Охота на лисицу

      В первое мгновение, как пришёл в себя, ничего не помнил. Воспоминания накатили после, и это было самым отвратительным. Сразу же тревожно, панически зашлось сердце. Ещё через секунду как гранитной плитой придавило осознанием ситуации в полной мере — какой же дурак, а! Попался, как идиот. И ладно бы ещё ничего не подозревал с самого начала. Но, по крайней мере, был жив.       С трудом шевельнувшись, Евгений приоткрыл глаза. Их тут же резануло ярким электрическим светом, пришлось закрыть. Медленно возвращаясь, осязание поведало, что лежит он на чём-то мягком. Кажется, на диване. Попробовал пошевелить руками — свободны. Но отчего-то каждое движение или мысль давались с трудом, как после болезни. Вероятно, продолжала действовать та отрава, которую Белкин ему подмешал. Послышались приближающиеся шаги, и Евгений заставил себя открыть глаза, дёрнулся, садясь на диване, и тут же едва не завалился обратно, сражённый приступом головокружения и тошноты. Белкин подошёл и встал рядом, внимательно и безо всякого выражения рассматривал. Признаков волнения не наблюдалось вовсе. Только теперь Евгений осознал, что раздет. Кальсоны, впрочем, Белкин оставил. Никак, продолжает играть в интеллигента? Теперь он присел на стул напротив и объяснять ничего не торопился. Интересно, сколько времени? За окнами было темно. Соображалось так туго, что план дальнейших действий не складывался. Разве что метнуться в окно — прыгать невысоко. А потом что? Бежать в одних подштанниках вызывать наряд? Кобура вместе с одеждой висела на спинке стула. Добраться до неё при удачном стечении обстоятельств было можно, но голова слишком кружилось, а Белкин не сводил глаз. Ждал чего-то? То, что он не убил Евгения, пока тот был без сознания, не могло не радовать, и в то же время сильно беспокоило.       — Я вас с самого начала подозревал, — севшим голосом сказал наконец Евгений, устав от молчания.       — Да нет, вы просто теперь пытаетесь казаться умнее, чем есть на самом деле, — быстро сказал Белкин и улыбнулся. — Будь вы на самом деле умным, вы не пришли бы ко мне.       — Тогда я не поймал бы вас. Улик было мало. А теперь, после того, что вы со мной сделали, вас точно арестуют. Но пока что вы ещё можете отпустить меня и не отягчать.       Пытался заболтать его, усыпить бдительность. А дальше можно было попробовать… Ещё бы не так мутило и не кружилась бы голова. Радовало хотя бы то, что Белкин даже не связал. Настолько самоуверен?       — Я с вами пока ещё ничего не сделал. А отягчать… Полагаете, мне за вас дадут вторую вышку? — мягко усмехнулся Белкин и потёр одной рукой другую.       Он поднялся и отошёл зачем-то к буфету, даже отвернулся. Кажется, доставал водку.       — Какой смысл был усыплять меня? — Евгений осторожно встал, молясь, чтобы диван или половицы не заскрипели. — Всё равно ведь не воспользовались.       — Вы такой нервный, — безразлично сказал Белкин, хлопнул рюмку и налил вторую. — Мне с вами не справиться. Пришлось успокоить вас немного. А пользоваться спящим неинтересно.       — Зато соседи не услышат.       — Они в деревне. А тем, что снизу, наплевать на всё. Я проверял. Они и сами не прочь покричать. Так что можете шуметь, не стесняйтесь. Если что, я заведу граммофон. Они привыкли.       Преодолевая головокружение, Евгений метнулся к кобуре. Белкин оказался быстрее, схватил стоявшую у двери трость, подлетел и со всей силы хлестнул ею по руке так, что в глазах потемнело и выступили слёзы, а когда Евгений осел на пол — приложил по спине, хотя и слабее. После этого он подхватил под руки и отволок обратно на диван, навис сверху.       — Ну зачем вы это? — с усталым раздражением говорил он. — Не надо. Глупость. А револьвер давно у меня.       