Охота на лисицу

      Волны с шорохом набегали на берег и отползали обратно, оставляя на обкатанных камнях белую кромку пены. Мерно и спокойно. Одинаково сегодня и вчера, и завтра будет так же. Сколько дней уже? Казалось, что месяц. Если напрячь мысль, вспомнить число и день и посчитать, выходило, что всего неделю. Каждый день был похож на предыдущий, но это не огорчало. Было всё равно. Целыми днями Женя лежал на боку лицом к морю, так, чтобы, протянув руку, можно было достать краешек волн, забегающих дальше всего. Или брать сияющие от солнца и воды гладкие, тяжёлые зеленовато-бирюзовые камешки и держать в руке. Иногда садился и смотрел туда же, за горизонт, что тонул в голубоватом мареве. Скалы, обнимающие залив по бокам, успокаивали, будто защищали и прятали. Сзади, шагах в двух, сидел Генрих.       Сначала, в первые дни, он сидел неотлучно. Пытался разговорить, потом, поняв безуспешность этой затеи, просто молчал и тоже смотрел за горизонт, не решаясь взять за руку. Потом решил, что мешает, отсел чуть поодаль, и там шуршал карандашом в альбомчике, читал какой-то фантастический роман, то и дело откладывая его и ложась на спину, глядя в небо. Всего этого Женя не видел, но по долетающим звукам давно научился различать. Потом, день, кажется, на четвёртый, Генрих, так и не уговорив Женю составить ему компанию, отпросился ненадолго погулять. Женю он тайно поручил какому-то отдыхающему гражданину, что целыми днями играл в шахматы с приятелем и с пляжа, кажется, уходил только на ночь. Тайна раскрылась сразу после ухода Генриха, когда гражданин подсел к Жене и предложил сыграть, а получив отказ, принялся расспрашивать. Генрих сболтнул что-то про службу в МУРе и про опасное задержание, но Женя не сердился на него, а на расспросы ответил общими словами и пожатием плеч. После этого его оставили в покое. Не хватило надолго и Генриха. После получасового отсутствия он вернулся и снова занял свой пост рядом с Женей.       Генриха было жаль. Он никогда прежде не был на море. Конечно, ему было интересно искупаться, облазить горы, выбраться в степь, но без Жени он не хотел даже надолго заходить в воду. А с собой Женя поделать ничего не мог. Хотелось просто лежать — и ничего больше. Шум волн успокаивал, и тогда пустота, царящая внутри, как будто немного наполнялась.       — Жень, может окунёшься? — неизменно предлагал Генрих каждый день. — От морской воды ушиб быстрее пройдёт. И вообще тебе полезно.       Шевелиться лишний раз не хотелось. Мокнуть — тем более. Даже отдыхающие, кажется, привыкли к его меланхоличной фигуре, дни за днями просиживающей или пролёживающей на берегу. Плавать не мог бы, даже если захотел — рука прошла не до конца. Жаль было только Генриха.       — Морем пахнет? — спрашивал Женя, глядя в далёкую голубую дымку и подставляя лицо тёплому ветерку.       — Пахнет, — горестно говорил Генрих. — Солёной водой, водорослями, йодом.       Он подставлял Жене прямо под нос тонкое, почти не загоревшее запястье.       — Духи мои чувствуешь?       — Слабо.       Ответом был новый горестный вздох, и Генрих уползал обратно за спину, читать книгу. Тоскливо было, будто мучил его нарочно. Женя и сам рад был бы встать и куда-нибудь пойти, но не хотелось ничего, более того — казалось странным. Будто прозрачным, но непробиваемым стеклом оказался отрезан от жизни, а желания и даже крошечные импульсы исчезли. Хотелось захотеть. Не получалось.       Жили с ним в маленьком белом домике с черепичной крышей, где снимали две комнаты. Окна выходили во дворик с несколькими невысокими деревцами, а дальше — виноградники, такие же белые домики и черепичные крыши, зелёные горы, скалы, склоны, размытые потоками воды, убегающие в горы тропинки. По ночам надрывались цикады. Генрих не закрывал окно, и под их песни и шум далёкого прибоя засыпать было почти легко. На чёрном южном небе густо мерцали звёзды. Здесь их было куда больше, чем в Москве. Генрих тепло прижимался к спине и тихонько дышал в затылок, гладил по волосам. Это было приятно.       