черной кожанкой. Джисон даже поблагодарить не успевает.       За столом тишина. Чанбин делает вид, что ничего не видел. Чан неловко трет нос.       — Может, хотя бы вы мне объясните, что это? — Джисон кивает на пластиковый стаканчик — не стаканчик, стаканище, и цепляет пальцы в замок. Смотрит выжидательно, навострив уши. — Мне, как бы, не очень понятно, зачем, как и почему. Он от меня чего-то ждет? Подружиться хочет? Или медленно накачивает меня кофеином, чтобы я умер от инфаркта?       Чанбин, прыснувший так громко, что из-за соседнего столика две девочки оторвались от конспектов и неодобрительно окинули взглядом, отворачивается в бок и пытается глушить смешки руками. Чан жмет губы — тоже пытается не смеяться — и дергается в плечах, смотря в столешницу.       Джисон хмурится.       — Эй, что смешного? Я не анекдот про лупу и пупу рассказываю. Или вы меня совсем за дебила держите?       Чанбин в истерике — его трясет и сгибает на стуле, и Чана трусит еще сильнее, а сам он жмурится, но борется до последнего, до выступивших вен на предплечье удерживая питбуля за ляжку, чтобы пригвоздить и не дать ему встретиться с полом.       А Джисон хочет встретить своим кулаком столешницу.       Так он и делает.       — Да пожалуйста, — он резко выдыхает и встает, подхватывая со стола телефон и сдирая лямку рюкзака со спинки кресла, не смотрит на этих двоих и собирается уйти поискать Феликса, чтобы пожаловаться, как над ним смеются люди, которых он начал считать своими друзьями. Уши, к сожалению, двигаются бесконтрольно, и выдают то, как он расстроен, но Джисон этого даже не замечает, натягивая на себя рюкзак. — Можете передать Ли Минхо, что очень крутая шутка получилась. Мне понравилась.       Когда Джисон кидает последний взгляд на этих двух, то видит ту же картину — Чанбин хрипит на грани возможностей, такой красный, будто у него башка сейчас лопнет от притока крови, и пытается ухватить носом хоть каплю воздуха. Чан по-прежнему его держит одной рукой под столом, а второй — ловит Джисона за запястье, все еще сдерживая смех, но смотря взглядом, полным раскаяния.       — Хани, мы не, — Чан запинается, потому что Чанбин все-таки смог вдохнуть. Вдохнуть, чтобы буквально взвыть в смехе и снова задохнуться, и выдержка пере-хаски-недо-волка висит на грани фола, но он все-таки проглатывает ком и сжимает запястье сильнее. — Мы смеемся не над тобой, не подумай. Просто… Блять.       Чан сдается. Он отпускает обе свои руки — Чанбин заваливается на бок и падает со стула сжатым подрагивающим комком, и девочки за соседним столиком раздраженно фыркают и перешептываются, закрывая конспекты, чтобы поискать более спокойное место для учебы. Джисон смотрит на Чана хмуро, а тот прячет лицо в ладонях и смеется так тихо, как только может.       — Да? — Джисон обиженно жмет губы и кулаки потеющих ладоней. — А над чем тогда?       Чан падает лбом на стол. Хрюкает. И с пола — где-то под столиком — Чанбин воет:       — Над Мин, Мин-нх… — бля-а-аха-ха!… Мин-хо-о-о-о!..       Чанбин погибает от нехватки кислорода в легких, Чан — от стыда, а Джисон — от непонимания.       Поэтому медленно присаживается обратно на стул, так и не сняв рюкзак, из-за чего сидит на самом краешке, и переводит взгляд с одного предсмертника на другого.       Чан приходит в себя первее.       — Прости, — он шмыгает носом и, все еще немного посмеиваясь, вытирает запястьем влагу с глаз. Взгляд не поднимает — уткнулся им в исписанные листы перед собой, все исчеркнутые правками и дополнениями — и пинает Чанбина под столом, когда тот рвано и часто дышит, ноя про то, как у него болят грудь, пресс и щеки. — Мы правда не над тобой, Хани. Просто, Минхо, он такой, знаешь… дурак.       Он улыбается, растирая лицо, и его уши слабо подергиваются, будто хотят прижаться в стеснении. Чанбин с кряхтением измождения соскребает себя с пола, цепляясь за стул, и пытается залезть обратно. А Джисон все еще обижен, хоть и не так сильно, как в начале.       Но он все еще не понимает, что смешного нашли эти двое.       — Он не дурак, — Чанбин взгромождается на сидение, вздыхает и отряхивается. — Он — долбоеб, и я ему сразу говорил, что это тупая и безнадежная затея — таскать кофе пацану, который тебе…       — Тс! — Чан возмущенно бьет Чанбина по груди и извиняюще жмет уши, когда переводит взгляд на растерянного Джисона. Чанбин снова ноет. — Эй, поверь мне, мы бы никогда не смеялись бы над тобой из-за такого. И уж тем более — никакой дурацкой шутки нет. Просто Минхо, он, э-э, ну, знаешь…       — Он не умеет выражать симпатию, — перебивает Чанбин и предусмотрительно отодвигается от Чана — тот мажет ударом в воздухе и растроенно цокает языком. Чанбин — совсем по-детски — показывает ему язык и двигает стул ближе к Джисону за их круглым столиком, переключая на него внимание. — Минхо-хен — социофобная плюшка, которая…       — Да не социофобный он!       — А какой?! Экстравертный?!       — Он стесняется!       — Это и есть социофобия!       — Нет, Бин, социофобия — это когда…       — Подождите, — Джисон, который последнюю минуту сидел весь застывший и задумчивый, с опустившимся хвостом, дергается, и две пары глаз смотрят на него настороженно. Потому что, кажется, Чан с Чанбином понимают, что Джисон понимает. — Я ему что, типа… нравлюсь?       За столом тишина держится ровно секунду, потому что потом Чанбин корчится в эмоции «ес-с-с, бэйби!» и громко хлопает в ладони над головой. Смотрит на Чана выразительно — тот вздыхает, прихватывая пальцами переносицу.       Джисон навостряет уши.       — Если что, — Чан поднимает взгляд и говорит очень серьезно, смотря прямо ретриверу в глаза, — мы ни слова тебе не говорили, понятно?       — Стоп-стоп-стоп, — Джисон неловко посмеивается, трет ладони и ерзает на стуле, сжимая колени. — Ты сейчас серьезно? Я ему нравлюсь?       — Хуже. Он по тебе сохнет как тринадцатилетка по старшекласснику.       Чан снова протяжно вздыхает, а Чанбин, выдавший лютую базу, скучающе ковыряет ногтем замявшийся уголок листа. И добивает отчаянно:       — Клянусь, если я еще хоть раз услышу это ебучее «пойдем посмотрим, где у него следующая пара», я выйду в окно.       Чан цокает языком и откидывается на спинку стула, недовольно складывая руки на груди, потому что, видимо, не хотел делиться с Джисоном такой каверзной информацией, но рот Чанбина — дыра, и заткнуть ее можно разве что едой. Которой на столе нет, к сожалению.       Может, и хорошо. Потому что иначе Джисона бы стошнило.       Он — больше на автомате, чем осознанно — подтягивает к себе стакан, нагибается к трубочке и залпом осушивает половину. Язык немеет от холода, зубы сводит, гортань жжет, но ему все равно.       Ему нужно чем-то себя занять, пока мозг обрабатывает информацию.       Итак, Ли Минхо в него вкрашился. Если верить Чанбину — сильно.       Ли Минхо.       