Охота на лисицу

      На следующий день распогодилось. Непродолжительный визит осени, случившийся накануне, теперь, в ясном и нежном июне, казался сном. Утреннее солнце привычно заглядывало в окна по чётной стороне бульвара, и Генрих привычно провожал, чуть свесившись из окна кабинета и сияя не хуже солнца. Никакого летнего настроения, впрочем, не было, и ясный день ничего особенно радостного не сулил. От вчерашнего убийства всё ещё жило в душе мутное, неприятное чувство, которое не разбавили ни сваренный Генрихом кофе, ни его трогательные приставания. В дело приходилось погружаться снова, а именно сегодня предстояло много болтовни и бумажной работы.       Допрашивать Евгений не любил. Да и простой опрос без протокола оставлял, как правило, неоднозначные впечатления. Противно было видеть ложь, неприятно — волнение или испуг. Ещё больше не нравилась частенько возникающая необходимость манипулировать, хитрить, расставлять ловушки. Да и вся остальная работа утомляла. Однообразие и грязь возникающих дел давно уже набили оскомину и составляли отвратительную рутину занятия, полного, казалось бы, неожиданностей и опасности. Что там Генрих говорил в очередной раз? «Уходи в отставку»? Глупость, но иногда, изредка, в минуты слабости, этого хотелось и самому. Потом нет-нет да и появлялся проблеск, и жизнь подкидывала что-нибудь интересное и дающее возможность развернуться, проявить себя, заняться тем, что про себя называл «игрой», разгорался азарт, но затем интересное дело заканчивалось, проблеск отходил в прошлое и всё становилось по-старому. Вот и от вчерашнего дела уже ощутимо тошнило, хоть и суток не прошло, как начал им заниматься. Дело было, бесспорно, странным, но энтузиазма и интереса не вызывало.       Из всех, с кем сегодня предстояла беседа, первой пригласил Скворцову. Не может быть, чтобы она была замешана, и всё же… Отчего она так нервничала накануне? Да и инициалы подходят. И прийти на место преступления, вопреки здравому смыслу и чувству самосохранения, и даже привлечь к себе внимание какой-то фразой — такое на памяти Евгения и с обычными убийцами случалось, был даже случай, когда убийца выступал в качестве понятого, а уж если здесь имеет место душевное расстройство, мания, тогда вообще ничего удивительного. Пока никаких подозрений и улик против неё, конечно, не было, и на душевнобольную она не была похожа. Предстояло просто поговорить, уточнить какие-то детали о Келлере, и попутно постараться выведать кое-что и о ней самой.       Пока ждал её, просмотрел материалы апрельского дела, но ничего примечательного там не нашёл. Детали те же: след красной помады, брошенный на грудь платок с теми же инициалами. Труп обнаружен в одном из дворов за сараями, не то чтобы на виду, но и не слишком тщательно спрятанным. Оставлен, судя по всему, непосредственно на месте убийства. Следов обуви также не обнаружено, да ещё и никто из жителей окрестных домов ничего не видел и не слышал и убитого не опознал, будто с неба он свалился. На сей раз загадочность дела вызывала скорее отторжение. Евгений покачивался на стуле, по десятому разу просматривая бумаги, и одновременно пытался продумать ход разговора со Скворцовой, но мысли расползались. Дела об убийствах на почве мании, — а нынешнее, очевидно, было именно таким, — распутывать прежде не приходилось, и теперь собственная неопытность весьма и весьма ощущалась. Ясно было одно: всё прежде знакомое работает здесь или очень выборочно, или не работает вовсе. Взять хотя бы убийство. В доброй трети, а то и половине случаев убийца обнаруживался там же, сидящим или лежащим на месте происшествия с тем же условным топором в руке, в состоянии разной степени вменяемости. В почти всех остальных случаях вещественные доказательства с разной степенью успешности пытались скрыть. Чаще всего — плохо. А даже если и хорошо — был, как правило, приличный круг подозреваемых, из которого либо с первого-второго взгляда, либо после допроса и первичного опроса свидетелей удавалось вычислить виновника — и никакой конандойлевской романтики. И только процентов десять, а то и пять составляли сложные и интересные дела с хитрым, умным и предусмотрительным противником. Но и в них доказательства пытались скрыть, а не подбрасывали вот так по-хамски под нос. Да так, что не зацепиться. Нет, здесь мыслить приходилось иначе, но как — Евгений пока не понимал. Поставить себя на место предполагаемой преступницы не получалось. В чём мотив? Обида, мужененавистничество, месть? Эротическая подоплёка? Душевное расстройство? Обязательно ли это некая знакомая Келлера? Может и нет. Возможно, выслеживала случайных жертв — того же Келлера сманила под каким-то предлогом с дороги, да и набросила шнурок на шею. Что ж, почему нет? Возможно, притворилась проституткой. Но Келлер, по имеющимся описаниям, не похож на того, кто клюнул бы… И всё же, возможно. Или, к примеру, позвала его за помощью. Но тогда радиус поиска увеличивался до бесконечности.       Появление Скворцовой вырвало из раздумий. Каблуки её словно вбивали гвозди в и без того уставшую голову.       — В качестве кого вы меня вызвали? — спросила она, едва поздоровавшись и усевшись напротив.       — В качестве свидетеля, конечно, — Евгений прищурился было, но тут же себя одёрнул и мягко опустил взгляд. — Нам важно всё, что вы видели. В тот день и в другие дни. Любая мелочь, которая может казаться вам незначительной, важна.       — Я уже рассказала всё, что помню, — Антонина едва заметно сжала ручку сумки, но жест этот от Евгения не укрылся. — Вы хотите услышать всё это ещё раз?       — Да. Вдруг вы вспомните что-то ещё. Тем более, вы говорили, что он казался вам привлекательным. Значит, могли заметить и запомнить больше, чем другие. Прошу вас, ничего не скрывайте, даже если что-то кажется неважным или глупым. Любые ваши подозрения и наблюдения важны.       Евгению показалось, что, чем мягче он говорит, тем сильнее напрягается Скворцова.       — Я время от времени видела его, но ни один из эпизодов не врезался в память. Я ни разу не говорила с ним. Просто он примелькался, я его запомнила. Вот и всё.       — Позавчера вы видели его одного? — быстро спросил Евгений.       Он поймал себя на том, что нервно постукивает по столу кончиком карандаша, и немедленно прекратил. Нервозность Скворцовой помимо воли передавалась и ему, но ей совершенно ни к чему было об этом знать.       — Позавчера… — Скворцова, задумалась было, но тут же вскинула на Евгения раздражённый взгляд. — Я не видела его позавчера. И не могла сказать вам, что видела.       — Разве? — Евгений приподнял бровь и будто бы невзначай уточнил: — А где вы были позавчера вечером?       — Вас это не касается. У вас нет никаких оснований подозревать меня, и вы не имеете права задавать такие вопросы.       — Конечно, конечно, — он изобразил лёгкое смущение. — Я спросил это машинально.       — Я была во МХАТе, — как-то поспешно заявила Скворцова. — Если уж вам так любопытно.       — Но в этом ведь нет ничего плохого, что стоило бы скрывать. Я и сам люблю театр, — Евгений почти не покривил душой, хотя и любил его прежде всего постольку, поскольку любил Генриха. — Давно только не был — времени нет. Что за спектакль?       — «Горе от ума», — быстро сказала она и замялась, будто осеклась.       — Вы были одни?       — Да, одна. Но этого факта недостаточно, чтобы меня арестовать.       Евгений помолчал, укладывая в голове услышанное. Записной книжки не доставал, чтобы не нервировать Скворцову, но испытал сильное желание начать выводить на бумаге каракули и снова принялся теребить карандаш.       — Вы видели его когда-нибудь с женщинами?       — Может и видела, я не помню, — Скворцова сделала безразличное лицо, но тут же нахмурилась, и в глазах искрой промелькнула какая-то мысль. — Хотя постойте. Видела. Один раз с девушкой.       — Как она выглядела?       — Платье красное… В разводах. Волосы светлые, но не блондинка, и причёска обычная. Ну, завивка. И видела-то со спины, в лицо не узнаю. Да и желания не было разглядывать. Недели две-три назад это было. Больше ничего.       Евгений вытащил из папки фотокарточку, обнаруженную накануне в альбоме Келлера, и положил перед Скворцовой.       — Не она?       — Говорю же, лица не видела. Может и она. Причёска похожая, но сейчас пол-Москвы с такой ходит. По росту и фигуре как будто похожа. Но могу и ошибаться.       — А в округе вы в последнее время не замечали кого-нибудь подозрительного? Женщину? Кого-то, кто привлёк бы ваше внимание. Может быть, странного, сумасшедшего…       — Нет, ничего такого не помню.       Больше ничего добиться от неё не удалось. Скворцова ушла, оставив после себя тонкий и сладкий флёр духов и повисшую в воздухе неопределённость. Особой надежды, что она что-то прояснит, не было изначально, но теперь, после её ухода, дело стало казаться тупиковым. Евгений и сам поражался пессимизму, что охватил его практически с самого начала.       Следующим явился Белкин. В отличие от Скворцовой он был само спокойствие, только в тёмно-серых глазах затаилась печаль. Положив руки на круглый металлический набалдашник трости, а голову — на руки, он с философски-отстранённой усмешкой, не выказывая ни малейшего неудовольствия или нетерпения, повторил всё, рассказанное накануне.       — Вам знакома некая Скворцова Антонина Валентиновна? — задал Евгений дежурный вопрос. — Или среди знакомых Келлера была такая?       Белкин на секунду замер, задумался, но потом решительно покачал головой.       — Нет, не припомню. А что, у вас уже есть подозреваемые, улики?       — Я не вправе разглашать эту информацию, — мягко заметил Евгений и машинально отодвинул подальше папку с делом, в котором и было-то пока всего несколько сиротливых листков. — Это вы должны отвечать на мои вопросы. Если будет что-то, что вам нужно знать, я скажу.       Белкин понимающе усмехнулся и откинулся наконец на спинку стула.       — Да-да, простите. Слишком небезразлично это дело, да и с вами как-то забываешь, что находишься на допросе, — он кашлянул и постучал по костяному набалдашнику. — В библиотеке не были пока? Я бы первым делом проверил её. Я тамошних его знакомых не знаю, а их было много. Дела у него свои там были… Возможно, кто-то из них.       — Учтём ваше предположение, — проговорил Евгений, постукивая карандашом по столу и внутренне всё более склоняясь к версии случайного нападения.       — Знаете, я ведь тоже одно время работал в уголовном розыске, — в глазах Белкина за печальным туманом неожиданно зажглись огоньки, и он доверительно подался вперёд. — Правда, недолго и не здесь, в Киеве. Вам сколько лет?       — Пятьдесят три, — сказал Евгений после секундной запинки, во время которой проводил нехитрые вычисления. — А зачем вам…       — Сказал бы, что вы значительно моложе. Мне пятьдесят четыре. Работал там очень давно, оказался почти случайно, сразу после Гражданской, не слишком долго… Но были и интересные случаи, кое-что помню. Так что вдруг буду вам полезен…       — Я не вправе прибегать к такой помощи, — вежливо вздохнул Евгений. — По крайней мере, в официальном порядке. К слову, я сам здесь с девятнадцатого года. Почти двадцать лет.       — Я не хотел принизить ваш опыт.       — Мы отвлеклись. Скажите, гражданин Келлер был похож на человека, способного спонтанно вступить в случайную связь? Скажем, с проституткой.       — Он мне не отчитывался, — Белкин пожал плечами. — В целом не похож, но это ничего не значит. При мне никого не водил. Кажется, я уже говорил это.       — Хорошо. И всё же странно. Вы, кажется, были дружны. Но при этом вы не знаете почти ничего о его личной жизни.       — Он был довольно закрыт. И я понимаю это нежелание делиться со всеми подряд своими переживаниями. А может быть, ему не слишком везло. Он говорил что-то такое. У вас можно курить?       — Курите, — разрешил Евгений и вынул из ящика стола тяжёлую стеклянную пепельницу, которую держал специально для бесед и допросов.       Белкин достал из кармана пачку «Герцеговины» и протянул Евгению.       — Не курю. В целом вы склонны полагать, что это случайное стечение обстоятельств, и подобного исхода ничто не предвещало?       — Может быть. А может быть, и нет. Я знал его с одной стороны: как соседа, неплохого интеллигентного человека. Насколько знаю, он был из хорошей семьи. Но кто знает, что происходило в его жизни кроме этого. Людям свойственно носить маски. Хотя он не был похож на лицемера или человека, ведущего двойную жизнь. У нас были некоторые общие интересы, это делало общение с ним приятным и лёгким.       — Вы оба, как я понял, любили музыку, — заметил Евгений. — Вы говорите, в юности играли, теперь работаете в музпрокате, у него я видел несколько тематических изданий. Соседи рассказывали, вы часто вместе слушали граммофон.       — Да, верно, — усмехнулся Белкин. — Я в молодости собирался стать музыкантом, да не сложилось, Виктор тоже играл. Он был ценителем, знал толк… У меня много пластинок, я всегда звал его, если удавалось достать хорошее исполнение. Я, конечно, говорю про классику. Несколько раз были в Консерватории. В последний раз в мае, как сейчас помню — вечер, сирень цветёт, пятая симфония Чайковского… А кроме того, литература, история — всё это меня тоже интересовало. С ним всегда было, о чём поговорить. Возможно, поэтому я и не знаю никаких сплетен из его личной жизни. Но большую часть времени он проводил, конечно, на работе и где-то ещё, уж не знаю, где, с приятелями, наверное, — начав лирично и задумчиво, Белкин вдруг быстро скомкал и резюмировал: — Так что проверьте библиотеку.       — Я проверю всё, что сочту нужным, в своё время. Пока я говорю с вами. У вас есть основания думать, что убийство связано с библиотекой?       — Не могу сказать, — с некоторой прохладцей ответил Белкин и стряхнул пепел. — Скорее это нечто интуитивное. А вообще в такой обстановке мне сложно что-либо вспомнить.       — Странно для бывшего работника угро, — хмыкнул Евгений и сцепил руки в замок. — Да и сами только что говорили, будто со мной не чувствуете, что находитесь в казённом учреждении.       — Я уже пятнадцать лет как не работаю в уголовном розыске. Что касается лично вас — да. Вы располагаете к откровенному разговору. Но всё же сложно вспомнить что-то, когда это требуется срочно. Обычно воспоминания приходят сами, когда им вздумается или промелькнёт ассоциация, или хотя бы в непринуждённой беседе. Поговорить мне, признаться, особенно не с кем, теперь уж точно. А ведь я много интересного мог бы вам рассказать. Глядишь, и про Виктора что-нибудь вспомнилось бы.       Чувствуя, что Белкин готов уйти в сторону и пуститься в пространные рассуждения, Евгений вздохнул.       — Ну что ж, я вас понял. Номер мой у вас есть, звоните, если что-то вспомните. Или постойте, — Евгений черкнул несколько цифр и вырвал листок из записной книжки. — Вот ещё домашний на всякий случай. Кто знает, когда воспоминаниям будет угодно вас посетить. Зовите меня.       Белкин принял листок, подслеповато прищурившись, рассмотрел, потом аккуратно сложил вчетверо и уложил в нагрудный карман.       — Тоже в коммуналке живёте?       Евгений открыл было рот, чтобы сказать «нет», но вовремя одёрнул себя, а в следующую секунду подумал, что, собственно, в данном случае это без разницы: не пойдёт же Белкин проверять. Заминка не могла укрыться от Белкин, и Евгений рассердился на себя за это, преувеличенно сухо бросил:       — Можно и так сказать.       — Я докурю? — спросил Белкин, видимо, расценив резкость как желание немедленно завершить разговор.       — Извольте.       Ещё пару минут Белкин сидел молча, курил, хмурился каким-то своим мыслям. Незамеченное накануне, одиночество его теперь бросалось в глаза, сквозило в каждом привычно суховатом, а в глубине — отчаянно сентиментальном жесте. Стало даже немного жаль его, потерявшего единственную, по-видимому, родственную душу. Только и осталось у него, что фокстерьер. Впрочем, Евгений допускал, что, может быть, и ошибается, и есть у него и приятели, просто речь о них по понятным причинам не зашла. И всё же неуловимо чувствовалось в его фигуре что-то потерянное, будто нездешнее, оставшееся из давно позабытых, ушедших времён, о которых теперь и вспоминать-то странно, будто приснилось, будто и не было никогда. А может, и напридумывалось всё это. «Потому что сам такой,» — подумалось пополам с невесёлой усмешкой в уголке губ.       — Как пса вашего зовут? — спросил, движимый непонятным чувством, похожим на жалость.       — Пса-то? — Белкин, показалось, не сразу понял, о чём его спрашивают, и взгляд его по прежнему был устремлён куда-то сквозь стену. — Джек.       К тонким, — роза, что ли? — духам Скворцовой примешивался плотный дым «Герцеговины Флор». После того, как за Белкиным закрылась дверь, Евгений ещё немного походил по кабинету, нервно покусывая палец, отдал несколько поручений подчинённым да и поехал в библиотеку. Пока трясся на мягком троллейбусном диванчике, прижатый к окну полным гражданином с огромным букетом белых пионов, всё пытался собраться с мыслями. Почти наверняка знал, что в библиотеке ничего не найдётся. Коллег и друзей его, конечно, надо расспросить, и всё же… Случайность, это ясно, и убийца, вероятнее всего, видела Келлера в первый и последний раз. Иначе не было бы того, апрельского. И слишком расчётливо и тщательно в обоих случаях уничтожены значимые для расследования следы, даже не только уничтожены — предотвращено их появление. И наоборот, оставлены следы яркие, вызывающие и пока что совершенно ничего не дающие. Слишком — для вспышки ревности, для обиды, даже, пожалуй, для мести. Хладнокровно, продуманно. И мотив явно один — убийство как таковое. На почве психического расстройства, вероятно. Сумасшедших Евгений не любил и всю жизнь инстинктивно побаивался — чувство сродни тому, какое вызывали у него пауки. Отбрасывало от них почти физически. Так и от этого дела подсознательно тянуло отойти как можно дальше, не касаться его, даже отмыться, но пока было нельзя. В библиотеку, конечно, можно было послать подчинённых, но первое впечатление Евгений всё же привык получать самостоятельно. В открывающиеся двери врывалось пыльное московское лето, свежо пахли пионы, и хотелось к Генриху, домой, а может и правда уехать с ним куда-нибудь вместе, а не заниматься этим мутным, вызывающим тошноту убийством. Даже странно, отчего. Приходилось видеть и расследовать случаи и похлеще, гораздо более располагающие к тошноте, ан нет.       В библиотеке ещё ни о чём не знали и были несколько оглушены известием, которое принёс Евгений. Разговор с руководством ожидаемо ничего нового не дал. Не поведали интересного и коллеги. Все, как один, подтвердили, что ничего и никого подозрительного в жизни Келлера не наблюдали, ни в последнее время, ни вообще, и в день убийства тот ушёл с работы точно таким же, как и всегда.       — Даже весёлый был в тот день, — слегка растерянно говорил Арутюнян, чернявый молодой человек в красной клетчатой рубашке с закатанными рукавами. — Он вообще в хорошем настроении был в последние дни. Вы Асе уже сказали?       Евгений, не поднимая головы от записной книжки, замер.       — Нет, пока не говорил.       — Вы поаккуратней как-нибудь… Или вот что, давайте я ей первый скажу.       — Вы имеете в виду гражданку… — Евгений пощёлкал пальцами, будто припоминая.       — Волошину.       — Точно. Это которая невеста его?       — Ну как невеста… — Арутюнян замялся. — Вместе они с мая — факт. Но не слишком афишировали пока что.       — Лучше вы меня к ней просто проводите, а говорить я буду сам. Обещаю, что буду осторожен. Любила она его?       — Он парень мировой был, хоть и зануда слегка, — вздохнул Арутюнян.       — А с девушками как?       — Да знаете, всё не клеилось как-то. Только с Асей вот…       К Волошиной, сидящей в одном из залов за столом, Евгений его не подпустил, мягко остановил за плечо, попрощался и подошёл к ней один, набрасывая в уме вопросы, которые следовало задать. Взгляд скользил по красному крепдешиновому платью в белых узорах, похожих на перистые облака, по светло-русым завитым волосам, и внутри по непонятной причине сжималось и холодело. В сущности, отчего? Волошина оторвала взгляд от книги, и стало ясно, что на фото рядом с Келлером точно не она. Эти глаза были совсем другими, и смотрели они спокойно, пристально, ничуть, как будто, не удивлённо.       — Я могу поговорить с вами наедине? — спросил Евгений после того, как представился.       — Да, пройдёмте, — устало произнесла Волошина, будто беседы со следователями происходили у неё ежедневно, и изрядно утомили.       Она повела куда-то между одинаковых столов, за которыми у одинаковых зелёных ламп читали люди, тоже отчего-то показавшиеся одинаковыми. Подумалось — никогда не любил библиотеки, и, при всём уважении, мертвенная тишина их и пыль внушали тоску. Волошина привела в небольшой кабинет, все горизонтальные поверхности которого были завалены пухлыми скоросшивателями, и присела на край одного из столов, сложив ладони лодочкой между коленями. Евгений остался стоять.       — Вы знали гражданина Келлера Виктора Геннадьевича?       — Да. Знала, — сказала она, помолчав несколько секунд, и спокойно глядя Евгению в глаза.       — С сожалением вынужден вам сообщить, что вчера он был найден мёртвым.       Евгений выдержал паузу, но никакой реакции не последовало. Волошина также испытующе продолжала смотреть в глаза. Потом её взгляд скользнул куда-то вниз и в сторону, сделался задумчивым.       — Где? — спросила она наконец.       — В парке рядом с домом, — прищурился Евгений. — Вы не удивлены?       — Удивлена, — откликнулась Волошина, но больше ничего не сказала.       — Мне придётся задать вам несколько вопросов.       — Конечно, задавайте.       Добиться от неё удалось немногого. Познакомились здесь же, Келлер был влюблён, ухаживал, нравился. Дома у него Волошина не была, — не водил, стеснялся коммунальной грязи и соседей-алкоголиков, — встречались у общих знакомых и у неё, гуляли. Собирался, если сложится, съехаться, получить комнату в новом доме. О себе рассказывал немного, больше об искусстве, о литературе, о музыке, о планах на будущее. Ничего странного не замечала. Позавчера прогулялись с ним немного и расстались как обычно.       — Куда вы пошли потом?       — Гулять.       — Где именно вы гуляли и как долго? — вздохнул Евгений, чувствуя, что утомляется от однообразных односложных ответов, неуловимо похожих на ответы Скворцовой.       — Не могу припомнить… Было уже совсем темно, когда я вернулась. И где — тоже не скажу. Просто, куда глаза глядят. Думала о своём. Дошла до дома. Совсем немного доехала на троллейбусе.       — Подтвердить это, разумеется, никто не может?       — Я была одна.       — Где вы живёте?       — Верхняя Радищевская, дом семь.       Евгений еле удержался, чтобы не поднять на неё взгляд от блокнота, а продолжить деловито и холодно записывать. Адрес, если не изменяет память, совсем рядом с апрельским. Не может быть таких совпадений. Впрочем, почему нет?.. Смущало ещё что-то… Поведение. Волошина рассказывала спокойно, ровно, не показывая волнения, вежливо улыбалась и смотрела в глаза немного пытливо. Евгений ловил себя на мысли, что понял бы её и, возможно, на её месте повёл бы себя так же. Но было что-то несоответствующее, будто неправильное. Во взгляде, что ли? В неуместной улыбке?       К себе в кабинет Евгений вернулся чуть ли не с облегчением, как в безопасное звериное логово. Всё в нём казалось знакомым, понятным, и хотя подобием дома язык бы не повернулся его назвать, боже упаси, всё это сейчас успокаивало. И собственный стол, покрытый зелёным сукном, и неуютного серого цвета несгораемый шкаф рядом, и окно, выходящее на Петровку, стены с портретами, пепельница с окурком «Герцеговины» на столе, графин с водой, письменный прибор, телефон, лампа под металлическим колпаком, точно такой же пустой стол у стены справа. Из своего — только фарфоровая фигурка льва, подаренная Генрихом — зачем-то притащил её сюда, будто она способна была создать некую видимость личного пространства, гражданский костюм на вешалке — на всякий случай, да едва початая бутылка водки в несгораемом шкафу, опять же — на всякий случай. Об этой последней подумал с секундным колебанием, но отказался. От нового дела сквозило неуютом и смертью похлеще, чем от какой-нибудь разнузданной поножовщины. Подумалось — невесело — о жизни. Иной бы, пережив столько, мог бы самодовольно заявлять, что знает жизнь, ничему не удивляется и ничего хорошего от неё не ждёт. Сам же чем дальше, тем меньше эту жизнь понимал, и нет-нет да и удивлялся, чаще всего — неприятно. А хорошего в глубине души всё же ждалось. Всё казалось — стоит переждать неприятный час, день, неделю, неприятный разговор, неприятное дело, неприятный период, а там уж как-нибудь всё наладится. Страшно было, что всё это сольётся, и сама жизнь превратится в неприятный период, который можно только переждать. Учился у Генриха — видеть, замечать, создавать свой мир поверх этого, чужого. Получалось не всегда.       В задумчивости набрал несколько цифр, сам не зная, зачем.       — Слушаю вас, — сказал Генрих, когда Женя был уже готов положить трубку.       — У вас пациент? — спросил Евгений, машинально прикрывая трубку ладонью.       — Да. У тебя что-то срочное? — удивительно всё же, как бездушной технике удавалось передавать фирменные взволнованные нотки.       — Нет. Просто звоню узнать, как у вас дела.       — Всё хорошо, — голос потеплел, но лёгкой настороженности не утратил и стал глухим и скорым, как если бы Генрих тоже закрывал ладонью трубку. — Приходи скорее, я соскучился. У тебя точно всё в порядке? Ты один? Скажи просто: «да» или «нет».       Собственная фыркающая усмешка отдалась в трубке, оглушила.       — Всё хорошо, Генрих. Один. Не волнуйся. Непременно приду. Это я так. Прости, что отвлёк.       От короткого разговора стало полегче, будто ноги снова нащупали опору в болоте. Следующие пару часов посвятил повторному изучению материалов дела и мелким хлопотам по другим текущим делам, и в рутине этой, которую обычно так не любил, слегка пришёл в себя. Около половины пятого явился оперуполномоченный Максим Киреев — тридцати шести лет от роду, излишне, пожалуй, прямолинейный, порой несколько фамильярный, но умный и в целом симпатичный, притом совершенно лишённый карьеризма и предпочитающий работу полевую. С довольным видом он уселся на стул напротив и закурил. Евгений, предчувствуя важную информацию, но пока не зная, радоваться этому или нет, молча пододвинул к нему пепельницу.       — Сначала Скворцову проверил, — по привычке без предисловия начал Киреев, щуря от дыма свои серые степные глаза. — Её дома не было, я осторожно кое-что выяснил, хотя собрать удалось немного. Соседка, дай ей Партия здоровья, попалась склочная баба, а то бы я так ни с чем и ушёл. А так узнал, что чуть не каждый вечер гражданка Скворцова выряжается, по словам соседки, как фифа, и возвращается поздно ночью, а то и на следующий день. На расспросы говорит, что идёт то в театр, то в кино, то к подруге, то ещё куда, то вообще не ваше дело. Так-то. В остальном — обычная, приличная как будто даже, служит в неплохом месте, достаток… Вот, я вам тут письменно набросал.       — Загадочная дама, — протянул Евгений, принимая исписанный мелким почерком листок. — Впрочем, если бы это была она, трупы должны бы были появляться как грибы после дождя, судя по регулярности её выходов в свет. И всё же стоит проверить, что там у неё за «театр». Что у вас ещё?       — Проверил записную книжку, пока на «А». Одна отпадает сразу: некая Анна Васильевна, преподаватель в Университете, шестидесяти восьми лет. Вряд ли это она. Вторая — Анастасия Волошина, в книжке записанная просто как «А. В.» Работает в библиотеке, ничего подробнее пока не выяснил. Третья — просто Алевтина. Без «В». Аспирантка-филолог. Но здесь самое интересное: оказалось, не далее как вчера она сорвалась и внезапно уехала в Севастополь на неопределённый срок, уведомив об этом соседей и знакомых лишь в самый последний момент. Откуда именно она знает Келлера — пока не могу сказать. Никто его не припомнил. Может быть, деловое знакомство. Но этот внезапный отъезд…       — Конечно, нужно искать не только по признаку инициалов, — проговорил Евгений. — Они могут вообще не иметь к делу никакого отношения, и даже скорее всего не имеют. Плохо то, что пока у нас ничего существенного больше нет. Зато хватает безумных каких-то совпадений, слишком глупых, чтобы о чём-то свидетельствовать. Нет, здесь вряд ли кто-то из знакомых. Хотя с приятелями его надо будет ещё побеседовать.       — Думаете? — поднял бровь Киреев. — А Севастополь?       — Севастополь, безусловно, проверьте. Её надо разыскать. Только осторожно. В остальном — продолжайте работать по намеченному плану. Даже у душевнобольного должен быть мотив, пусть и нездоровый. Пока я его не вижу ни в одном случае. Нужно искать. И работать над версией случайного нападения. Схожий случай произошёл далеко, так что ареал работы маньяка, — а в том, что это маньяк, я практически уверен, — пока не вырисовывается. А ведь может выстрелить ещё раз. Вряд ли в ближайшее время, теперь она наверняка затаится. Но может. И это не нравится мне больше всего. Насчёт того апрельского трупа так и не нашли ничего? Вы говорили с теми, кто по нему работал?       — Ничего нет, глухо.       — Я тоже пока не пришёл ни к какому выводу. Но его обязательно нужно идентифицировать. Должна быть связь между ним и Келлером, пусть даже формальная, пусть внешняя, хотя бы случайное совпадение, но должно быть, а ещё лучше, если какие-то общие связи, общие занятия или интересы, общие места… По какой причине выбрали именно его?.. — Евгений не договорил и нахмурился, взял папку с делом по апрельскому убийству. — Постойте-ка…       Протокол осмотра был составлен из рук вон плохо. Вынув его из папки и положив рядом такой же, пестрящий торопливыми размашистыми буквами, составленный накануне собственноручно, пробежал глазами сперва один, затем другой, и нахмурился ещё сильнее.       — Телосложение стройное у обоих. Рост Келлера — метр семьдесят восемь, апрельского инкогнито — метр семьдесят четыре. Оба шатены. Радужка зелёная. Что ещё… Возраст примерно одинаковый. Апрельский моложе, вероятно, но это не точно. Особых примет нет. По фотографиям сходство не особенно прослеживается, разве что общими пропорциями лица, но всё же нельзя исключать версию…       — Под такое описание может кто угодно подойти, вот хотя бы и вы, разве что вы старше, — несколько развязно хмыкнул Киреев. — Это вполне может быть совпадением. Чтобы говорить о закономерности, нужно хотя бы три случая.       — Бросьте ерунду говорить, — нервно передёрнул плечами Евгений. — Хотите третий случай? Кстати, не исключаю, что он уже давно есть, просто мы можем о нём не знать. Вот что. Выясните-ка обстоятельства знакомства всех, кого уже проверили, с Келлером. Это может быть важно. Насколько естественно эти обстоятельства выглядят? Нет ли некоторой навязчивости со стороны объектов, или может быть, каких-нибудь странных стечений обстоятельств? Глупо, конечно, искать по инициалам. Остальными знакомыми тоже следует заняться. Родственников уже уведомили. Может быть, от них получится что-то узнать. Если у вас всё, то можете быть свободны.       — Так точно, пока всё, — Киреев перешёл на более официальный тон. — Сообщу вам, когда что-то узнаю.       Остаток дня прошёл в хлопотах. Выйдя на душную вечернюю Петровку, Евгений даже пошатывался от усталости. В голове всю дорогу до дома прокручивал беседу с Кравцовым, морщился от неприятного осадка. Выслушав отчёт о проделанной работе и полученных результатах, начальство пришло к выводу, что замешана, без сомнения, Волошина, и её надо брать. В ультимативной форме были затребованы доказательства, добыть которые надлежало в кратчайший срок. Смятённых возражений Евгения Кравцов не слушал, только милостиво разрешил копать ещё и под Скворцову, потому как тоже подозрительна.       Дома с гитарой залёг на диване, задумчиво перебирал струны. Под плавный, мягко текущий их говор думалось хоть немного легче. Генрих копошился у книжного шкафа, раскладывал в аккуратные стопочки альбомы с рисунками, сортируя их по одному ему ведомому признаку.       