Охота на лисицу

      По-осеннему пасмурный июньский день клонился к вечеру. В открытое окно влетал шум голосов и автомобилей.       Дела, конечно, ещё оставались. Сложно было вспомнить время, когда их не оставалось. И всё же предчувствие окончания рабочего дня брало своё, и всё остальное казалось уже несущественным. Всё, что надо было сделать непременно сегодня, было сделано, браться за что-то новое уже не хотелось, и Евгений Петрович лениво перелистывал страницы последнего дела, прикидывая комбинацию, но не более. На сегодня оставалось только одно: обещал сходить с Генрихом в синематограф после работы, это грело после дня, наполненного не слишком приятным общением… Генрих, конечно, уговорит сесть на последний ряд и будет, как обычно, хулиганить. В театрах он такого и близко себе не позволяет, но в синематографе — пожалуйста. Кажется, затем туда и ходит. Особенно любил он революционные драмы…       Коротко зазвонил телефон. Может Генрих, лёгок на помине? Периодически баловались с ним, перезваниваясь, если не было особых дел. Определённо, это он. Должно быть, отпустил последнего посетителя и ждёт. Женя поднял бакелитовую трубку и бархатно мурлыкнул:       — Слушаю.       — Дежурный. Поступил сигнал. В парке ЦДКА обнаружен труп мужчины со следами удушения. Кравцов поручил заняться этим вам. И зайдите к нему перед выездом, какие-то распоряжения он хотел передать вам лично.       В кабинете Кравцова было сумрачно, лишь от зелёной настольной лампы расплывался световой круг. Всё, что в этот круг не попадало, казалось по контрасту ещё более тёмным. Войдя, Евгений Петрович привычно щёлкнул каблуками и остановился у двери.       — Алексеев… — Кравцов, по привычке не глядя в глаза, недовольно пожевал губами, будто собирался влепить что-то неприятное, но, видно, раздумал. — Помните апрельский труп в Товарищеском переулке?       — С помадой? — уточнил Евгений. — Факт помню, мне что-то говорили. Но не вникал, им же, насколько я помню, занимались…       — Придётся вникнуть. По тому делу так никого и не нашли. Сегодня такой же труп обнаружили в парке ЦДКА. Опять собачники. Прокуратура поручила нам разобраться, заниматься этим делом будете вы. Выезжайте теперь же. Осмотрите всё хорошенько, пока следы не затоптали.       — В каком смысле «такой же»? — спросил Евгений, подавив в себе постыдное желание начать отпрашиваться, как гимназист.       — Задушен, — с плохо скрываемым раздражением проговорил Кравцов. — На шее — след губ.       — Вы полагаете, маньяк… маньячка?       — Не дожидайтесь третьего, — сухо сказал Кравцов. — И посторонних не подпускать. Слухи не нужны. Вопросов нет? Идите. И перестаньте, пожалуйста, щёлкать каблуками. Что вы как…       Вернувшись к себе в кабинет, Евгений подошёл к столу и снял трубку, преувеличенно резко набрал знакомые цифры.       — Алло, — мягко сказали в трубке. — Слушаю вас.       — Сегодня не получится, — с усилием произнёс Евгений. — Прости. Сходи без меня.       На том конце провода воцарилось молчание.       — Почему? — спросил наконец Генрих изменившимся голосом.       — Срочное дело.       — Ночевать хоть придёшь? — вздохнул Генрих.       — Надеюсь. Прости. А сейчас мне пора.       — С вас компенсация, Евгений Петрович. И будьте осторожны.       — Непременно, — фыркнул Евгений.       Накрапывал мелкий дождик, и на улице было ещё темнее и противнее, чем в помещении. Неприятно и тревожно шумели кроны старых клёнов. В парке ЦДКА неподалёку от пруда уже собралась толпа зевак.       — Потрудитесь очистить территорию от посторонних, — мрачно велел Евгений подошедшему милиционеру и аккуратно подошёл к лежащему в кустах недалеко от дорожки телу.       