Иногда Женя оставался дома и днём, и спал большую часть дня. Тогда Генрих уходил по делам и возвращался с кувшинами домашнего вина, которое разбавлял для Жени водой в пропорции чуть ли не один к одному. Вина не хотелось, но Женя послушно пил. Это было лучше просто местной воды. Опьянения не чувствовал, но внутренняя пустота переставала давить. Вечера просиживали с Генрихом под пение цикад на террасе за кувшином вина, иногда и слова не сказав за весь вечер. Приносил Генрих и кульки тёмно-фиолетовых, трескающихся от спелости винных ягод, похожих внутри на звёздное небо, и худых долговязых петухов, из которых варил на примусе бульон. Ничего не хотелось, Женя мог сутками не есть, и Генрих почти насильно заставлял, то уговаривая, то угрожая, что и сам в таком случае объявит голодовку.       Сам он, кажется, не отдыхал вовсе. Женя предвидел это и не хотел этого, но Генрих уговорил поехать, не дожидаясь времён, когда «станет получше». Сам он считал, что получше здесь, в Коктебеле, станет скорее, чем в Москве. И правда, лежать, пусть и с пустотой в душе, на берегу, на гладких разноцветных камешках под шум моря было приятнее, чем лежать с той же пустотой дома в Москве. А тем более — в больнице.       В больнице, впрочем, лежать довелось недолго. В первый день, как пришёл в себя — едва обратно не угробили бесконечными визитами и процедурами. Тише всех себя вёл Генрих, всё ещё бледный и испуганный, но по-врачебному собранный и деловой. Коротко, сжимая холодную Женину руку в своей горячей, он поведал только о том, как едва не сошёл с ума, когда Жени не было вот уже часов пять вместо обещанного одного, и, промаявшись, всё-таки решился позвонить в угро. Как объяснял им, куда и к кому пошел Женя и почему. Как убеждал, что нет, не ошибка. Как в конце концов сам приехал на Петровку и напросился присутствовать, а потом, едва не падая в обморок, ждал на улице, потому что заходить строго-настрого запретили. Когда услышал выстрелы — чуть не умер. Но теперь всё будет хорошо, теперь будет лучше и лучше. И ушиб пройдёт, ерунда, а не ушиб. И голова не так уж пострадала. Отравление уже проходит. А сердцем займётся Генрих, когда заберёт наконец Женю домой. Об остальном молчал, хотя явно понял — по взгляду, должно быть. Только всё гладил по руке и повторял: «Всё пройдёт. Всё пройдёт». Сам он, казалось, ещё не отошёл от увиденного.       Приходил Кравцов. С порога стал выговаривать за процессуальные нарушения, расписывал возможные последствия, едва не доведя до повторного приступа. Боль, снова разливавшаяся в груди, видимо, отразилась и на лице, потому что Кравцов вдруг засуетился испуганно, торопливо поблагодарил за содействие в расследовании и побежал за врачом.       На второй день приходила Волошина, долго сидела на стуле рядом с постелью, нервно теребила Женину руку, а потом вдруг тихо заплакала. Почти без чувств Женя выслушал её благодарности, рассказ о прошлом и о теперешнем горе, о Келлере, о том, что, должно быть, заколдована. Мягко пожал её руку, попробовал утешить. Сказал, как говорил приходивший перед ней Генрих — «Теперь всё будет хорошо». Попытался улыбнуться краешком губ. Сам этого «хорошо» не чувствовал, но относительно Волошиной не лукавил. Не было, впрочем, и плохо. Было никак, и Женя слабо представлял, что когда-то встанет, будет жить дальше и даже чем-то заниматься. Больно не было, была лишь безмерная, опустошающая усталость.       