В конце концов, что они уцепились так за эти инициалы? Что-то в них не нравилось. В сотый раз уже думалось, что подставляться подобным образом — в высшей степени глупо. Какой бы ни была мотивация. Не случайность, конечно нет. Да и полноценной уликой назвать его сложно. А что, если это вообще не инициалы? Что, если это какое-нибудь тайное общество? А зачем убивают… Ну, скажем, каких-нибудь отступников. И отпечаток помады — аллюзия на поцелуй Иуды, только наоборот. Подумав об этом, Женя фыркнул. Что только не лезет в голову… Нет, бред. И без того хватит уже психоза с тайными обществами. Да и совпадение во внешности отметать нельзя, хоть это действительно может оказаться всего лишь совпадением. Даже будь это месть за кого-то с инициалами «А.В.», вряд ли было бы два столь похожих случая. Мстили бы кому-то одному, скорее всего. Нет, налицо психическое нездоровье…       — Смотри-ка, — подал голос Генрих, выдернув из раздумий, и издалека показал один из набросков.       — Что там? — прищурился Женя.       Генрих поднялся и подошёл, неся с собой стопку разномастных бумаг, присел рядом, на краешек. На верхнем рисунке — Женя в гамаке с книгой. Остальные — ему под стать. Женя и самовар, Женя удит рыбу, Женя в ворохе простыней, хитро щурящий глаза, Женя за столом на веранде, с гитарой. Разбавляли всё это великолепие миленькие пейзажи и зарисовки карандашом и акварелью: туман над рекой, букеты цветов, розовый закат, полевая дорога, бидон с молоком, живописная сосна у забора, кот, греющийся на солнце и прочая и прочая.       — Позапрошлый?       — Да. Что скажешь?       — Весьма мило, — Женя прикрыл глаза и усмехнулся. — В прошлом году ты рисовал меньше, а жаль.       — Настроения не было, знаешь ли, — фыркнул Генрих. — Послушай. Я тут подумал ещё раз. Чёрт с ней, с твоей службой. Раньше же как-то всё успевали. Давай я всё-таки поищу дачу. Будем приезжать хоть пару раз в неделю, хоть на ночь. Эти пыль и духота совсем утомили меня, да и тебе будет полезно.       — Мне совершенно некогда сейчас разъезжать по дачам. Я и до дома-то иной раз с трудом дохожу, — вздохнул Женя.       — Упрямый, — Генрих досадливо нахмурился и сжал за колено. — Тебе постоянно некогда проводить со мной время, а лето проходит.       — Лето только началось, — мурлыкнул Женя и накрыл его руку. — Успеем ещё. А насчёт «постоянно некогда» — это наглое враньё. Вечером, ночью и в выходные я, как правило, в полном твоём распоряжении.       — Ну прости, прости.       Генрихова рука ползла вверх и мешала думать. Впрочем, Женя был отчасти ей благодарен.       — Давай сходим на «Горе от ума», — он лениво приоткрыл один глаз и вопросительно глянул на Генриха. — Что-то вдруг захотелось, хоть и не люблю его.       — Куда, милый? — рассеянно спросил Генрих, выписывая пальцами круги. — Оно нигде не идёт в этом сезоне, ожидается в следующем, сразу и в Малом, и во МХАТе… В Малом, между прочим, будет оформлять Лансере, если верить слухам. Непременно хочу это видеть. А пока можем сходить, например, на «Ревизора». Хотя, если честно…       — Точно нигде не идёт? — встрепенулся Женя. — Ты ничего не путаешь?       — Точно, — тихо засмеялся Генрих. — Я, конечно, теряю голову, когда вижу тебя, но не настолько. Может быть, и идёт в каком-нибудь клубе для рабочих калошной фабрики. Но туда ты вряд ли захочешь.       Он отложил рисунки на кружевную скатерку, поднырнул под гриф гитары и лёг рядом, еле-еле устроившись на краю, обхватил руками.       — Сыграй «Креольчика», — попросил он, проведя по шее прохладным кончиком носа.       Женя коротко и мягко прихватил Генриха губами за столь же прохладную мочку уха и начал — сходу, без вступления. Всё равно — нежно, как дыхание, разбежались, рассыпались под пальцами струны. Помнится, сам подбирал на слух, укладывая под свой голос. А ведь всю жизнь, с войны ещё, считал Вертинского неимоверной пошлятиной, и в памяти не отпечаталось тогда ничего, кроме вызывающих смех оборотов про сиреневый трупик и облысевшую горжеточку. Тот факт, что он был знаком ещё до революции, а значит — в той жизни, был единственным, что в нём нравилось. Генрих же Вертинского жаловал. Имея лишь пару его пластинок, раздобытых через знакомых, он мог крутить их по десять раз подряд и совершенно игнорировал просьбы Жени прекратить его терроризировать. Помнилось и то, как всё изменилось, и эпизод тот отпечатался в памяти много прочнее. В тот день, а точнее, ночь, Жене случилось непозволительно задержаться на службе. Открывал своими ключами, чтобы не разбудить Генриха, но Генрих не спал. Из гостиной доносились громкие, незнакомые звуки граммофона. Ласковые. Именно это слово пришло тогда на ум первым. Голос, конечно, сразу узнал, но раздражения, как прежде, он не вызвал. Не разуваясь, на цыпочках Женя прокрался к двери в гостиную и заглянул. В сумрачном свете торшера Генрих полулежал на диване спиной к двери, привалившись к валику, переливался синим халат, мягко тикали напольные часы. От трогательности открывшейся картины защемило сердце. На словах «как бледен ваш Пьеро» Генрих тяжело, по-звериному вздохнул всем телом, и Женя поплыл. Обнять Генриха хотелось тогда нестерпимо, но страшно было напугать его. Постояв ещё немного, столь же неслышно вернулся в прихожую и погромче хлопнул дверью, чтобы Генрих знал, что Женя дома. К Вертинскому с тех пор относился теплее, а новые эти пластинки, которые Генриху, как оказалось, привезли из Берлина, даже полюбил. В самом деле, если сравнивать с советской эстрадой, вызывающей лишь плохо объяснимую смертную тоску, это было нечто совсем иное. Разве что Утёсов ещё нравился, но под гитару Утёсова петь не хотелось.       