Темноволосый молодой мужчина лет тридцати, прилично одетый. Следов борьбы на первый взгляд как будто не видно, разве что земля на коленях и ладонях — вероятно, напали сзади. Следов волочения вокруг также не наблюдалось. На шее — уродливая странгуляционная борозда. Евгений быстро окинул взглядом траву, и тонкий шнур обнаружился здесь же, неподалёку, в шаге от трупа. Зеленоватые глаза погибшего были открыты, голова запрокинута, и на шее, куда лишний раз смотреть было неприятно, алел отпечаток губ. О неопознанном трупе, найденном весной за сараями в Товарищеском переулке, Евгений что-то мельком слышал, но видеть не видел. Говорили, тоже отпечаток… На грудь был брошен тонкий белый платок с кружевной каёмкой.       — Даже странно, — хмыкнул Евгений, обращаясь к подошедшему Соломатину. — Весь день тут лежал, а обнаружили только к вечеру. Вряд ли его среди бела дня убили. Да и по виду относительно давнишний.       — Погода отвратительная. Никто здесь особенно не ходит, вот и не нашли, — пожал плечами Соломатин, осматривая подходы к кустам.       — И всё же странно, — Евгений понизил голос до еле слышного. — Его тут явно специально оставили. Будто хотели, чтоб его нашли. И помада эта… И платок. Пруд не так далеко. Могла бы и утопить.       — Если хватило бы сил дотащить его, — пробормотал Соломатин.       — Вы знаете, что это не первый подобный случай?       — Впервые слышу.       — Ну вот, я вам говорю.       На осмотр ушли добрые час с четвертью. Ничего ясного откопать не удалось. Документов при покойном не было, зато были ключи, деньги и папиросы. Наличие денег окончательно отметало версию о грабеже, которую и до этого всерьёз не рассматривал. Лежащий на груди платок был снабжён вышитой монограммой «А.В.» и надушен. Представлялось, что убитый с неизвестной шли по дороге, затем под каким-то предлогом свернули — точное место установить не удалось. Нападение произошло сзади, предположительно путём неожиданного набрасывания шнура на шею жертвы. Затем, судя по следам, убитого сильно толкнули вперёд и навалились сверху. Борьбы почти не происходило: видно, жертва была оглушена и дезориентирована от неожиданности. Таким образом, убийце он, вероятно, доверял абсолютно. Никаких своих личных следов кроме явно нарочитых нападавшая не оставила: судя по всему, была в перчатках. Отчётливых следов от обуви также не обнаружилось. В общем, ничего существенного… Хотя случай, несомненно, странный и нетипичный.       Столпившийся народ силами милиции удалось кое-как разогнать. Осталось лишь несколько человек: парень с овчаркой, обнаруживший труп, молодая рыжеволосая дама, опознавшая в убитом жителя одного из соседних домов, но не знающая ни имени, ни точного адреса, да понятые.       Начать Евгений решил с дамы, представившейся Антониной Скворцовой.       — Как вы сейчас здесь оказались?       — Я всегда хожу через парк, — ответила дама, нервно теребя ручку зонтика. — Так короче. Увидела толпу, остановилась, смотрю — лицо знакомое. Чёрт дёрнул сказать это вслух. Попросили остаться. А я, между прочим, тороплюсь. Ничего полезного я вам всё равно не сообщу, я его не знаю.       — Где вы живёте?       — Четвёртая Мещанская, дом двадцать. Квартира семь.       Евгений записал адрес и снова поднял на неё взгляд. Показалось, что она чем-то сильно раздражена.       — Покойного часто встречали? — стараясь говорить как можно спокойнее и мягче, спросил Евгений. — И где именно?       — Да боже мой, я разве помню… — Скворцова трагично закатила глаза. — Ну, в булочной пару раз, на остановке трамвайной, на улице. Просто так, в Лаврском регулярно видела. Да и когда через парк ходила, иногда встречала его. Подумала, что живёт рядом — примелькался. В прошлом году его не видела. Недавно появился.       — Отчего обратили на него внимание?       — Внешность интересная.       — Что есть, то есть. И ни разу не говорили с ним?       — Нет, — отрезала Скворцова.       — А видели его в одиночестве?       — Когда как. Не рассматривала.       — Ну хорошо… Мы вас пригласим к себе. Нужно будет ещё уточнить некоторые детали.       — Не скажу, что я этому рада, но извольте, — она недовольно поджала ярко-алые губы. — Я могу идти?       — Благодарю за помощь. Идите.       