Доберман, Кимпхо и айс-американо

      Джисон знает, что ко всему в жизни можно привыкнуть.       К новому окружению, новой комнате, новым обязанностям. К новой прическе, штанам и телефону. К брелку на ремне, к другим ключам.       Ко всему.       К чувствам — тоже.       Привыкаешь, это же вопрос времени — к грусти, радости, неуверенности и раздражению. Привыкаешь чувствовать себя неловко и помято, привыкаешь к тому, что мозг работает на одной и той же волне.       Вообще ко всему привыкаешь.       Джисон привык к Минхо. Привык к его сопению на ухо, к его педантичной порядочности в быту, к тому, что сначала — покормить котов в Кимпхо, а потом — поцелуй в щеку.       Дело привычки. Всего-то.       Минхо тоже привык. Привык ругаться на раскиданные футболки, привык со вздохом шкрябать губкой по темному ободку чашки, привык мухортиться, когда собирает пальцами светлые шерстинки с дивана, потому что кто-то, блять, не умеет вычесывать свой ебучий хвост.       Два года же прошло. Еще бы не привыкнуть.       Минхо больше не учится. Джисон смотрит на него — повзрослевшего, занятого, какие-то там природоохранные проекты мутит, жесть — и думает: вау, этот серьезный дядька — мой мужик.       Потом уже, когда Минхо вылезает из своего псевдо-взрослого амплуа и сопливо ноет ему на ухо о том, что в магазине не было его любимого рамена, а он пиздец как хочет рамена, Джисон мученически выгибает брови и со вздохом такой:       — Ты долбоеб? Ящик открой.       И — вау, ахуеть! — в ящике рамен. Который Джисон статично закупает в магазине вне зависимости от того, есть он в списке или нет.       Джисон еще учится. У него диплом на носу, выгорание, заебы по всем фронтам; даже айс-американо не спасает. Потому что от количества дел и стресса хочется утопиться. В слезах. Или поту. Зависит от времени суток.       Джисон всегда был чувствительным к нагрузкам.       Правда, есть особые нагрузки, которые его не утомляют. Наоборот — помогают расслабиться хоть ненадолго. Хотя бы на чуть-чуть.       Ладно. Не чуть-чуть. Сильно помогают.       Минхо сжимает его тоже сильно — до скрипа зубов и побелевших костяшек. Сжимает весь — руками, собой, сердцем, и Джисон крошится изнутри, чувствуя, как по сухожилиям течет что-то горячее, что-то жгучее.       Что-то такое, что чувствуется только тогда, когда он в Минхо.       Он в Минхо весь — членом, душой и мыслями. Пальцами — у него в волосах. Губами — у него в шее.       Он толкается, и толкается, и толкается, и Минхо его сжимает, сжимает, сжимает, будто не хочет выпускать.       Будто там — внутри Минхо — Джисону и место.       Минхо воет — тихо, сквозь накрепко сжатые зубы, — прогибается в спине, и Джисон никогда об этом не скажет вслух, но ему до дрожи нравится, когда Минхо в экстазе прижимает уши и хрустит позвоночником, чтобы выгнуться еще сильнее, чтобы принять еще больше.       Хотя куда — больше?       Он принимает все.       На кухне темно — свет течет из коридора маленькой съемной однушки, — и Минхо, в общем-то, зашел на кухню за водой, чтобы притарабанить стакан на прикроватную тумбочку, которая стоит у дивана-раскладушки, потому что стипендия у Джисона — нихера с горбиком, а зарплата у Минхо — ну такая, начинающая. Не разгуляешься сильно на что-то более серьезное, чем однушка с раскладным диваном, который складывается только к приходу гостей. А Джисон — он вечно иссыхает посреди ночи, просыпается, неуклюже стаскивает себя с постели и идет на водопой, сшибая плечом одни и те же углы.       Минхо в какой-то момент это надоело, и он сам озаботился тем, чтобы вода всегда была поблизости.       Минхо судорожно хватается за край столешницы — влажные пальцы скользят по пластику, и он шкрябает ими невпопад, хоть как-нибудь, хоть что-нибудь, но каждый толчок срывает их с места. И его крышу — тоже.       Минхо пришел за водой и не смог уйти. Потому что Джисон устал. Джисону нужна любовь.       