Разговор о том, что дальше, Генрих завёл, как только добился перевода Жени домой. Жестоко, немилосердно глядя в глаза и удерживая за руку, хотя лежащий в груде подушек Женя не собирался и не мог никуда бежать, Генрих потребовал ухода со службы.       — Ты говорил, что если я очень попрошу и у меня будет причина, ты уйдёшь.              — Такого, конечно, больше никогда не повторится… — слабо проговорил Женя.       — Нет! Мне всё равно. Хочешь знать, что я чувствую? — спросил Генрих, отчаянно сверкая несчастными глазами. — Представь, что меня не стало. Меня. Так же, как я рискую остаться один каждый раз, когда тебя куда-то несёт. Каково тебе будет? Приходить в пустую квартиру, где всё напоминает обо мне, лежать одному в нашей постели. И знать, что я не вернусь больше никогда.       Женя закрыл глаза и почувствовал, что воздуха снова не хватает. Всполошённые «Женя! Женя, прости!» Генриха и его возня помогали слабо, полегче стало только от принесённых им сердечных капель.       — Прости меня, дурака, — повторял Генрих, держа Женину руку в ладонях и не скрывая слёз в глазах. — Я в сердцах сказал, не подумал, что несу. Нашёл момент! Но я не переживу ещё одного такого раза. Я не шучу, я действительно не переживу.       — Не волнуйся, — шёпотом сказал Женя, когда дышать стало полегче. — Я же не спорю с тобой. Я уйду.       Тут Генрих испугался. Замер, затих, внимательно и удивлённо вглядываясь Жене в лицо, даже начал рефлекторно прощупывать пульс. Такой лёгкой победы он явно не ожидал и готовился к долгой и упорной осаде. Теперь он выглядел растерянным, будто хотел вышибить незапертую дверь и влетел в помещение с разбегу.       — Ты главное поправляйся сперва, — осторожно сказал он. — А там мы всё обсудим, придумаем что-нибудь. Пока начальству не говори, тебе нельзя нервничать. Сейчас тебе в любом случае положен отпуск, не думай ни о чём. В Крым с тобой поедем, я уже решил. Тебе полезно будет. И я давно хотел.       — Может лучше когда выздоровею совсем? — вяло спросил Женя, не вполне уверенный, что этот момент когда-то наступит. — Сейчас от меня толку нет. Я могу только лежать.       — Полежишь там. Ничего, — Генрих погладил по одеялу. — Я всё устрою. Я сделаю хорошо. Ты там скорее выздоровеешь, чем здесь. Спасибо тебе, что согласился уйти в отставку. Спасибо, что понимаешь меня. У меня никого нет, кроме тебя. Я так боялся…       Он вдруг растрогался, отвернулся и торопливо полез за платком. Женя, не имея сил ни сочувствовать, ни утешать, закрыл глаза. От принятого решения не было ни горячо, ни холодно. А то, что обещал Генриху, ощущалось именно как принятое решение, хоть и было принято без раздумий и без чувств.       — Разве что, если выздоровею, я возьму себе ещё год. Последний. Решения не переменю, но всё же не хочу уходить на такой ноте. Обещаю, что не буду лезть вообще никуда. Позволишь мне?       Генрих поднял заплаканные глаза.       — Если тебе это нужно… Как скажешь. Я понимаю.       В Москве пролежал неделю. Лучше не становилось, но не становилось и хуже. В феноменальные сроки Генрих с кем-то договорился, что-то организовал и просто и безыскусно в один из вечеров объявил Жене, что поезд завтра. В прежние времена, быть может, рассердился бы на такую самодеятельность, но теперь так было даже легче. Теперь хотелось отдать всё в руки Генриху, и пусть делает, что хочет — ему виднее, он, в конце концов, врач, и переживаний у него не меньше Жениного. Если бы не он с его хлопотами, Женя не вставая лежал бы в Москве, и может быть и правда становилось бы только хуже. А так даже принял вялое участие в сборах и самостоятельно доехал с Генрихом до вокзала на метро, отказавшись от такси. Всю дорогу лежал в выкупленном Генрихом купе лицом к стене. Поезда не любил и прежде, всё хотел скорее сойти, почувствовать под ногами землю. Теперь и подавно чувствовал себя как в невесомости. Сменяющийся за окном пейзаж волновал мало. Генрих не теребил, притих и читал книгу, только изредка, не спрашивая, давал чай или лекарство, иногда присаживался рядом и молча гладил.       