Генрих снова тяжело вздыхал, прятал лицо у Жени на плече, мешал. Ещё плыл в воздухе последний аккорд — полез целоваться, ненавязчиво, но упорно оттесняя гитару.       — Я смотрю, ты настроен решительно, — фыркнул Женя, обнимая его за спину.       — Эклеров вы мне сегодня не принесли, а сладенького хочется, — посетовал Генрих.       — Вы пошляк, Генрих Карлович.       — А вы — невоспитанный солдафон, — весело зашептал Генрих, просунув руку Жене под поясницу. — Мне придётся вами заняться.       — За такое оскорбление я вызову вас на дуэль.       — Не стоит, господин штабс-капитан, я вами и без того сражён наповал.       Запрокинул голову, полуприкрыв веки, перевёл взгляд на лепнину, обрамляющую потолок, розеточкой закругляющуюся вокруг лампы. Генрих медленно целовал в шею. Про дело думать не хотелось, и уж не вспомнить было, о чём размышлял каких-то десять минут назад. Генрих на секунду оторвался и, мягко отняв гитару, нетерпеливо переложил её на пол. Струны жалобно тренькнули. Потихоньку начало отпускать напряжение. Подушечки пальцев снова вспоминали, как чувствовать, когда проводил ими у Генриха за ухом, и Генрихово пошлейшее «мой мальчик» возвращало силы. В открытое окно доносилось радио, работающее у соседей, приглушённый голос вещал что-то неразборчивое. Парусом раздувалась тюлевая занавеска. Генрих с нажимом погладил по голове и стал расстёгивать рубашку, одной рукой уперевшись в диванный валик. От запястья пахло духами с оттенком липового цвета. Голос затих, и секундная тишина взорвалась бравурным маршем.       — Закрой, пожалуйста, окно, — не выдержал Женя.       — Боишься, что услышат?       — Нет. Не хочу слушать их.       Захлопнув окно, Генрих постоял немного на фоне бархатного неба.       — С другой стороны, когда у них так орёт радио, они точно не слышат, что происходит у нас.       — Думаешь, они не догадываются?       — Предпочитаю вообще об этом не думать, — легкомысленно заявил Генрих. — Всё равно я не могу ничего с этим поделать.       Он вернулся обратно и хотел было снова занять стратегическую позицию на диване, когда из прихожей сухо затрещал телефонный звонок. Генрих вышел, но через полминуты озабоченно заглянул в комнату.       — Там тебя. Попросили Евгения Петровича Алексеева, по поводу убийства, но чьего – не расслышал. Очень плохо слышно.       Путаясь в галифе и недовольно шипя, Женя поднялся и поплёлся в коридор.       — Это Белкин, — в трубке забубнил далёкий, незнакомый, приглушённый и высокий голос. — Вы сказали звонить, если что-то вспомню.       — Что вы вспомнили? — спросил Евгений, чувствуя, как загривок снова деревенеет, будто на плечи возвращается гора.       Генрих по своей дурной неистребимой привычке стоял рядом, обеспокоенно вслушивался. Женя напрасно отмахивался рукой, призывая отойти.       — Я был совершенно оглушён. Из головы вылетело важное. Виктор очень странно вёл себя незадолго до. Но не прямо накануне, а недели за две, может быть, полторы. Потому я и забыл. Казалось, он чем-то взволнован.       — В чём это проявлялось?       — Послушайте… Я говорю сейчас из таксофона. Это не совсем удобно, — голос стал ещё тише и глуше. — Здесь люди ждут. Я не ручаюсь за конфиденциальность, да и в целом… Если можно, я бы хотел поговорить с вами лично.       — Хорошо, приходите завтра к пяти вечера, — согласился Евгений и повесил трубку, в задумчивости прислонился к стене, покусывая палец.       — Кто это был? — недовольно спросил Генрих.       — Свидетель по делу.       — Ты в уме? Зачем ты даёшь свой номер? Ладно бы ещё сослуживцы. Получается, тебе теперь и ночью могут позвонить?       — Получается, так. Люди разные. Кто-то нервный, кто-то забывчивый, кто-то боится. А бывают и непредвиденные обстоятельства. Так что иногда полезно быть на связи круглосуточно, — вздохнул Женя. — И потом, мне не нужно сейчас никуда ехать. Чего ты сердишься?       — И на том спасибо, что сейчас не нужно.       — Ты тоже по ночам ездил к пациентам. И звонят тебе не в пример чаще, — заметил Женя. — Так что молчи.       — После моих поездок меня не нужно приводить в чувство. И ты всегда знаешь, где я, с кем, и когда вернусь. И вернусь ли вообще. Чего я не могу сказать о тебе.       — Я не прошу приводить меня в чувство. А если я бываю не настолько мягок после общения с уголовниками и созерцания трупов, как бы тебе хотелось — что ж, прости, — огрызнулся Женя.       — Нет, это невыносимо… Всё, решено. Снимаю дачу и увожу тебя, — отрезал Генрих и скрылся в комнате.       Идти за ним из принципа не хотелось, и Женя ушёл на кухню. Взгляд, как на спасение от мыслей, наткнулся на грязную посуду.       Не прошло и минуты, как появился Генрих.       — Сердишься? — осторожно спросил он.       — С чего ты взял?       — Гремишь.       Женя не ответил, но вымытую тарелку на стол поставил осторожнее. Нервы Генриха, хоть они и набили оскомину, можно было понять. За последний год поводов волноваться у Генриха хватало.       — Вы всё-таки пришли за сладеньким? — усмехнулся Женя, глянул через плечо.       — Вы угадали. Я его так и не получил из-за ваших дурацких звонков.