Джисон голодный. Он не знал, что может быть в принципе таким голодным — до физического удовлетворения, до тактильности, до сорванных выдохов на ухо. Джисон понятия не имел, что ему так сильно, так жутко будет хотеться Минхо, и дело не только в разрядке после тяжелого дня или что-то вроде «эй, помоги мне сбросить напряжение».       Просто Минхо жмет уши, скулит что-то матерное, цепляется за его ладонь, запрокидывает голову и жмурится, демонстрируя острую линию кадыка. Он сцепляет зубы, шипит, ноет как раненый, и Джисон знает, что это не от боли.       Они трахались час назад.       Но он заходит за ним на кухню, чтобы слямзить перед сном пару чипсин из открытой пачки (Минхо в таких случаях бьет его по рукам и смотрит укоризненно, потому что Джисон уже почистил зубы), и стоит он — в домашней огромной футболке, шортах каких-то старых, может, еще со школы, потому что на них пятна вообще неизвестного происхождения — стоит к нему спиной, показывает свою мощную гордую спину, лопатки прорисовывающиеся, ноги, затылок, уши торчком, руки — и все.       И Джисон подходит.       Подходит, чтобы чмокнуть в плечо в приступе собачьей нежности, забыв о чипсах, и хвост уставше молотит его по ногам. Подходит, чтобы обнять покрепче, уткнуться носом ему в загривок, вжаться и спрятаться, прижав уши, потому что он устал, у него был дурацкий день, его все достало и ничего не хочется.       Джисон очень выгорает. Ему нужно тепло.       И Минхо может дать ему это тепло.       Минхо отставляет фильтр и не глядя заносит руку назад. Буднично и нежно чешет его за мягким пушистым ухом, пока другой рукой дотягивается до губки и вытирает пролившуюся воду, пока его вжимают сильнее с каждой секундой, и просто стоит. Молча.       Когда Джисон выдыхает ему в шею — протяжно, через нос, — и вдыхает так глубоко, как только может, мягко обхватывает чужую ладонь у себя на животе и гладит кончиками пальцев.       И стоит. Ждет.       Джисону нужна минута тишины или около того, чтобы понять, что он не готов сейчас разжать руки и пойти в кровать. Что он не готов закончить этот день вот так — со стаканом воды на тумбочке, со странными и тяжелыми мыслями в голове, с которыми он будет еще час ворочаться и перекатывать их туда-обратно тупо потому, что они не выгоняются ни медитациями, ни матами, ни сраными тик-токами.       Джисону нужна минута и еще несколько секунд, чтобы с задушенным выдохом, зажмурившись, будто просит прощения, придвинуться еще плотнее и попросить. Не словами — телом. Сжатыми пальцами у Минхо на животе. Напряженно-опущенным хвостом. Горячим дыханием ему в загривок.       Минхо не просит извинений. Никогда не просит. Просто дает то, что нужно. Так буднично, так обыденно, будто это самая естественная вещь в мире — давать Джисону. Тепло. Любовь. Себя.       Они никогда не придерживались ролей и правил. Еще в начале, когда они только притирались друг к другу, были разговоры, были вопросы, были бабочки в животе и нервозность первых открытий. Джисон это хорошо помнит.       Помнит их первую ночь — нелепую, странную, когда Чан невовремя зашел в комнату, и Джисон испуганно жал уши, таращил глаза и прикрывал хуй одеялом. Чан так громко орал матом по ту сторону двери, пока Минхо смеялся — истерично и довольно, гандон развеселый, — пока Джисон панически соображал, куда ему бежать и где прятаться, чтобы никогда не попадаться Чану на глаза.       Чан остыл — конечно, Чан остыл — и сам смущенно просил прощения. И попросил хотя бы предупреждать. У него есть студия, ему есть где перекантоваться.       И это воспоминание до сих пор щекочет Джисону загривок. Тепло так, со смешком.       Тогда — да. Тогда они пробовали по кусочкам, по чуть-чуть, каждый раз переживая какое-то экзистенциальное перерождение. Тогда, два года назад, после возвращения из Кимпхо (Джисону хочется поставить памятник этому городу, потому что хер его знает, как бы все обернулось, не уедь тогда Минхо на каникулы и не останься Джисон разлагаться от тоски в своей общажной кровати с ноутбуком), они были сопливо-романтичными, ревели друг другу какие-то розовые нежности, гладили друг друга по щекам и слали друг друга на хуй просто для того, чтобы хоть чуть-чуть заземлиться и не улететь гелиевыми шариками куда-то в стратосферу.       