Джисон хмурится в задумчивости, возвращаясь мыслями ко всем тем коротким встречам с доберманом, чтобы понять, где же он проглядел настолько сильную симпатию к себе, и не может ухватиться ни за одно воспоминание. Потому что Минхо всегда вел себя одинаково холодно и отстраненно.       Если бы не этот кофе на столе, Джисон бы вообще не узнал, что там что-то такое крутится.       — Да не, — говорит он, отрываясь задумчиво от трубочки, и поднимает взгляд на Чана. — Бред какой-то. Как? Когда? Мы ведь даже не общались.       — Он вообще мало с кем общается, ну, из незнакомых людей. Минхо, как бы сказать, — Чан вскидывает брови и чешет макушку, — ему тяжело заводить знакомства. Он стесняется.       — Стесняется? Он? — Джисон хмыкает и снова подхватывает трубочку языком. С хлюпом втягивает кофе и сглатывает ледяной ком в желудок. — Хен, к нему люди подходить боятся. На него смотришь — и хочется погадать на ромашке: отпиздит — не отпиздит. Я, когда первый раз его в коридоре увидел, подумал: еб твою мать, а что он тут вообще дел-       — Джисон.       Джисон дергается на стуле — и автоматически сжимается, плечами, ушами, хвостом и коленями. Вцепляется пальцами в края сидения и смотрит на Чана.       Чан — веселый, вечно с хвостом-помелом Чан, — смотрит темным, плотоядным взглядом.       — Ты говоришь о моем лучшем друге. О моем практически брате. О человеке, который лишен возможности открыто проявлять свои эмоции, потому что вырос таким, какой он есть, и который из кожи вон лезет, чтобы помочь близким. Прикуси язык и прояви уважение. Если не ко мне и не к нему, то хотя бы к самому себе, чтобы не быть поверхностным недалеким уебком, которым ты стремительно становишься в моих глазах.       Чанбин молчит и не вмешивается, избегая зоны напряжения за столом. Он не поджимает уши и не выглядит напуганным — просто насторожен.       Насторожен и подчинен. Потому что Джисон наконец-то, блять, понимает, кто такой Бан Чан — председатель студ-совета. И почему про него говорят исключительно хорошо или нейтрально.       Никогда — плохо.       Чан добрый. Джисон всегда видел Чана смешным, дурачищимся, понимающим, поддакивающим и с улыбкой. Видел, как он сводит брови в сочувствии, жмет губы или неловко посмеивается, когда его по-дружески подтрунивают.       Джисон думал, что он просто не может противостоять этим смешкам окружающих. А теперь понимает, что дело не в противостоянии.       Он позволяет немножко над собой поиздеваться. Потому что он может это разрешить.       Как и может пресечь это в любой момент.       Джисон вжимает подушечки пальцев под днищем сидения и чувствует взгляд, поглощающий его всего. Он так напряжен, что, дай ему команду вылететь стрелой из тетивы — он вылетит тут же.       Стоит Чану только скомандовать.       Нет. Приказывать не для Чана. Он не начальник, чтобы отдавать приказы.       Он дает команду. Потому что он — лидер и вожак.       — Я, — Джисон жует губу виновато и правда чувствует себя виноватым, еще не до конца осознавая, но воспринимая интуитивно, потому что Чан транслирует это в лоб, и не возникает даже вопроса о том, насколько он прав. Джисон трет кроссовки друг о друга, чтобы хоть как-то успокоить напряжение и нервозность, и пытается подобрать слова. — Прости, я не хотел обидеть, я просто думал, что… Минхо-хен выглядит… опасно?.. Это глупо, наверное, и…       Джисон запинается и молчит, потому что не знает, как ему оправдаться, и это не унизительно, а просто обидно. Потому что его слушают, ему дают возможность отстоять себя.       Но нечего отстаивать.       Джисон и правда поверхностный недалекий уебок.       — Я знаю, как он выглядит. Я вижу его каждый день, и тоже когда-то встретил его впервые, — голос Чана тихий, твердый, и Джисон не может оторвать взгляда от столешницы, и каждое слово молотком вдаривает ему в затылок, заставляя склониться еще ниже над столом, бегая взглядом по исписанным строчкам, лишь бы не смотреть в глаза Чану. Тон у него не грубый, но беспрекословный, а после — смягчающийся. — Потом уже узнал, что этот чел в цепочках, черных свитерах и прочей готской хуйне таскает с собой в рюкзаке пачку кошачьего корма и бежит через дорогу на красный свет, чтобы покормить кошку, пока она не убежала. И что у него оформлено опекунство по программе помощи голодающим в Африке. И что вне университета у него всего двое близких друзей, оставшихся со школы, и каждые каникулы между семестрами он рвется домой в Кимпхо вручить им купленные на сувенирных барахолках безделушки. Так что, Джисон, — Чан со вздохом — разочарованным — встает из-за стола, методично собирая листы и тетради в стопку, чтобы запихнуть их в свой рюкзак, — не стоит судить книгу по обложке. Это тебе на будущее.       Чанбин копошится рядом. У него лицо — непроницаемое, но взгляд, который он бегло кидает на Джисона, пока подхватывает со спинки свою джинсовку, красноречивый и многогранный: там и сочувствие, и жалость, и тоже, блять, оттенок разочарования, и капелька понимания в комплекте. Джисон прирос к стулу, хотя в коридорах противной звенящей волной прокатывается призыв к началу занятий, и не может перестать сжимать пальцами сидение.       Когда Чан и Чанбин сухо прощаются и собираются уйти, Джисон резко поднимает на Чана взгляд.       — Хен.       Он зовет и встречает приподнятую вопросительно бровь. За секунду в его голове проносится десяток обрывочных мыслей, но он цепляет из них одну единственную, ставя точку во всем этом пиздеце. Приняв важное для себя решение.       — Могу я кое-что спросить?

***

      Когда Минхо поднимает на него глаза — такие же хищные и холодные, как обычно — Джисон лишь улыбается, поджав губы, и ставит на обеденный стол стаканчик с пышной белой шапкой. Минхо смотрит сначала на стакан, потом на Джисона, потом снова на кофе и снова на Джисона. Растерянно.       — Надеюсь, не прогадал со вкусом, — Джисон жмет плечом и перетаптывается, потому что говорит это просто для того, чтобы заполнить тишину, и хоть как-то показать доберману, что, эй, я здесь, и да, я принес тебе кофе. И нет, мне совсем Чан-хен не говорил, что твой любимый — айс-латте. С мятным сиропом и взбитыми сливками сверху.       О. Про сливки.       Джисон лезет в карман под насмешливо-одобрительный взгляд Чанбина, сидящего напротив, копошится какое-то время, чертыхаясь, и достает оттуда пластиковую ложечку из кофейни, обернутую в салфетку, чтобы не испачкалась. Аккуратно втыкает ее в белую массу и убирает салфетку обратно в карман комом, следом засовывая обе руки, потому что неловко немного.       Смотрит на добермана, который забывает, что нужно моргать, и Джисону кажется, что у него совсем немножко расширены зрачки.       Это приятно.       — Завтра в три в сто двадцатой? — Джисон обращается к Чанбину, и тот кивает, расплываясь в ухмылке довольной, подпирая подбородок рукой. Джисон ответно вздергивает уголок губ, снова смотрит на добермана — тот пялится не прекращая, и Джисон впервые чувствует в этом взгляде хоть какие-то эмоции, а не «скажешь-слово-и-я-тебя-сожру». Салютует и уходит.       Не слыша дрожащего выдоха и удара лба об столешницу.