Того, что приблизительно так же пройдёт всё путешествие, Генрих, наверное, не предполагал, хотя Женя и предупредил его. Тем не менее, он самоотверженно ухаживал за Женей и ни словом не попрекнул.       Как-то, приблизительно в середине второй недели, Женя проснулся после долгого дневного сна. Лежал, свернувшись калачиком, по привычке не думая ни о чём и глядя в окно, когда понял, что что-то неуловимо изменилось.       На душе стало светлее. Не светло в полной мере, но словно в кромешной темноте, как в сумерках, начали проступать очертания предметов, а в пустоте ноги начали нащупывать какую-то опору. Некоторое время Женя лежал, не шевелясь, пытаясь вчувствоваться в это новое, забытое уже ощущение. Погода за окном была солнечная и ясная, дело шло к вечеру, но было ещё светло. Тёплый ветер шелестел листьями акаций и смоковниц, доносил запах водорослей и цветущих роз. Женя закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, понимая, что теперь это даётся легче. Запах. Только теперь он понял, что нового появилось в мире, и отчего он ощущается теперь ярче и объёмнее, чем обычно.       Женя, не веря, зарылся носом в простыню, служившую из-за жары одеялом, в подушку. От них пахло свежевыстиранным бельём и духами Генриха. И розами. Заворочавшись и впервые чувствуя в теле не боль, а сладкую истому, Женя развернулся к прикроватному столику и взял из стакана короткую розовую веточку с бутонами, поднёс к лицу. Пахло сладко и волнующе-тонко. Женя дышал этим запахом и не мог надышаться. Веточку Генрих поставил ещё вчера. В своей неугасимой тяге к созданию уюта он регулярно приносил домой то букеты скудных степных цветов, то розы, то какие-то дикие колоски.       В плетёном кресле у окна зашевелился Генрих, удивлённо поднял голову от книги. Женя заметил, какое уставшее, почти измождённое у него лицо.       — Генрих! — тихо позвал Женя.       Слабость была ещё сильной, но теперь словно серое пыльное покрывало сдёрнули с глаз и с души.       — Что, Женя? — Генрих привык говорить осторожно, предупредительно. — Болит что-то? — Он перевёл взгляд на розу. — Чувствуешь?       — Да. Генрих, у нас бульон ещё остался? — при этих словах Генрих поспешно встал с места, готовый бежать в соседнюю комнату. — И ещё… Помидоров у нас нет? Сладких.       — Помидоров? — растерянно повторил Генрих. — Нет. Бог ты мой… Подожди немного.       Он вышел из комнаты так стремительно, что Женя не успел остановить его. Слышно было, как Генрих возится в сенях, как скрипнула входная дверь и раздались его скорые шаги по гравию. Стало стыдно, что из-за собственного спонтанно появившегося желания невольно сдёрнул его, и так уставшего и измученного, с места. Впрочем, в глазах Генриха вместо измученного выражения появилась скорее радость.       Генрих вернулся через полчаса и притащил огромную авоську крупных помидоров — килограмм пять, не меньше.       — Спасибо. Куда ты столько? — смеялся Женя. — Зачем?       — Жень, если тебе это поможет, я принесу ещё столько же.       Огромную, тёплую розоватую помидорину почему-то хотелось подержать в обеих руках, почувствовать её тяжесть. Будто в онемевшие ладони вновь возвращалась чувствительность. Всё хотелось трогать, нюхать, пробовать, будто узнавая заново. Помидорина пахла летом, жизнью и доброй, нагретой солнцем землёй.       — Ты не удивляйся, — усмехнулся Женя, видя смесь умиления и удивления у Генриха на лице, — Меня по голове били. Я теперь со странностями.       — О чём ты! — всплеснул руками Генрих. — Я понимаю. Алекс говорил, красное для сердца хорошо…       Он не договорил и порывисто сел рядом на кровать, обнял и поцеловал, впервые за последние недели — крепко, как прежде, почти без предупредительности. И тут же испуганно отстранился, виновато вглядываясь Жене в глаза. Женя тяжело положил руку ему на затылок и притянул обратно.       К вечеру Генрих уговорил выйти к морю. И там, на пляже, ни на что не надеясь, предложил:       — Может, зайдём в воду? Я бы с тобой…       — Пошли, — согласился Женя.       Был ещё очень слаб. Шли с Генрихом рядом, и Генрих, имея железное оправдание — поддержку раненого товарища, посмел взять под руку и придерживать. Вода была тёплой, как молоко, и ласковой, и даже жаль стало, что столько дней пропустил. Но знал, что раньше попросту не мог. Было не время.       — Я очень устал, — поделился Женя с Генрихом, когда зашли в воду по пояс и шли вдоль берега, к синеющей в отдалении скале.       — Пошли назад? — тут же обеспокоился Генрих.       — Нет, не ходить устал. Вообще устал. От людей.       — Женя. Брось, а. Ты не ото всех людей устал, а от некоторых. Наплюй и не давай им своего внимания. Они его не заслуживают. А вот ты вполне заслужил о них не думать и не вспоминать. Если тебе так уж надо было заслужить право просто жить и получать от жизни удовольствие, ни с кем не воюя, поверь, ты его заслужил. А люди… Здесь, например, люди вполне симпатичные. Про тебя, кстати, спрашивали. Спрашивали, не надо ли чего… Перестань о плохом. Ты запах моря чувствуешь?       — Чувствую.       — Вот и отлично. Отдыхай, пожалуйста.       — Думаешь?       — Конечно.       — Ну пошли тогда завтра в горы прогуляемся, раз такое дело, — вздохнул Женя. — Только недалеко пока.

***

      Октябрь в том году случился тёплый и яркий, как картинка. После дождя особенно красиво блестели на земле бордовые и жёлтые кленовые листья, золотистые липовые. Генрих бодро вышагивал по Рождественскому бульвару, болтал что-то про реинкарнацию и крепко держал под руку, вновь заведя себе такую привычку и уже не желая с нею расставаться. Женя шёл рядом, слушал его вполуха, млея от звуков его голоса. Собирались зайти с ним в книжный, потом — в галантерейную лавку, потом…       На заливистый лай, долетевший до слуха, поначалу внимания не обратил. Только когда лай приблизился, а сбоку, пачкая шинель, опустились чьи-то лапы, Женя повернул голову. Рядом, невысоко привставая от радости на задние лапы, прыгал подозрительно знакомый фокстерьер и смешно мотал из стороны в сторону хвостом, похожим на палочку. Генрих испуганно отшатнулся, но тут же, явно преодолевая страх, сделал решительное лицо и шагнул было к нему.       — Джек! — к Жене с Генрихом быстро подошла пожилая дама с приятным лицом, ухватила Джека за ошейник, стала пристёгивать поводок. — Джек, не приставай! Простите нас, пожалуйста. Первый раз такое. Обычно он ведёт себя интеллигентно.       Она хотела было увести пса, что глаз не сводил с Жени, но Женя остановил её.       — Подождите. Кажется, я его знаю. Вы купили его в начале августа у седого гражданина с тростью?       — Да, так и было, — дама внимательно вглядывалась в Женю.       Одета она была старомодно и в высшей степени аккуратно, в руках сжимала небольшой чёрный ридикюль. Несмотря на точёное и строгое лицо, в глазах горел тёплый, добрый огонёк, а от глаз к вискам разбегались лучистые морщинки.       — Я рад, что он попал к вам, — серьёзно сказал Женя. — Думаю, ему с вами хорошо.       — Надеюсь, что так, — учтиво ответила дама. — Я часто гуляю с ним, у меня много времени. Но ему дай волю — он бы всё время гулял. В августе ездил со мной на дачу, набегался. И внуки его любят…       Женя присел на корточки рядом с Джеком, погладил его по голове и коснулся ладонью мокрого кожаного носа.