Это было тогда.       Сейчас Джисон жмется сзади, и им не нужно утопать в эйфории, потому что все привычно, знакомо и по-родному. Минхо прижимается буднично, изучено, и Джисон изучено — тоже — скользит пальцами ему по животу, подныривая под резинку домашних шорт, и так же буднично обхватывает его еще слегка влажный после душа член рукой.       Минхо выдыхает, прикрывая глаза, и Джисон дышит с каждой секундой все тяжелее и глубже, давяще, проводя рукой по мягкому члену. Под ладонью — пульсация приливающей крови, мягкость и нежность кожи, и он сильнее обхватывает его поперек рукой, пальцами сжимает бок, топчется, чтобы прижаться еще ближе, хотя ближе некуда — он весь вжат в Минхо.       А Минхо вжат в столешницу.       Минхо откидывает голову назад и расслабляется телом. Уши напряженно замерли в ожидании чего-то еще, и что-то еще наступает очень быстро, потому что Джисон нетерпеливый, когда дело принимает такие обороты.       Он гладит быстрее, член в его ладони пульсирует и каменеет, и он вжимается пахом в мягкие ягодицы, толкаясь и не отстраняясь. Минхо сглатывает, откидывает голову ему на плечо — Джисон смотрит, как дрожат его ресницы и — Господи помилуй — вечно торчком стоящие уши медленно жмутся к затылку.       Джисон кончается как человек, когда Минхо так делает.       Он отстраняет бедра через спор с самим собой и только на секунду — и то лишь для того, чтобы разжать объятия, обсосать мизинец и нырнуть рукой со спины, стиснуть ягодицу ладонью и протолкнуться внутрь фалангой.       Это всего лишь мизинец, но Минхо сжимает его в себе, и Джисон скулит, утыкаясь ему в загривок носом. Потому что очень хочется спрятаться в Минхо. Целиком.       Прелюдии короткие — Джисон очень нетерпеливый и напряженный — и когда он возится с собственными пижамными штанами в уютную клетку — флисовыми, подаренными самим Минхо, — тот снова топорщит уши и смотрит через плечо недовольно, и Джисон едва ли не хнычет, хлюпает расстроенно, но послушно плетется в комнату. Возвращается сразу же, скуксившийся, но послушный как щенок, и несет в руках смазку.       Минхо довольно щурится, отрывисто притягивает его к себе за макушку, чмокает в лоб и разворачивается. Самостоятельно приспуская шорты ровно под ягодицы.       Джисон толкается внутрь так, будто хочет утрамбоваться в чужом теле, и Минхо воет сквозь зубы, жмет уши и скользкими пальцами хватается за столешницу. Внутри него — тепло и так мягко, так обволакивающе, и Минхо сжимает его так сильно, что Джисону выкручивает легкие, выталкивая воздух рваными порциями тому в шею. Звуки Минхо — отдельная тема, и если бы Джисон услышал это где-то со стороны, через стенку, он бы испугался, потому что из Минхо сыпется шипение, мат, вой, скулеж, хриплый рык и хныканье вперемешку. Но ей-богу, когда все это с ним — это лучший звук на свете.       Когда Джисон кусает его в плечо, Минхо скалится, и Джисон готов кончить почти сразу же, потому что Минхо — это эстетика баленсиаги. Дорогая. Люксовая.       В его руках.       У Джисона нет любимой позиции — он одинаково любит и сверху, и снизу, — но когда ты осознаешь, что буквально дерешь в зад произведение искусства, вжимая его в столешницу — это особый вид удовольствия. Знать, что ты трахаешь саму эстетику — это эйфория, и она могла бы быть извращенной и грязной, пошлой и стандартно-медийной, как порнуха на бразерсе, если бы не то, как его сердце затапливало переполняющее тепло.       Джисон хочет драть Минхо в зад не потому что «я ебу добермана и это пунктик из списка жизненных достижений», а потому что это Минхо. Его родной Минхо, который дает ему долбить себя как портовую шлюху, вколачивая в дээспэшную кухню с такой силой, что тазовая кость со стуком встречается с углом столешницы.       