***

      Когда он заходит в сто двадцатую и видит на себе три пары глаз, то улыбается искренне, потому что Чан машет ему рукой и виляет хвостом, и Джисон понимает несколько вещей.       Первое: он больше никогда в жизни не хочет разочаровывать Чана. Потому что этот Чан — приветливый, отбивающий ему кулак и с радостно-топорщащимися ушами рассказывающий о том, как он круто придумал провести выступление чирлидерш — этот Чан Джисону нравится гораздо больше. С этим Чаном хочется вместе тусоваться. Быть рядом, быть под его крылом, быть его опорой и никогда не давать ему поводов расстраиваться. Хотя бы из-за себя.       Да. Это первое.       Второе — он немного опоздал, потому что в кофейне была очередь, а потом бариста не мог найти мятный сироп, и Джисон нервно поглядывал на время, но без заказа уходить отказывался.       Третье — Минхо смотрит на него прямо, не мигая, водрузив локти на стол и как всегда с телефоном в руках. А рядом с ним стоит ноль шесть американо с воткнутой трубочкой.       Джисон улыбается, скидывает рюкзак на ближайшую парту и, чувствуя на себе немигающий взгляд, меняет стаканчики местами, присасываясь к напитку и звякая кубиками льда.       — Очень вовремя, — он всасывает еще порцию и улыбается, глядя в темные застывшие глаза, и, господи прости, зрачки увеличиваются в режиме онлайн. — Спасибо, хен.       Джисон смотрит еще какое-то время, просто наслаждаясь тем, как лицо Минхо, наконец-то, приобретает какие-то эмоции. Кофе застревает где-то в трубочке, когда у того дергается уголок губ, будто он вот-вот улыбнется.       И этого достаточно, чтобы Джисон смутился.       Он семенит к напарникам и вливается в рабочий процесс, не выпуская трубочку изо рта, присосавшись к ней, как младенец к соске, даже забывая пить, и искренне пытается вникнуть в смысл того, что объясняет Чанбин за ноутбуком. Там первые наметки звуковой дорожки открывающей музыки, и Джисон очень в ней заинтересован, потому что идея звучания — его детище, но мысли разбегаются по сторонам от одного только осознания, что где-то сзади, на пару парт подальше, сидит улыбающийся Минхо.       Улыбающийся Минхо, пробующий кончиком языка вершинку взбитых сливок.       Он позволяет себе взглянуть через плечо всего пару раз за все время, потому что, во-первых, отвлекаться безответственно, когда работа кипит и у них коллективный мозговой штурм, а Чан с Чанбином в слюни спорят о том, нужна ли там вообще эта блядская бас-гитара, а во-вторых, потому что Минхо.       Минхо, который тихонько-медленно посасывает латте из прозрачного стаканчика, где светло-кофейный и молочный цвета схлестываются нежным градиентом, мусолит трубочку губами (теперь они кажутся не чем-то, что прячет за собой мощные челюсти, а напоминают припухлые мягкие зефиринки), и смотрит в телефон с мягко опущенными ресницами.       И улыбается.       — Хани, эй! — Джисон подпрыгивает на месте и испуганно таращится, роняя трубочку изо рта обратно в стакан, когда Чанбин дергает его за рукав футболки. Чан смотрит с мягким понимающим прищуром, и Джисон топчется под этим взглядом, понимая, что его спалили за разглядыванием. Но Чан не комментирует, а Чанбин слишком поглощен работой, чтобы отвлекаться на такие мелочи. — Скажи, что здесь нужен бас!       — Да не, — мычит Джисон расслабленно, и Чанбин задыхается возмущением под смех Бан Чана. — Лишняя как будто.       — Сами вы лишние, — бурчит Чанбин и ойкает, оборачиваясь, когда ему в спину что-то прилетает и отскакивает на пол. — Хен, какого хрена?!       — Это жвачка.       — А-а, — тянет растаявший питбуль и нагибается, подбирая с пола наполовину полную упаковку, и закидывает в рот две подушечки. С удовольствием жует, оборачивается и чмокает губами со слащавым: — спасибо, пупсик.       Минхо смотрит на Чанбина совершенно ничего не выражающим взглядом, без единой эмоции на лице. Смотрит — и через секунду подмигивает. Игриво.       У Джисона снова вываливается трубочка изо рта.

***

      — Я вообще его не понимаю, понимаешь? То есть, я думал, что понимаю, и это было так понятно, типа, окей, он такой весь холодный, и кажется, что колется, а на деле — сливки, прикинь? Мятный сироп и взбитые сливки. Как можно одновременно любить черные косухи и приторно-сладкий кофе?       Сынмин тяжко вздыхает через нос. На лекции мало народу, а сам лектор куда-то запропастился, и несколько студентов уже предложили идею с правилом пятнадцати минут, однако староста их группы неумолим и скалисто-тверд.       Так что они сидят и ждут лектора уже полчаса.       Джисон, в принципе, от этого не страдает. Ему что есть пара, что нет — он все равно занимается сугубо своими вещами, в его голове гораздо более важными, чем записи конспекта. А вот Сынмин страдает. Сильно. Потому что из-за отсутствия занятия у него нет опции послать Джисона на хуй.       — Он как, знаешь, — Джисон возит ручкой по листу, разрисовывая какие-то абстрактные узоры, и все бы ничего, если бы это не была тетрадка Сынмина. У Сынмина сопротивляться сил нет уже примерно очень давно, поэтому он подпирает щеку рукой и с тоской смотрит, как рядом с аккуратно оставленным определением прошлой лекции вырисовывается кривая хуйнюшка, отдаленно напоминающая ромашку. Джисон задумчиво мычит и разукрашивает кружочек-сердцевину цветка. — Как… айс-американо.       Не то что бы Сынмину интересно, но он вопросительно мычит.       — Сначала он холодный и кусается. От него зубы сводит, ты знаешь. Ты поэтому и не любишь американо со льдом, — Джисон вздыхает, пририсовывая ромашке стебель. — А я люблю, и люблю именно поэтому. Сначала пьешь — и горько, и холодно, и думаешь — на хуй я вообще это взял, Господи, обошелся бы каким-нибудь капучино на миндальном, — но чем больше пьешь, тем теплее он становится, и мягче тоже, и…       — Погоди, — Сынмин вздыхает, сдается и достает из пенала желтый маркер. Разукрашивает им криво очерченные синей ручкой лепестки и уточняет: — ты сейчас о кофе или о Ли Минхо?       Джисон молчит какое-то время, доводя линию стебля до конца и пририсовывая с двух сторон по листику, и хмыкает довольно.       — Про обоих. Наверное. Я пока не уверен.       Сынмин, разукрашивая третий лепесток по часовой стрелке, концентрируя на этом все внимание так сильно, будто бомбу обезвреживает, спрашивает:       — А он тебе нравится? — четвертый лепесток по часовой стрелке. — Не кофе. Ли Минхо.       Джисон прыскает и тянется ручкой к бумаге. Рисует на полях что-то похожее на жопу.       — Не-а. Мне нравится только кофе.