По сырому песку дорожки поспешно и сердито зашуршали её шаги. Неумолимо темнело. Домой хотелось и самому. Соломатин всё ещё возился у трупа, спеша успеть до сумерек.       — Вышли мы часов в шесть, — говорил плечистый кучерявый парень, отведённый Евгением в сторонку. — Я всегда часов в шесть с Динкой гуляю. Обычно мы по дорожкам ходим. А тут она меня сразу в кусты потащила. Нос наморщила, с поводка так и рвётся, ошалела.       Евгений невольно поёжился, глядя на шнурованную футболку своего собеседника. И не холодно ему… Сам бы сейчас не отказался набросить на плечи плащ, а то и шинель, до того было зябко и сыро.       — А вы? Пошли за ней?       — Я её сначала держал. А потом думаю — что там такое? Она себя прежде никогда так не вела.       — Труп трогали? Переворачивали? Долго ходили вокруг? — Евгений мельком скользнул по богатырского размера ботинкам и сделал несколько пометок в записной книжке.       — Ничего не трогал, только до руки на всякий случай дотронулся, а он холодный. Я ноги в руки — и до автомата, в милицию звонить. Пока добежал, пока обратно, пока они приехали… Полчаса, должно быть, прошло.       — Ничего или никого подозрительного не видели рядом?       — Да нет, никого. Это потом уже народ набежал.       — Хорошо. Адрес оставьте, мы вас вызовем, — вздохнул Евгений.       Морось прекратилась. Евгений снял фуражку и стряхнул с неё капли.       Внезапная ссора или хладнокровное спланированное убийство? Но шнурок… Вряд ли был бы такой шнурок, если б не спланированное… Да и тот апрельский случай… Нет, конечно, ну какая ссора…       Размышления прервал надрывный собачий лай. Не успевший ещё далеко отойти парень-свидетель держал за ошейник рычащую Динку. Рядом, привставая на задние лапы, рвался с поводка и отчаянно тявкал жесткошёрстный фокстерьер.       — Динка, фу! — парню удалось стронуть овчарку с места, и он силой повлёк её за собой.       Хозяин фокстерьера — невзрачный господин средних лет, в светлом плаще и шляпе, хотел было пройти мимо, но взгляд его остановился на скоплении милиции, на копошащемся в кустах Анатолии, а затем задержался на Жене. Фокстерьер насторожился и вцепился взглядом в кусты, делая стойку.       — Что здесь произошло?       — Убийство, — коротко ответил Евгений.       Хотелось курить и домой. Ни того, ни другого было нельзя. Евгений уже приготовился вежливо, но твёрдо прервать досужие расспросы, но господин в шляпе не стал расспрашивать, а вместо этого направился прямо в кусты вместе со своей собакой.       — Туда нельзя! — запоздало опомнился Евгений, но было уже поздно.       Из кустов раздался короткий неопределённый возглас и послышался растерянный голос:       — Господи! Да это же Виктор! Сосед мой. Что же это… Товарищи, что с ним?       — Евгений Петрович, уберите постороннего! — раздражённо закричал Соломатин.       Евгений подхватил непрестанно оглядывающегося на кусты гражданина под руки, увлёк его в сторону.       — Говорите, это ваш сосед? — переспросил он, вновь доставая записную книжку.       — По коммуналке.       — Как вас зовут?       — Белкин Николай Дмитриевич.       — Адрес?       — Первый Лаврский одиннадцать, квартира четыре. Нас там четверо было, я, Виктор, и ещё один сосед с женой.       — Убитого когда последний раз видели? — Евгений вяло рассматривал Белкина, чувствуя, что от усталости, сырости и ранних сумерек глаза потихоньку закрываются, а соображать становится всё сложнее.       — Вчера видел. Мы из дома вместе вышли, с тех пор он не возвращался, по крайней мере я не слышал. Во сколько это было — затрудняюсь сказать. Но было уже совсем темно. Позже, чем сейчас.       — Он не говорил, куда шёл?       — Сказал, что на свидание.       — С кем?       — Не говорил. Мы с ним приятельствовали, но подробностей о его делах я не знаю. Во всяком случае, я не видел его с девушкой, и домой он никого не водил. Но кто-то был, судя по его словам. Как же её звали… Ася? Тося? Нет, не помню. Он довольно часто отлучался под вечер.       — А где примерно вы расстались?       — Прошёлся с ним до Самарского, заговорились о чём-то. А потом я пошёл в сторону площади Коммуны. Мне в аптеку надо было.       — Как вам показалось, он был чем-нибудь взволнован? — Евгений слегка склонил голову набок. — И не встревожило ли вас, что он до утра не вернулся? Раньше он приходил поздно?       Белкин слегка нахмурился, припоминая. Снял шляпу, помял её в руках. Под шляпой он оказался светло-русым, с заметной проседью.       — Ничего необычного я не заметил, — сказал он наконец. — Волнение если и было, то я не обратил на него внимание. Оно понятно, когда молодой человек идёт на свидание. А что задержался — так я не слежу за ним. Утром его не видел, решил, что он загулял, ну, с кем не бывает, — Белкин впервые за весь разговор усмехнулся, глаза потеплели, но тут же снова померкли. — Кто же знал, что тут такое…       — Николай Дмитриевич, вы знаете где он работал? — мягко спросил Евгений и снова осторожно взял Белкина под локоть, желая зацепить и использовать это ожившее состояние.       Белкин поднял на Евгения глаза и задумчиво прищурился.       — В Ленинке, — ответил он рассеянно, будто только что вспомнил что-то существенное, но ничего добавлять он не стал.       — Вы о чём-то вспомнили? — ещё мягче и предупредительнее спросил Евгений. — Кого-то подозреваете?       — Нет, нет, — всё так же рассеянно ответил Белкин. — Если бы я что-то вспомнил, я, конечно, сказал бы вам.       Евгений решил не давить и не форсировать, а по-хорошему допросить его позже, в тёплом и сухом кабинете или в квартире. Соломатин закончил. Становилось совсем темно. Пора было оставить дальнейшие манипуляции на милиционеров, оперуполномоченных и медиков, и идти по адресу, названному Белкиным.       Лаврский переулок в этот поздний час показался стылым, грязным и неуютным. Сыро шумели листья тополей, и даже свет окон казался Евгению колючим и чужим, а долетающая откуда-то приглушённая граммофонная музыка — неуместной. В доме одиннадцать оказалось ещё более скверно. Первым поднимаясь по тёмной скрипучей лестнице, Евгений едва не соскользнул с кривой просевшей ступеньки на руки идущим позади. Выругавшись, он продолжил свой путь, по привычке машинально держа руку на кобуре.       От квартиры, бедно обставленной и не слишком чистой, ничего хорошего не ожидал. Комната покойного, однако, шла в контраст с захламлённой прихожей и тёмным, пропахшим кошками коридором. Всё было чисто и аккуратно, всё несло на себе следы недавней жизни, и казалось, что хозяин только что вышел на минуту. Простая обстановка: кровать у стены, письменный стол у окна и ещё один, небольшой и круглый, посередине комнаты, книжные шкафы с рядами разномастных корешков. Лампа, низко висящая над столом, и ещё одна, под стеклянным колпаком — на письменном. Рядом с лампой лежала открытая книга. Чей-то гипсовый бюст, чернильница, стопка бумаг. Никаких следов спешных сборов или волнения не наблюдалось, но мнимое это спокойствие отчего-то волновало и тревожило. Евгений слегка тряхнул головой. Принимать близко к сердцу детали расследуемых дел давно уже перестал, но теперь непонятная, гнетущая тоска отчего-то лезла в душу, и хотелось отсюда скорее уйти.       — Вы не знаете, кто-нибудь заходил сюда с момента его отлучки? — спросил Евгений у Белкина.       — Не знаю. Но с чего кому-то заходить? У нас не принято заходить в отсутствие хозяина, — сказал Белкин, заглядывая через плечо Евгения, и кивком указал на Соломатина, что уже привычно и деловито начал обследование помещения. — А что будет делать этот… гражданин?       — Это криминалист, — вздохнул Евгений, посторонившись, чтобы пропустить фотографа. — Он ищет следы и предметы, которые могут оказаться важными для расследования.       — Понял, — тускло откликнулся Белкин. — Я могу идти к себе? Признаться, я очень подавлен этим… происшествием. Я знал Виктора совсем недолго, но всё же привык к нему.       — Я бы хотел ещё побеседовать с вами. Скажем, минут через сорок.       — Я к вашим услугам. Моя дверь почти напротив этой, заходите.       