Джисон прикрывает ее рукой и скалится от глубины удовольствия и боли в костяшках пальцев.       Ненадолго. Потому что Минхо — на грани понимания, что он и где он — накрывает его ладонь дрожащими пальцами. Снова травмируя свое же тело.       И Джисону хочется разреветься, потому что сердце стучит по ребрам и орет о том, как оно блядски сильно любит этого ебучего придурка.       Он выкручивает его запястье и заводит за спину, прижимая сильно к пояснице, рывком отодвигает дрожащие бедра Минхо подальше — тот теряет точку опоры и падает лицом на столешницу, и Джисон едва успевает подставить руку, чтобы поймать его рельефную скулу. Он не сбивается с ритма, вколачивает так сильно, что Минхо возит туда-сюда вместе с джисоновой рукой по столу, и Джисон чувствует теплую вязкую слюну на пальцах, потому что Минхо устал сжимать челюсти и лежит обессиленный, как тряпичная кукла, и дает трахать себя до искр перед глазами.       Джисон знает, что он долго не продержится, но Минхо много и не нужно.       Он засовывает два пальца ему в рот и нажимает на язык подушечками — Минхо дергается и сипит, и доберманьи уши дергаются в попытке заостриться треугольниками, тут же прижимаясь обратно, и Джисон вцепляется в одно из них зубами, поскуливая низко и хрипло.       Ебаное творение скульптора.       Трахать Минхо — это что-то запредельное. Быть выебанным Минхо — какая-то невероятная выигранная лотерея. И Джисон выиграл ее час назад. А сейчас получает бинго и значок из симсов «счастье всей жизни достигнуто».       Когда Джисон кончает, он буквально ложится на Минхо сверху и едва держит половину своего веса Божьей помощью и капельку — силой воли, которой после оргазма остается в теле чуть больше, чем нихуя. Но у Минхо подкашиваются колени, и он весь размазан физически и морально, еще не кончивший и не способный буквально ни на одну из жизнеобеспечивающих функций, поэтому Джисон, не отстраняясь, криво хватается дрожащей в судороге рукой за край столешницы, аккуратно вынимает мокрые пальцы изо рта, укладывает лицо Минхо и надрачивает ему так быстро, как может. Минхо скулит и пытается куда-то спрятаться, но Джисон давит его весом и любовью, целуя в выпирающий на шее позвонок и не позволяя уйти от разрядки, отчетливо и без сожалений осознавая, что кухню придется оттирать ему и сегодня же, потому что Минхо сожрет его, если увидит засохшую кончу на глянцевом фасаде.       Минхо кончает с замершим в горле хрипом, выгибаясь в пояснице, и секундная эйфория даже позволяет ему приподняться на руках и закатить глаза, но потом он снова шмякается щекой на стол, благо, что с маленького расстояния, потому что у Джисона нет третьей руки, чтобы ловить стекающие капли, держаться самому и оберегать острую доберманью скулу от удара.       Они дышат и приходят в себя. Джисон сухо сглатывает, Минхо хрипло кашляет, и его приходится поднимать трясущимися ватными руками, вести в ванную, кое-как отмывать из душа и контролировать, чтобы он не уебался плечом о косяк в коридоре, как обычно это делает Джисон в поисках воды.       Воду он приносит сам, падая на диван к медленно дышащему Минхо, и тот с кошачьей ленивостью принимает из рук стакан, пьет медленно, так же медленно ставит его на тумбочку и вяло заворачивается в одеяло. Джисону очень хочется залезть к нему и понежиться, но на кухне — засыхающая сперма, и Минхо ведь правда его сожрет с потрохами, если он ничего с этим не сделает. Поэтому он кое-как собирает свое тело в вертикальное положение, чувствуя себя конструктором для трехлеток, пирамидкой такой покачивающейся из кубиков, и топает на кухню. Отмывает глянцевый фасад, выключает свет в коридоре и шоркает обратно в постель, чтобы прижаться со спины к этой сраной цитадели счастья и спокойствия и уснуть без единой связной мысли в голове.       Утром Минхо находит на полу пятна засохшей кончи и сжирает поджавшего уши и хвост Джисона.