***

      — Только кофе? — Джисон удивленно приподнимает брови и таращит глаза, а Минхо смущенно кивает и перетаптывается в своих огромных черных кроссовках, похожих на последнюю модель баленсиаги — конечно же, это не баленсиага, откуда у студента деньги на баленсиагу? — и крутит телефон в руках. — Ты правда будешь только кофе?       — Ну да, — он говорит тихо и будто бы отрешенно, но Джисон за пару месяцев не самого близкого, но очень частого контактирования с Минхо понимает, что тот отвечает не на похуй, как может показаться на первый взгляд; у него глаза едва заметно бегают по витрине с круассанами и совсем немного поджимаются губы. — Просто кофе.       Джисон не спорит. Ли Минхо виднее, что он хочет взять себе в перерыве перекусить.       Они вышли за кофе вдвоем, потому что, когда Минхо собрался по обыкновению прогуляться до буфета во время их обсуждения годовщины универа, Чанбин сказал, что хочет капучино с соленой карамелью, а не брать Чану его любимый раф, когда они будут со стаканчиками, совсем кидалово. Так что Джисон вызвался пойти с доберманом. В одну пару рук все это не утащишь.       Круассан с малиной на витрине выглядит розовым и очень соблазнительным, и Джисон сглатывает слюну. Он не обедал, а время три, и что-то Джисону подсказывает, что его излюбленный американо на голодный желудок может сыграть с ним в лотерею, выдав в качестве приза либо изжогу, либо понос. Поэтому решает взять круассан.       — Раф, капучино с соленой карамелью, айс-латте с мятным сиропом и взбитыми сливками и американо со льдом. Все ноль шесть, — протараторивает Джисон, как только бариста кидает на них уставший взгляд после предыдущего клиента. — И два круассана с малиной, пожалуйста.       Джисон смотрит на верхнее меню — сверяется, ничего ли не забыл и не перепутал в заказе, — пока бариста набирает заказ на компьютере, и пикает карточкой по терминалу. Пик — оплата прошла, и уставший гибрид спаниэля со вздохом плетется к кофе-машине.       Джисон прикусывает губу в задумчивости. Вроде все правильно.       — Продиктуй номер, — Минхо снимает телефон с блокировки и открывает какое-то приложение. Джисону не видно из-за низкой яркости. — Я переведу. За себя и за других. Сколько вышло?       — Хен, забей, — Джисон отмахивается и фыркает. Делать ему нечего, как считать, сколько ему за кофе должны.       Не то что бы у него много лишних денег — «лишние деньги» вообще тупое словосочетание, потому что «лишними» деньги никогда не бывают, тем более в универе, — но на то, чтобы угостить своих друзей сраным кофе, ресурсы у него есть. Не оголодает.       Минхо смотрит.       — Хани, сколько?       Джисон закатывает глаза. В это время бариста отдает ему в руки два бумажных пакета с круассанами, и Джисон благодарит его, хоть тот и не слышит — плетется обратно доделывать кофе.       Джисон впихивает один пакет Минхо в руки.       — Нисколько, хен.       — Это кому?       Минхо кивает на пакет в руках. Джисон хмыкает.       — Тебе.       — Мне? Зачем?       — Чтобы ты съел, что за вопросы?       — Я же не просил.       — И что? — Джисон фыркает, и в нем совсем немного, но поднимается обида. Потому что его заботу будто отказываются принимать. — Я слышал, как урчал твой живот. Не хочешь есть — отдай ребятам. Или съешь потом, когда захочешь. В любом случае — я хотел угостить тебя, и я это сделал. Остальное — твой выбор.       Джисон — уязвленный и хмурый — утыкается в телефон и листает ленту новостей, попутно лайкая фотки однокурсников и бывших школьных знакомых. На фоне — шум форсунки, взбивающей молоко, и рокот кофемашины, извергающей из себя струйки эспрессо.       Минхо молчит, и боковым зрением Джисон не видит, что он делает. Любопытство берет свое, и он бросает беглый взгляд в окно — только для того, чтобы мельком увидеть, какие эмоции на лице добермана.       Джисон щурится, провожая взглядом проезжающее за окном такси, и возвращается к телефону с улыбкой.       Потому что Минхо стоит с пакетом круассана в руке, смотрит на Джисона и моргает. Марг-марг растерянный.       У него брови чуть вздернуты вверх, а губы приоткрыты, и в глазах читается удивление и что-то среднее между неверием и благодарностью. Джисон скроллит ленту большим пальцем и убирает вторую руку в карман, чтобы незаметно поковырять под ногтями от нервов.       Почему-то разнервничался.       Заказ им отдают спустя несколько минут, и все эти несколько минут они молчат. Не то что бы они до этого пиздец как общались, но Минхо стал совсем тише воды, ниже травы.       Когда бариста по очереди выставил перед ними четыре больших стакана — два пластиковых прозрачных, два бумажных — они сихронно взяли по паре трубочек и двинулись обратно в аудиторию.       Джисон несет свой американо, присасывается к нему с довольством и сыто сглатывает. Вторую руку греет чанбиновский капучино. Сбоку идет Минхо на расстоянии полуметра, и Джисон краем глаза замечает, что весь он какой-то скомканный, неуверенный и смущенный; от былой хищности не осталось и следа, походка — семенящая, рука, ловко ухватившая одновременно стаканчик с латте и пакет с круассаном, прижата к груди.       Взгляд опущен вперед и в пол. Губы поджаты.       Джисон попой толкает незакрытую дверь в аудиторию и протискивается внутрь. Придерживает локтем, пока Минхо заходит.       Чанбин с Чаном радостно прикладываются к своим стаканчикам и тоже спрашивают, сколько и кому они должны. Джисон машет рукой и предлагает вернуться к работе.       Когда он оборачивается через какое-то время, Минхо доедает последние порции взбитых сливок со своего кофе, прихватывая их надкушенным розовым круассаном.

***

      Джисон думает, что его жизнь правда бывает странной, потому что все происходит волнами. То густо, то пусто, и совсем неразмеренно. То в его буднях не происходит ничего интересного, и он влачит среднестатистическое существование среднестатистического студента, отсиживая жопу на скучных парах и со вздохом записывая вырванные из контекста определения, то вдруг происходит все и сразу.       И годовщина универа.       И приближающаяся сессия.       И нервные срывы.       Феликс с Хенджином подбадривают его, Чан приобнимает за плечо и улыбается, Сынмин молча подсовывает свои конспекты, чтобы было хотя бы что-то для подготовки к экзаменам, Чанбин рассказывает ему нелепые анекдоты, даже Чонин — его сосед по комнате — отправляет его восвояси и сам драит полы.       Минхо приносит ему американо и какую-нибудь сладкую ерунду из кофейни.       В этот раз он принес чизкейк, и Джисон действительно этому рад, потому что с утра кусок в горло не лез: вчера их полностью укомплектованный проект по празднованию годовщины раскритиковал замректора, и у них осталась буквально неделя, чтобы внести правки. А еще поменялась программа, и никто никому ничего об этом не сказал, и Джисон едва не вздрагивает, когда вспоминает Чана, которого не поставили в известность в студсовете.       Чана правда лучше не злить. Потому что когда дело касается его одного — еще ладно, куда ни шло, он может проглотить обиду.       