Управиться с комнатой удалось быстро. Обнаружить ничего сенсационного также не посчастливилось. Разве что письма, записную книжку да фотоальбом. Евгений втайне надеялся, что покойный, будучи явно натурой романтической, вёл дневник, который мог бы пролить свет на случившееся, но, увы, дневника обнаружено не было.       Согласно документам, звали убитого Келлер Виктор Геннадьевич, из Пензы, происходил из служащих, 1906 года рождения. Просматривая письма, книжку и фотоальбом, Евгений выписал к себе имена, адреса и контакты всех дам с инициалами А. В. и просто именами на А. Набралось таких немного, всего три. Следовало проверить всех.       Фотокарточки подписаны не были, но Евгений легко узнавал Виктора. Стройный, с симпатичным и открытым лицом, он почти на всех снимках был или один или с друзьями, и только на одном — под руку с девушкой. Оба они стояли на какой-то улице, опознать которую не получилось. Лицо у девушки было приятным. Чуть прищуренные смешливые глаза, светлые недлинные волосы уложены в волнистые локоны и валики. Длинный тёмный жакет поверх платья в горох. Ничего выдающегося, а всё же образ её казался неуловимо привлекательным. Представить её убийцей — хладнокровной или нет — было сложно и не хотелось, но, поймав себя на сентиментальности, Евгений отмёл её. Могла, не могла… Необходимо для начала выяснить, кто это.       Закончив с осмотром и протоколом, Евгений вышел в тёмный коридор и решительно постучал в дверь напротив. С тускло светящейся в конце коридора кухни попеременно доносились голоса оперуполномоченного Семёнова и два незнакомых — должно быть, соседские.       У Белкина отчего-то показалось уютнее, хотя обстановка была не менее аскетичной. Вишнёвые обои в противовес келлеровским, жёлтым, делали пространство камернее, а точно так же низко нависающая над столом лампа под зелёным абажуром не слепила. На лежанке у двери спал фокстерьер. Евгений успел разглядеть диван, стол, шкаф и этажерку с книгами. Хозяин сидел на стуле у окна и курил папиросу. Увидев Евгения он жестом пригласил его присаживаться на диван.       — Чем я могу ещё быть вам полезен? — спросил он.       Евгений снял фуражку и сел на краешек дивана, поборов соблазн откинуться на спинку.       — Вы говорите, что знакомы с Виктором недавно. Как и когда именно произошло знакомство?       — Познакомились в библиотеке. Кажется, в феврале. В Ленинке. Он там работал. Я как-то взял книги, выбор которых его заинтересовал, завязался разговор. Потом, когда я встречал его, мы каждый раз беседовали, с книг постепенно переходя на дела житейские. Он приезжий был, из Пензы. Как-то пожаловался, что в общежитии тесно и шумно. А у нас как раз комната только освободилась. Ну, получилось похлопотать. У нас здесь тоже не Баден-Баден, а всё же потише и посвободнее. Он ещё переводами занимался, с итальянского. Ему шум мешает. Мешал. Соседи у нас более-менее спокойные.       — А вы где работаете?       — Я-то? В Госмузпрокате, — хмыкнул Белкин. — На Садовой, недалеко здесь.       — Вы занимались музыкой? — вежливо спросил Евгений.       — Когда это было… Да, играл. И на фортепиано, и на виолончели. Давно уже не играю. С юности. Но разбираться разбираюсь. Вот, пригодилось.       — Вы холостяк?       — Как видите.       — Что вы можете сказать про гражданина Келлера? Какой образ жизни вёл? С кем водил знакомство? Говорите всё, что вспомните.       Из рассказанного Белкиным выходило, что образ жизни покойный гражданин Келлер вёл самый что ни на есть положительный. Пить не пил, девушек не водил, не шумел. Утром отбывал на работу, вечерами занимался переводами или читал. По выходным ходил в театры или ещё неизвестно куда, но никогда Белкин его пьяным или помятым не видел. Иногда вместе выходили пройтись и побеседовать. Вот и всё. Из гостей Белкин помнил только время от времени приходящих мужчин лет примерно тех же, что и Келлер, но имён их не знал. О других знакомых так же не наслышан.       — А были у него знакомые дамы с инициалами «А. В.»? — спросил Евгений.       Белкин задумался.       — Дамы-то конечно были, но кто их знает, какие у них инициалы… Лично я их не знаю.       Евгений вытащил фотокарточку, ту, на которой Келлер был снят с девушкой, и подошёл к Белкину.       — А вот это кто, не знаете?       Белкин глянул и пожал плечами.       — Нет. Я никогда не видел её.       — Может быть, вы видели его с кем-то в библиотеке? — осторожно зашёл с другого бока Евгений.       — Наверняка видел, но как запомнить? Я же не знал, что это будет важно. Я попробую, конечно, вспомнить что-то примечательное. Сейчас у меня несколько спутаны мысли, сложно сосредоточиться.       — Понимаю… — проговорил Евгений. — Что ж, спасибо вам. В ближайшее время мы вас вызовем. Придётся явиться лично. И сами, если что-то вспомните, обязательно звоните. Просите к телефону следователя Алексеева.       Евгений быстро написал номер в записной книжке, вырвал листок, вручил Белкину и откланялся. Ознакомившись с показаниями, которые дали Семёнову соседи, и по-быстрому уточнив пару деталей, Евгений с облегчением вышел на улицу. Хорошо, что возвращался не один — не так тоскливо было идти по сырой неосвещённой улице, более напоминающей о середине сентября, нежели об июне. Рядом белел светлым пиджаком Соломатин, курили и переговаривались оперативники. И даже немного радовало, что сегодня ничего существенного обнаружить не успели и круг подозреваемых так и не определили, иначе спать бы не пришлось вовсе… Антонина, безусловно, требовала проверки. Да и ту девушку с фотокарточки тоже следовало разыскать.       На свой трамвай, полупустой, Евгений сел уже в одиночестве. Глянул на часы — половина одиннадцатого. Страшно не любил он такие вечера, когда, едва закончив дела, возвращался домой чуть ли не в полночь, чтобы там рухнуть в постель, а завтра утром снова куда-то спешить. Особенно потому, что дома Генрих. Хотя, не будь Генриха, возвращаться домой в такое время было бы ещё более тошно. И всё же пропавшего вечера было жаль. Хотя бы хватило сил заскочить в круглосуточный Гастроном для Генриха, чтобы хоть чем-то его порадовать… От сырости и холода свет фонарей, отражающийся в асфальте и полированных боках автомобилей, казался режущим, пронзительным и неприятным. В груди что-то тоскливо ворочалось. Хотелось забиться куда-то в тепло и свернуться в комок. Идя от трамвайной остановки до дома, Евгений удивлялся своим чувствам. Неужто от убийства этого так пробрало? Давно уже относился к этому как к обыденности, да и гораздо хлеще картины видеть приходилось не раз… Нет, помнится, ещё до него чувствовал себя паршиво, и невзрачный этот денёк мог бы спасти только Генрих, но не судьба.       Генрих встретил уставший, но невозможно красивый и нарядный — не иначе, ждал. И волосы гладко зачесал, и надел белоснежную рубашку под халат.       — Что ж ты так поздно, в самом деле? — поцеловав сначала в запястье, а потом — в губы, спросил он и скользнул взглядом к коробке, которую держал Женя. — Что это у тебя?       — Компенсация. Ты в синематограф ходил?       — Конечно, нет, — рассеянно откликнулся Генрих, и в светлых глазах его потихоньку зажигались любопытные и шальные огоньки. — Зачем мне идти туда без вас? Но так просто вы не отделаетесь, Евгений Петрович. Хотя… — он обеими руками взял коробку и взвесил. — Я смотрю, вы заходили к Жоржу Борману, да? Или к «Бартельсу»?       — О да, ты угадал, — засмеялся Женя, чувствуя, как чёрная тоска слегка отпускает.       Генрих довольно просиял и понёс коробку на кухню.       — Что там стряслось у тебя? — спросил он, перекрикивая шум воды. — Почему так поздно?       — Убийство.       — Бог ты мой! Что-то выдающееся?       — Я бы так не сказал. А у тебя какие новости?       — К сожалению или к счастью, никаких, — ответил Генрих, возясь у примуса. — Двое приходили, а один надул и даже не предупредил. Как назло, он был записан посередине. Разобрал пару партий с Монтевидео от нечего делать. Сбегал на рынок. Без тебя не ужинал. Всё остыло, пока ты ходил, придётся греть. Между прочим, сегодня была твоя очередь.       — Мне сейчас только готовить, — вздохнул Женя и обнял его сзади, тяжело положил голову на плечо.       От Генриха пахло теплом, летом, свежей зеленью и клубникой, будто он существовал где-то параллельно с по-осеннему промозглым и холодным днём.       — Конечно, я пошутил, — ласково усмехнулся он. — Ты неизвестно до скольки задержишься, а шпинат и филей Жардиньер сами себя не приготовят. Кстати, интересно, у вас всем так задержаться пришлось, или только тебе?       — Мне поручили вести это дело. И появилось оно уже к вечеру. Прости.       — Конечно, ты же несемейный, — привычно проворчал Генрих. — Куда тебе торопиться. Можешь прямо там и ночевать, удобно. Ладно, пошли ужинать.       После ужина Генрих завёл граммофон, но под томно-густой, шипящий и потрескивающий голос Морфесси снова принялся с удовольствием вздыхать и ворчать.       — Хотел бы я снова снять дачу, да с твоим графиком это бессмысленно… Какой резон? Чтобы ты приезжал в час ночи и в шесть утра уезжал? Или приезжал только на выходные? А сидеть там до выходных одному, пусть даже и принимая там же пациентов — благодарю покорно… Да и дома, знаешь ли, удовольствие ниже среднего, — прикрыв глаза, Генрих глотнул чаю из синей чашки. — Может, тебе в отставку уйти, а? Будем с тобой вместе принимать пациентов. Я — лечить, а ты — встречать, занимать чем-нибудь ожидающих в очереди, помогать мне. Да и охранять… Мало ли сумасшедших ходит? Сегодня был ну натуральный психопат.       — Обидел тебя? — встрепенулся Женя, лежащий на диване с ногами, головой — у Генриха на коленях, и совершенно уже обессиленный.       — Да нет… Но уж ругался, ругался! В чём-то я его понимаю, но всё же нельзя так… Тут не только язву, тут и апоплексический удар можно заработать. Так вот. А брать я буду больше. На двоих хватит! Тебя как-нибудь оформлю в качестве помощника.
       — Ну ладно, прекрати, — фыркнул Женя. — Я понимаю, что с твоей точки зрения иметь меня в качестве санитара, охранника и полотёра — это здорово, но ты сам понимаешь. Прекрати. Я чертовски устал.       — Понимаю, — вздохнул Генрих и подал Жене чашку с чаем. — Поедем в выходные куда-нибудь на реку. Да и вообще я всё-таки подыщу нам что-нибудь подходящее, хоть на недельку. Может быть даже куда-нибудь на Чёрное море. Так что придётся тебе взять отпуск, моя радость.       — Мм… Хорошо, — мурлыкнул Женя. — Приласкай меня. И пойдём спать.       Генрих перевернул пластинку, поправил граммофонную иглу, пощекотал нос кисточкой от халата и принялся ласково гладить по голове, по плечам и по животу. Как и всегда, от его прикосновений усталость отступала, и оставалась лишь блаженная и бессмысленная сонливость.       — Котик мой хороший, — ворковал Генрих. — Душа моя. Отдыхай.       Женя закрыл глаза и чувствовал прикосновения прохладных и бережных пальцев Генриха к векам, к щекам, к губам, а когда он знакомым излюбленным движением скользнул от подбородка вниз по шее, внутри, вопреки сну и усталости, сладко и горячо заныло. Женя чуть приоткрыл глаза и наблюдал за ним сквозь ресницы.       Протянув руку к столу, Генрих стянул атласную голубенькую ленточку, оставшуюся от коробки с эклерами, и парой-тройкой уверенных врачебных движений обернул её Жене вокруг шеи и завязал бант.       От ненужной и неуместной, внезапно пронзившей, как молния, ассоциации аж подкинуло.       — Сними, — вздрогнув, потребовал Женя. — Пожалуйста, сними и не делай так больше.       Видно, в голосе его было что-то, заставившее Генриха немедленно и растерянно повиноваться, не расспрашивая. Сообщив напоследок, что хризантемы в саду давно уж отцвели, кончилась пластинка, и неловкость разрешилась сама собой, когда Генрих встал и отошёл за новой. И всё же, поднявшись и сев на диван, на краю зрения Женя замечал, как обеспокоенно и удивлённо стреляет на него Генрих своими сорочьими глазами.