Боль в руке мешала слушать. Вероятно, сломал. Теперь будет сложнее что-то предпринять. Мысль, что выбраться не удастся, пока что от себя гнал, но было тяжело даже встать, а не то что драться с ним.       — Вы создаёте против себя явное доказательство, — прошипел Евгений, тяжело дыша и морщась от боли. — Меня найдут, а от меня, учитывая дело Келлера, прямой выход на вас. Вы, конечно, сумасшедший, но вроде бы не дурак.       — Вас не найдут, — спокойно сообщил Белкин. — Или найдут, но нескоро.       Всё-таки утешало одно — он был слишком самонадеян. То, что он решился напасть, сильно подрывало его позицию. Это безумие и наглость — нападать на сотрудника уголовного розыска. Конечно, пропажу Евгения заметят сразу же, сопоставят факты и Белкина быстро вычислят и поймают. Не этого ли хотел, когда лез в это дело? Только выходило теперь, что и сам оказался самонадеян. И попался, как дурак. Мысленно Евгений ругал себя последними словами. О собственном будущем думать не хотелось, внутри разливался тоскливый холодок. Было чертовски жаль, что не хватает сил даже встать. Открытая борьба по-прежнему была невозможна. При малейшей, даже незаметной попытке опереться на руку её пронзало страшной болью.       — А вообще, — продолжил Белкин, водя рукой по плечу, — с чего вы мне всё это рассказываете? Можно подумать, что вас беспокоит моя участь и вы хотите её смягчить. Предупреждаете о том, что меня будут искать, надо же… Неужто привязались?       Слова его моментально отрезвили. Стало мерзко от того, что будто и впрямь торгуется с ним, упрашивая отпустить.       — Нет, — Евгений открыл глаза и жёстко, угрожающе посмотрел в глаза Белкину. — Вы мне отвратительны, и я убил бы вас голыми руками, если б вы не отравили меня какой-то дрянью, как трус.       Белкин несколько секунд выдерживал взгляд и всё же отвернулся, опустил голову. А потом броском метнулся вперёд, подхватил за ноги и придавил, не давая дышать, неловко завозился. Во взгляде снова появилось то дикое, безжизненное выражение, что натолкнуло когда-то на подозрения. Казалось, мыслями он находился не вполне здесь, хотя ненависть в его глазах, безусловно, была адресована Евгению. Кроме ненависти лицо не выражало ничего, даже вожделения. Чернота и тоска, поразившие, когда начал заниматься делом Келлера, теперь захлёстывали с головой, и сердце почти останавливалось от их напора. Хотя бы целоваться Белкина больше не тянуло.       То ли ещё не отошёл от снотворного, то ли сознание из самосохранения отключило восприятие определённых вещей, но страха не было. Всё воспринималось как сквозь туман, мутную воду или толстое стекло — будто не с ним. Вывернуться никакой возможности не представлялось. Попытался полностью абстрагироваться от собственного тела, как делал и прежде, когда бывал ранен и когда сидел в Бутырке в тридцать первом. Белкин навалился и плотно накрыл губы ладонью, но спокойно мог этого не делать — кричать Евгений считал унизительным. Может быть, жест этот был продиктован и не опасениями, говорил же он что-то про безразличных, привыкших к шуму соседей. По его лицу сложно было сказать, что он вообще о чём-то думал или чего-то боялся. Он яростно впивался в Евгения взглядом, но, даже встречаясь с его глазами, словно не видел. Устав смотреть на него, Евгений закрыл глаза и единственное, что долетало до моментами угасающего сознания — скрип дивана и тяжкое дыхание Белкина. В какой-то момент всё происходящее стало безразлично. Сердце, казалось, уже не билось вовсе, но в груди болело так, словно там, как клякса, расползается пламя и растекается по всему телу.       