Но когда ему сказали, что можно вычеркнуть половину треков, которые они всей командой писали несколько месяцев — Чан сорвался с цепи.       Зато весь состав студсовета ходит шелковый и работает так четко и слаженно, как никогда не работал. С Джисоном даже здороваться начали в коридорах те люди, которых он видел от силы один раз, когда они заходили за бумагами и ноутом в студсовет.       В общем, Джисон уплетает чизкейк за обе щеки, пока Минхо сидит напротив и ложечкой ковыряет сливки.       — И ты прикинь, вообще никто не сказал, что чирлидерш не будет. Пиздец, хен! — Джисон говорит невнятно, но Минхо, судя по его обычно-ничего-не-выражащему-взгляду, все понимает. Тем не менее, он запивает чизкейк и продолжает без шепелявости: — А позавчера препод по английскому сказал, что у меня недобор баллов для допуска к экзамену, хотя я считал недавно, и мне должно хватать. Я говорю: перепроверьте, пожалуйста, может, вы какую-нибудь проверочную не посчитали, а он такой — мне сейчас некогда, идите разбираться в свой деканат. Пиздец! А знаешь, что самое обидное, я… — Джисона прерывают протянутой ко рту вилкой, вырванной из его руки, и он скашивает глаза к носу, но послушно открывает рот и заглатывает кусок, активно работая челюстями. — А вэ невавна шпвшивал…       — Сначала прожуй, потом говори, — Минхо вкладывает вилку обратно ему в руку и спокойно возвращается ложечкой к своим сливкам. Чуть хмурится, когда не с первого раза получается подцепить вершинку, и отправляет ее в рот.       Джисон фыркает, отворачиваясь к окну, но работает челюстями активнее. Ест. Думает.       Об английском, о программе годовщины, о дурацких баллах и об экзамене по литературе. О том, что у него из-за стресса началась бессонница, и он не может уснуть до трех утра, а потом встает в семь по будильнику и топает на занятия, куда его таскает Сынмин, а Чонин, зараза, в сговоре, и будит его даже тогда, когда Джисон намеренно отключает будильники. О Чане, который ходит со вчерашнего дня все еще хмурый, хоть и пытается улыбаться так, будто сам не нервничает, чтобы вселить в других уверенность. О телефонных звонках от матери, которая каждый раз напоминает ему о том, что сейчас нужно поднапрячься и закрыть сессию. О Минхо.       То, что Минхо к нему неровно дышит, стало ясно как день — за почти целый семестр общения. Он до сих пор таскает ему кофе — не ежедневно, а тогда, когда считает нужным (и это время удивительно складно попадает ровно в те моменты, когда Джисон чувствует себя отвратительно уставшим и разбитым). Он пишет ему короткие непонятные сообщения в какао-толк, что-то вроде «я поел рамен. было вкусно» — абсолютно без повода и без предыстории, и сначала Джисон не понимал и спрашивал, а Минхо просто пожимал плечами и отвечал «да просто». Минхо сидит с ними в аудитории во время работы над музыкой и тыкает ему пальцем под ребра, чтобы он не забыл доесть начатую и оставленную в стороне еду.       Минхо в Джисона влюблен. Джисон это знает. И Минхо знает, что он знает.       Он все еще ходит по коридорам своей хищной грацией, и на него все еще иногда косо поглядывают, а при разговорах кто-то и вовсе избегает прямого взгляда. Джисона ебнуло вьетнамским флешбеком, как он сам стоял рядом с ним в буфете в компании Чана и старался не смотреть в глаза, но теперь такое поведение со стороны кажется ему забавным, потому что, ну камон, вот эта вот черная хуйнюшка с острыми темно-коричневыми ушами и в кожаной косухе, с цепким опасным взглядом буквально неделю назад ебнулась через забор, когда услышала мяуканье со стороны стройки. Джисон тогда впервые увидел, как Минхо навостряет, а потом прижимает уши и жалостливо жмет губы, когда протискивает ему через прутья котенка, упавшего в яму за ограждением.       Они его отмыли в общаге, накормили влажным кормом (Минхо реально таскает с собой пачку на всякий случай), обтерли в комнате у Чана и Минхо и еще два часа сидели с мыслями, что с мелким делать.       В итоге — позвонили какой-то знакомой Чана, у которой сестра работает в приюте для животных, и с горем пополам передали котенка на попечение.       У Минхо уши и руки дрожали, когда он передавал сверток в полотенце незнакомой девушке. Джисону тогда так горько за него было. Минхо очень быстро привязывается к животным.       Потом они еще полночи сидели на лавочке у общаги, ели всякую хрень из Макдональдса и обсуждали своих питомцев из детства. У Минхо дома — в Кимпхо — три кота, и Джисон несколько раз спутал Суни и Дуни, за что его пепелили взглядом несколько секунд, а потом пихали в плечо, пытаясь спрятать улыбку, когда Джисон выхватывал телефон и заново пролистывал фотки.       Минхо влюблен в Джисона. Он не скрывает это ни взглядом, ни действиями, когда смотрит на него так преданно — почти по-собачьи, с таким же блеском обожания в зрачках.       Сначала Джисон жил с этой информацией немного нервозно. Ну, странно просто — он в курсе, что человек о нем думает в каком-то большем аспекте, чем хорошие знакомые, и это немного дискомфортно, потому что банально не понимаешь, как себя в таком случае вести. Чан ему сказал тогда:       — Никак. Веди себя как обычно. Чувства Минхо — это чувства Минхо. И пока что они его более чем устраивают.       И — окей. Джисон вел себя как обычно. Улыбался, обменивался с Минхо кофе, шутил над ним, ловил холодный хищный взгляд (который на самом деле читается как «мне хорошо, когда тебе хорошо»), продолжал работать над музыкой и жил своей жизнью.       И как-то сблизился с доберманом.       Доберман — в черной футболке и с браслетом-цепью на запястье — поворачивает голову в сторону и демонстрирует свой идеальный доберманий профиль со вздернутыми торчком ушами. Джисон как-то спросил, как ему в детстве ставили уши, потому что от рождения они висячие, и Минхо закатил тогда глаза, показывая одну единственную фотку с этими уебищными картонными треугольниками на башке.       Джисон смеялся. Не со злом. Просто маленький Минхо правда выглядел забавно.       Про хвост, кстати, Джисон тоже спросил. Про него Минхо рассказать ничего не смог, потому что купировали его в раннем детстве — такая в семье традиция. Дань породе, все дела. Мол, так эстетичнее.       Минхо задумывается о чем-то, все еще сидя профилем, и Джисон замечает у него на самом крылышке носа маленькую родинку, совсем крошечную и неприметную. И тыкает в нее пальцем.       Минхо растерянно смотрит.       — Зачем?       — Ты измазался.       — Где?       — Ну, нос. Посмотри.       Минхо смотрит во фронтальную камеру, трет нос, видит родинку и смотрит на Джисона тем-самым-фирменным-взглядом.       Правда, Джисона он уже не пугает.       — На, — он протягивает вилку с чизкейком, и Минхо моргает пару раз, потом открывает рот и туда ну просто отлично соскальзывает десерт. Даже зубами прихватывать не приходится. — Вот умничка, — Джисон понимает, что воркует с доберманом, и он помнит, как Минхо реагировал на подобные нежности от Чана, и Минхо тоже закатывает глаза, но губы предательски улыбаются в смущении. И Джисону все это нравится. — Окей. Как сдал реферат по истории?

***

      Когда заканчиваются экзамены и наступает время каникул, Минхо уезжает в Кимпхо. Джисон домой решил не ехать, потому что слишком устал от постоянного движа, и ему хочется просто лежать, смотреть аниме, запихивать в рот всякую гадость и по минимуму контактировать с социумом.       Годовщина универа прошла нормально, не без косяков, потому что технику проверяли в суматохе. Но людям, вроде, понравилось. Джисон на это надеется.       Чонин тоже свалил в Пусан, и Джисон — как, в принципе, и мечтал, — лежит дома с закрытой сессией без пересдач, с ноутбуком на кровати и с полупустой пачкой чипсов на животе.       И все-таки ему грустно.       Минхо писал ему последний раз утром — как обычно, какую-то несвязную хрень про то, что «в кимбап лучше не класть авокадо», и Джисон тогда прыснул пеной от зубной пасты прямо на зеркало. Ответил его любимым стикером удивленного хомяка и заблокировал телефон.       И больше Минхо ему не писал.       Нет, Джисон не обижался и не обижается. Он же понимает — Минхо дорвался: до семьи, до друзей, до котов своих, в конце-то концов. Ему не до Джисона.       Но хвост с Джисоном не согласен и поникше висит. Как и уши.       Джисон не понял, когда он так сильно к нему привязался. Вот вроде недавно совсем его не понимал, а тут — скучает, хотя прошло всего несколько дней с отъезда. И позвонить хочется, голос услышать, спросить что-нибудь глупое и получить такой же глупый ответ, да как-то решимости не хватает.       Минхо там занят. Отдыхает. Впечатления получает. А Джисон здесь. И надо перетерпеть.       Когда Джисон ловит себя на мысли, что разлуку с Минхо приходится терпеть, он пугается. Замирает в одеяле посреди ночи, с единственным светом в комнате в виде экрана ноутбука, и ставит серию на паузу. И так уже минут десять не смотрит, а тупит в монитор где-то в своих мыслях.       Он скучает по Минхо. Жесть.       Рука сама тянется и нащупывает в складках простыни телефон. Уши, навостренные в маленькой надежде, тут же растроенно падают. Телефон плюхается экраном вниз.       Джисон зачесывает волосы назад и поворачивается на спину. Смотрит в потолок.       И ему очень не хватает чего-то.       Чего-то врывается в грустную ночь вибрацией в одеяле, и Джисон нехотя снова нащупывает телефон, подрываясь с постели от входящего звонка.       Смачивает губы и подносит телефон к уху.       — Хен? — сглатывает и смотрит на время. — Ты чего не спишь? Половина третьего. Что-то случилось?       Он тараторит, и сам понимает, что тараторит, но сердце почему-то колотится, а за ним спешит и речь, потому что у него какой-то странный параноидальный страх, что, если он не будет говорить, звонок прервется, и он снова останется один.       Без Минхо.       — Привет, — тихо говорят в трубку, и Джисон выдыхает, услышав реальный голос Минхо, а не обрывки его смеха в своем воспаленном сонном мозгу. — Да ничего, вроде. Просто почему-то подумал, что ты в сети. И надо тебе позвонить.       Джисон усмехается. Он рад.       — Ты обычно не звонишь.       — Ну да, — неуверенно тянут в трубке, и Джисон падает спиной в постель, теребя свободной рукой одеяло, натягивая его до подбородка. Чтобы стало еще уютнее.       Джисон не заметил, когда ему стало уютно.       — Почему-то решил позвонить. Не знаю, почему.       — Так бы и сказал, что соскучился по моему голосу, — Джисон смеется.       Смеется, пока не получает ответ, и вдыхает рвано воздух.       — Да, — тишина. Стеснительная. — Соскучился.       Джисон молчит. У него начинают трястись руки и подбородок. Он не очень понимает, что с ним происходит, потому что чувствует, как эмоции смешиваются друг с другом в какую-то лютую вакханалию, и там и радость, и болезненность, и тоска, и хуй пойми что еще.       И все это гудит у него в ребрах.       — Хани? — голос в трубке обеспокоенный, встревоженный. Джисон представляет, как доберманьи уши напрягаются тонкой кожей, становясь будто еще более острыми. — Ты чего? Хани, ты плачешь?       — Нет, я не, — Джисону приходится шмыгнуть носом, и тут он понимает, что да, блять. Он плачет. Не полноценно, не прям слезами, но глаза — влажные, в носу — щекочет, в горле — комок. Подбородок трясется еще сильнее. Уши прижались к самому затылку. Джисон поворачивается на бок и сворачивается в узел. — Хен, я не знаю, я что-то… я расклеился.       — Тебя кто-то расстроил? Обидел? — голос Минхо все еще встревоженный, но Джисон отчетливо слышит какую-то потаенную, настороженную агрессию, будто подконтрольную пружину, которую можно спустить одним движением — и та выстрелит в обидчика, если Джисон вдруг скажет, что кто-то ему сделал плохо. Джисон хмыкает и смаргивает каплю, одеялом вытирая глаза, думая о старом-старом разговоре с Сынмином, который говорил о том, что гибридные гены влияют на характер человека с вероятностью в ноль запятая ноль ноль тысячных процента.       Возможно, что-то от добермана, все-таки, в Минхо и есть.       — Нет, хен, — смеется вяло. — Можешь не дыбить холку, — в трубке фыркают. Джисон тускнеет, потому что думает, как бы правильнее выразить мысли, и обнимает свободной рукой подушку. — Не знаю, мне просто было… грустно? Одиноко?.. Я весь день провалялся в постели и смотрел аниме — прям залпом, интересное такое, — а ночью лежал и… как-то все…       Он снова шмыгает носом и снова трет глаза. Рука вжимает телефон в ухо так отчаянно, что давит кожу, но Джисон жмурится, рвано выдыхает, потому что комок тоски стоит прям посреди грудной клетки и давит, давит, давит.       — Я хотел, — он всхлипывает, — написать тебе днем, спросить, как у тебя дела, но потом думал, что ты занят, и нахуй я буду тебя дергать, ты поехал отдыхать и…       — Хани, — Минхо сглатывает и дрожаще выдыхает. Джисон жмурится еще крепче, зарываясь носом в подушку. — Ты можешь написать мне в любое время дня и ночи, ты же знаешь.       — Я знаю, хен, знаю, я правда знаю, я просто, — Джисон задыхается. Ему неловко — совсем чуть-чуть — что он пускает сопли в подушку как пятиклассница от неразделенной любви, но Минхо на том конце провода сам дышит глубоко и неспокойно, и Джисона выкручивает еще сильнее, подтягивая колени к груди. — Я так скучаю, оказывается, прикинь? Я даже не думал, что буду скучать, а сейчас ты п-позвонил, и я так сильно скучаю, хен, мне так тебя не хватает, и это так, блять, глупо…       — Это не глупо, — у Минхо голос трясется, и все, чего Джисону сейчас хочется, это услышать его без ебучих телефонных искажений, а рядом, на ухо, желательно вместе с ударами его сердца, потому что его собственное пытается проломить грудь. Минхо дышит в трубку слишком шумно, и Джисон весь обращается в слух, только бы впитать это дыхание поглубже, чтобы потом, когда они закончат разговаривать, засыпать под это воспоминание — как Минхо дышит. — Это не глупо, потому что я тоже скучаю, Хани, безумно скучаю. Я-я так, блять, соскучился по тебе, по твоему хвосту неуемному, — Джисон смеется, и Минхо тоже смеется, и оба понимают, что доберман на грани слез. — Я хотел тебе позвонить семь раз, Джисон. Семь ебаных раз.       Джисона бьют под дых. Сильно.       — Почему не позвонил?       В трубку всхлипывают. Голос — хриплый, как будто связки заржавели.       — Не знаю. Думал, что это глупо…       Джисон смеется, зажмуриваясь, и смаргивает все, что накопилось в глазах. Все течет через переносицу на подушку, а Джисон смеется, закрывая глаза ладонью и обнажая десны.       — Мы такие долбоебы, Минхо, Господи, — шмыгает сопливо, громко, и Минхо тоже смеется и шмыгает, и для Джисона сейчас это лучший звук на свете, потому что он понимает, что он не один. — Такие придурки, конченые — всего-то взять и позвонить…       — Как видишь, — Минхо хмыкает — слезно, — я не выдержал.       — И слава Богу, да. Спасибо, что не выдержал.       Какое-то время они молчат. Шмыгают носами, глотают скопившиеся в носоглотке сопли, дышат и молчат. И Джисону этого сейчас, с одной стороны, недостаточно, потому что на душе кошки выскребли все, что могли, и дерут ему когтями по ребрам, а с другой — хотя бы так Минхо тут. Рядом. С ним.       Он тоже скучает.       — Когда ты возвращаешься? — сипит Джисон, и плакать хочется уже не так сильно. Кажется, пик эмоций прошел, и он может наконец-то вытереть лицо без рисков снова намокнуть.       В трубке прочищают горло, чтобы смочь говорить.       — В пятницу.       — А сегодня что?       — Понедельник.       — То есть, — Джисон вздыхает, перекладываясь удобнее на другой бок, снова сворачиваясь в комок и заворачивая себя поглубже в постель. — Еще четыре дня.       — Да. Четыре. Но вообще…       — Нет! — Джисон рявкает и хмурится в пустоту. — Не вздумай! Хен, клянусь, если ты поменяешь билеты и приедешь раньше — я тебе въебу, честное слово, не вздумай, блять.       — Почему?       — Потому что это клиника, ебанутый. Четыре дня, Минхо. Мы что, не сможем четыре дня прожить?       — Ну…       — Минхо, нет, — Джисон заворачивается плотнее и кладет телефон на подушку — прямо под ухо. — До пятницы я тебя на порог не пущу, понял? Ты останешься в Кимпхо со своей семьей, будешь гладить СунДунДо — чмокни их, кстати, за меня, — погуляешь с друзьями, купишь мне какую-нибудь ненужную сувенирную хуйню — что там у вас есть, не знаю, брелок мне блядский привези, — и вернешься в Сеул в пятницу по билетам, ты понял?       Минхо смеется — устало, но смеется, и голос у него какой-то довольный.       Он шепчет:       — Понял я, понял. Вернусь в пятницу. Будешь меня ждать?       — На хуй иди с такими вопросами.       — А я думал, что ты скучаешь по мне.       — Минхо, на хуй. Ты знаешь, где это? Тебе подсказать?       — В твоих штанах?       — Придурок, — Джисон смеется, наполовину выпутываясь из одеяла, и вытирает рукой сопливый нос. — Лучше расскажи, что там в Кимпхо. Что делал?       И Минхо рассказывает. Десять минут рассказывает, как его встретил отец на вокзале, и что он отвез его домой на машине, а потом поехал на работу. Как мама затрепала его за щеки и оставила смачный помадный поцелуй на его лбу и не сказала об этом, и он так вышел на улицу встречать своих школьных друзей, которые тоже вернулись на отдых между семестрами. Еще десять минут рассказывает, как выросли коты, и что он очень недоволен тем, как родители раскормили Суни, потому что он пожилой и ему лишний вес грозит нагрузкой на сердце. Рассказывает, как сходил на рыбалку, сходил с друзьями и их знакомыми в бар, где была акция один плюс один после полуночи, и потом они шли пешком до родного района, потому что сели телефоны и не смогли вызвать такси.       Минхо рассказывает, наверное, минут сорок какие-то неважные мелочи, вспоминает кучу ненужных подробностей, и Джисон слушает все это, улыбаясь до сведенных щек, и не хочет, чтобы тот переставал говорить.       Потом он спрашивает у Джисона, чем он занимался эти три дня, но у самого Джисона из событий — поход в супермаркет и четыре сезона аниме, небольшим плюсом — поздравления от родителей с закрытой сессией и новость о том, что его двоюродная сестра, которую он последний раз видел лет тринадцать назад, родила.       Потом они молчат минуты две, и это почему-то не кажется глупым и нелепым.       Джисон слушает, как Минхо дышит, зевает и ворочается в постели. Смотрит на время.       — Почти пять утра, — он сам зевает, широко, с усталым наслаждением, и косится на шторы, где сквозь узкую щелку виднеется посветлевшее ультрамариновое небо. — Давай спать?       — Давай, — вздох в трубке. — Мне вставать через пару часов.       — Зачем так рано?       — Обещал маме съездить с ней на кладбище. Бабушку навестить.       — Ох, — Джисон вздыхает и сглатывает, снова беря телефон в руку и прижимая к уху. Не такого ответа он ожидал. — Мне жаль, родной.       Родной.       Обращение срывается с губ само, так легко и мягко прыгая по комнате, что в итоге растекается посветлевшим рассветным воздухом. Джисон не чувствует неловкости — ему спокойно. А Минхо не дышит.       — Джисон?       — Да?       Теперь Джисон задерживает дыхание.       — Я тебя…       — Нет! — он взвизгивает и жмурится, резко сжимаясь в комок, прижимает ладонь ко лбу и морщится. — Нет, Минхо, нет! Не сейчас! Пожалуйста, не сейчас! Я не усну!       — А когда?       — Когда вернешься, — Джисон сглатывает и расслабляет тело. Получается плохо — пульс избивает его изнутри даже в ногах, и они подрагивают в такт. Он пытается сглотнуть — но пересохшее горло смочить нечем. Но просит: — Пожалуйста, давай ты скажешь это, когда вернешься в Сеул. Ко мне. Не говори мне это по телефону, когда я даже посмотреть на тебя не могу.       Минхо забавно хмыкает.       — Можем включить видеозвонок.       — Блять, ты понял, что я имею в виду.       — Ладно-ладно, хорошо, не шипи, — Минхо смеется и замолкает резко. — Джисон?       — Да?       — Люблю.       — Пошел ты на хуй!       Минхо смеется в трубку громко, заливисто, так довольно и счастливо, пока Джисон в истерике бьет ногами, бьется головой о подушку, жмурится и шипит бессвязным матом, выдавая такие эпитеты, что в жизни бы сам не придумал. Минхо, судя по всему, уже все равно, что он может разбудить родителей в доме, и смеется в счастливой истерике, и, судя по шуршанию в трубке, его тоже бесоебит в кровати, и Джисон не понимает, кто из них больший придурок.       — Ты мудак, мудак, мудак конченый! Ты гнида, Минхо! Бляденыш! Господи, какая же ты тварь!       — И ты меня любишь!       — Блять, да! То есть нет! Блять, просто завались хотя бы на минуту, пожалуйста! Ахуеть, какой ты, сука, невыносимый!..       — Джисон?       — Нет, Минхо, — Джисон натурально задыхается. Он кое-как успокаивает буйные конечности и лежит на спине, вспотевший, с такой тонной адреналина в башке, что ему кажется, что он вот-вот польется из ушей. Дышит жадно, много, футболка задралась ему до пупка, и ему так жарко, что он скидывает одеяло на пол. Выдыхает. — Только попробуй. Я сейчас брошу трубку.       — У меня есть твой номер.       — Я не возьму.       — Возьмешь.       — Не возьму!       — Ладно, не кричи, не возьмешь так не возьмешь. Я хотел сказать, что спать пора.       — Ты издеваешься надо мной? — Джисон со стоном перекатывается на бок. — Я как спать буду?       — Не знаю. Попробуй лечь и глаза закрыть.       — Пошел н-       — Сам иди на хуй, родной. А сейчас подыши. Давай вместе: вдох — вы-ы-ыдох. Вдо-о-ох — вы-ы-ыдох…       — Минхо?       — А?       — Какой бы конченой мразью ты ни был, я тебя люблю, — Джисон признается в этом легко и быстро — и Минхо, и самому себе, — и слышит, как в трубке замерла тишина. И пользуется моментом. — Я жду тебя в Сеуле в пятницу. Запомни: в пятницу. Не раньше. Не в четверг в двадцать три пятьдесят девять, а в пятницу. Я жду тебя, чтобы вломить тебе с вертухи, потому что ты бесишь меня до дрожи в ногах. И только попробуй не приехать. Только попробуй забрать слова назад, не сказать мне это и сделать вид, что ничего н…       — Джисон.       Джисон прикусывает губу. Сильно.       И прежде, чем он успевает спросить которое «да?» за эту ночь, слышит, сжимаясь всем сердцем:       — Я твой, — Минхо говорит тихо, почти шепотом, и от этого слова закупоривают Джисону дыхательные пути. — Твой — и все. Я ничего не возьму назад, ни одного своего слова. Я сох по тебе весь семестр, смущался каждого твоего взгляда и жеста, и это было здорово. Но сейчас все иначе. Сейчас я правда понимаю, что люблю. Я тебя люблю, Сони, и я скажу это столько раз, сколько потребуется, чтобы ты это понял.       Джисон жмется лицом в подушку, стискивает ткань пальцами и трясется. От чего точно — непонятно; то ли от счастья, то ли от тоски, выворачивающей его легкие, что все, что ему сейчас доступно — это одна ебаная мягкая игрушка в виде свиньи, которую приходится вдавливать себе в сердце, потому что там, у груди, до невообразимого пусто, а Минхо в ебаном Кимпхо, и все такое блядское, блядское, блядское, но Джисон так счастлив, что мамочки.       — Я очень тебя жду, слышишь? — он выдыхает в трубку, покрепче смыкая веки и пальцами сжимая мягкий плюшевый бок. — Очень жду, Минхо. Я жду тебя весь, родной, пожалуйста, помни, что я здесь, и ты приедешь ко мне в пятницу.       В трубке вздыхают с дрожью.       — Я помню, милый. Каждую секунду помню. Я только этим и выживаю.       — Пожалуйста, — Джисон хихикает. — Пожалуйста, давай не будем опять реветь. Это пиздец. Нельзя так.       — Не будем.       — Два взрослых пацана, еб твою мать, ведем себя как подростки.       — А не похуй ли?       — Да похуй, в принципе, да. Все равно никто не узнает.       Они смеются синхронно.       — Ладно, жопа вертлявая, — Джисон улыбается прозвищу и слабо елозит ногами. — Давай спать. Надо поспать хотя бы немного.       — Хорошо. Напишешь завтра?       — Сегодня.       — Отстань. На вопрос ответь.       — Напишу, куда денусь. Ближе к обеду, когда ты проснешься.       — Я сам тебе могу написать ближе к обеду.       — Как хочешь. Я напишу.       — Ну и пиши.       — Ну и ладно.       — Хорошо.       — Ладно.       — Минхо. Давай не будем сейчас вот этой херней заниматься.       — Какой?       — «Бросай первый», «нет, ты первый», «нет, ты»…       — Хорошо. Я сбрасываю.       И ведь реально сбрасывает, Джисон даже не успевает ахуеть.       Он смотрит на телефон, который слишком ярко светит в глаза, что приходится щуриться, и Минхо ему присылает дурацкий стикер с котом. Джисон фыркает, пишет в ответ «уебище», следом закидывает наобум энное количество сердечек и блокирует телефон. С кряхтением подбирает с пола сброшенное одеяло, елозит по сбившейся простыни, снова берет телефон, читает «долбоеб ❣️», обнимает подушку и утыкается в нее лицом.       Спать он сегодня не сможет.

***

      Когда Джисон просыпается в пятницу, он нервничает с того самого момента, как открывает глаза, и жизнь его лучше не становится, потому что, как оказалось, Минхо прибывает на вокзал не утром, не днем и даже не вечером. А в одиннадцать ночи. А это уже почти суббота. И получается, что Минхо его немножечко наебал.       Потому что Джисону предстоит нервничать еще тринадцать часов.       День проходит смято. Он завтракает яичницей и кофе, смотрит несколько серий аниме, убирается в комнате, созванивается с Феликсом — тот тоже сегодня возвращается в Сеул, но Джисон мягко намекнул, что у него сегодня важные планы, и встретиться он не сможет, — и нервничает, нервничает, нервничает.       Минхо шлет ему фотки. Вот собранный чемодан, вот он на смазанных кадрах по очереди целует всех трех котов в носы (Дуни недоволен), вот он едет в машине до вокзала, вот он едет, вот пьет газировку, вот его ноги в носках и книжка на коленях.       Джисон смотрит каждую фотку и смотрит на время, не понимая, хочет ли он его замедлить или, наоборот, убыстрить.       Когда он топчется на вокзале — Господи, идиот, приехал на сорок минут раньше, нахуй так делать? — то его мозг выкручивает гормоны на максимум, и он потеет ладонями, пылает лицом и бьется сердцем.       Вдруг все будет не так.       Вдруг ему все показалось       Вдруг приедет не тот Минхо.       Вдруг та магия ночи пропадет, и Джисон посмотрит на него — и скажет: ок, привет.       Но Минхо идет к нему с чемоданом, со спортивной сумкой на плече, и его лицо, как обычно, нихуя собой не выражает. А глаза бешено блестят, и уши торчком.       Джисон чувствует, как собственный хвост ебошит его по ляжкам.       — Ну, привет, — Минхо усмехается, ставит чемодан в вертикальное положение и скидывает на него сумку. Смотрит в глаза — такой красивый (он всегда был таким, блять, красивым?), и расставляет руки в стороны. — Как дела, сопливое чмо?       Джисон шепчет:       — Да пошел ты, Господи.       И падает к нему в объятия.       Они едут в машине на задних сидениях, и Минхо — немножко смущаясь, — вешает Джисону на ремень брелок с выгравированным толстым шрифтом «Кимпхо». Джисон крутит его пальцами, а потом — гладит чужие пальцы, переплетая их и сжимая ладони.       Когда они доезжают до общаги, то сразу идут в комнату Минхо и Чана, и оба, скинув кроссовки, валятся на узкую кровать, лицом к друг другу. И лежат — молча.       Джисон прикрывает глаза. Время за полночь. Он устал.       — Родной, — тихо зовет Минхо, и Джисон вопросительно мыкает, когда его щеку мягко оглаживает большим пальцем. — Все хорошо?       — Очень, — Джисон выдыхает и придвигается ближе, вплотную, не размыкая век, просовывает колено вперед — пытается на ощупь пропихнуть его между бедер Минхо, чтобы прижаться совсем близко, — и утыкается носом ему в шею. — Ты приехал. Все очень хорошо.       Джисон комкает в пальцах футболку у него на спине и елозит руками. Гладит, щупает, трогает — и не может натрогаться, потому что непривычно. Он так привык за эти четыре блядских дня к ощущению наволочки в пальцах, что не может поверить — его руки трогают Минхо. Живого, настоящего, близкого.       Минхо закапывается ладонью ему в волосы, нащупывает висячие светлые уши — оглаживает их пальцами невесомо, — и жмет ближе к себе. Дышит прямо в ухо, и это даже близко не стоит с тем звуком, который Джисон впитывал по телефону ночью.       Казалось бы — надо многое обсудить, поговорить, они долго не виделись, и столько слов было сказано тогда, в ночь с понедельника на вторник, и их бы сейчас сказать снова, но тишина такая уютная, хрупкая и родная, что не хочется ее нарушать.       Хочется лежать, прижавшись тесно-тесно на узкой кровати в сеульской общаге, лениво вилять хвостом, дышать в шею и чувствовать — наконец-то — его пульс собственной щекой на шее.       Джисон вспоминает, что в начале семестра, примерно полгода назад, встретил в коридоре добермана, который показался ему холодным и жутким типом. Вспоминает, как капал на мозги Сынмину, как Чан отчитал его и поставил на место, как этот самый доберман таскал ему кофе на протяжении двух недель и смотрел холодно. Как Джисон не понимал этого человека от и до, не понимал его поведения, его поступков.       Он и сейчас Минхо не всегда понимает.       Но теперь-то он знает, что Минхо — ромашка. Минхо — нежная уютная ромашка с преданным влюбленным взглядом, с большим и теплым сердцем, куда вместится вся планета, сам Джисон и еще пара котят впридачу. Джисон знает, что Минхо — стеснительный и неуверенный в себе доберман с поведенческой манерой внушать людям дискомфорт своим взглядом, молчаливостью и отстраненностью, но все это — от его стеснительности и боязни не понравиться.       Джисон знает, что Минхо полезет за ним в самую вонючую канаву, в самое адское пекло и в самый уебищный сортир, преодолеет страхи, сомнения, а потом, когда сделает это, будет сам трястись от пережитого ужаса, и тогда Джисон сам, переживший ужас и панику, сядет его успокаивать, гладить по голове и шептать в самое ухо дрожащим шепотом, что все хорошо, все позади и вообще, родной, ты умничка, ты справился так замечательно, ты невероятный.       И Джисон сам будет становиться лучше и лучше. Чтобы Минхо не приходилось, чтобы у него не было надобности ломаться и перешагивать через страхи. Чтобы не было поводов для возникновения этих страхов.       Джисон будет лучше.       Джисон себе обещает.