Почти не почувствовал, как Белкин отпустил. Разве что стало немного холоднее, а дышать стало легче — больше никто не наваливался и не давил. Потом почувствовал, как чужие руки одевают, неожиданный и странно заботливый жест этот вызвал нервный смешок. Своё же состояние списывал на яд. В ушах звенело. В душе было пусто. Открыл глаза, слегка повернул голову — Белкин стоял рядом и тем же стеклянным взглядом смотрел в лицо. Странно, но мысль, что его сейчас, вероятно, будут убивать, не вызвала ничего кроме лёгкой тоски. Жаль было оставлять Генриха, он не заслужил. Родителей. Кого ещё? Безутешно горевать не будет больше никто. Ну, Коля огорчится, но у него своя семья и свои заботы. Больше никого. А Белкина всё же… Ну, можно сказать, поймал. Теперь обнаружить его уголовному розыску — лишь вопрос времени, в этом был уверен. Конечно, повозиться им придётся, и Белкин, наверное, успеет уехать, но всё же Генрих знает, к кому Евгений пошёл, на Генриха рано или поздно выйдут, и он скажет. При мысли о Генрихе в груди сдавило с новой силой, невыносимо. Адреса он не знает, но всё же знает имя. Этого достаточно. А там объявят в розыск — не уйдёт.       Поражаясь собственному безразличию, заворочался и сел, тяжело привалившись к спинке дивана. На лице Белкина отразилось лёгкое удивление.       — Боитесь? — спросил он, будто пытаясь скрыть непонятную собственную растерянность.       — Нет. Это вы меня боитесь.       — Чушь, — он отошёл и снова налил себе водки. — Мне нравится, что с вами можно не торопиться.       Стараясь не стонать от боли во всём теле, Евгений встал было с дивана, но Белкин, обернувшись на него с диким лицом, снова метнулся к трости. Евгений упал обратно.       — Что вы дёргаетесь? — поморщился он. — Курить дайте.       Белкин несколько секунд смотрел на него с нечитаемым выражением лица. Потом взял со стола оставленную пачку и коробок спичек, тщательно проверил их содержимое и бросил на диван. Выпив водки, подошёл и встал, наблюдая.       — Кому вы мстите? — без интереса поднял на него взгляд Евгений, неловко прикуривая левой рукой.       — С чего вы взяли, что я кому-то мщу? Ну, если уж ставить вопрос так… Богу, вероятно, — усмехнулся Белкин.       — Вы верите в Бога?       — Нет. Но на ваш вопрос у меня нет другого ответа. А вот вы… — он опустил взгляд ниже и остановил его на шнурке с крестом. — От вас не ожидал, товарищ работник угро.       От дыма тошнота и головокружение усилились, но мысли как будто немного успокоились. Слабость была невыносимая. Что делать? Единственный выход — в окно. Стекло придётся выбить, но это нестрашно. А если не успеет и не сможет, ну что ж… Хотя бы постарается нанести максимально возможный урон.       Белкин вдруг наклонился, заставив постыдно вздрогнуть и отшатнуться, провёл по груди, взял за шнурок и сильно дёрнул. Крест остался у него в руке. Мельком на него взглянув, Белкин снял его со шнурка и бросил на стол. Сердце захолонуло.       — Может быть, вы меня хотя бы оденете? — голос предательски сел, просить о чём-то было мерзко, но хотелось потянуть время, да и убегать в одних подштанниках было унизительно.       А если не удастся убежать, ещё хуже. Ещё отвратительнее и тоскливее. А ведь шанс, что получится — один из десяти. Слишком слаб, слишком болела рука и кружилась голова.       — Обойдётесь, — блекло сказал Белкин.       Он оторвался наконец от разглядывания шнурка и поднял глаза на Евгения. Лицо его снова стало пустым и страшным, а в глазах, словно по нарастающей, появлялось неведомое прежде выражение. Внутри всё заледенело от ужаса, но воли, чтобы метнуться к окну, отчего-то не было. Оцепенел. Надо было, пожалуй, ударить его хотя бы ногой, постараться сбить с ног, и только потом бежать. Но такой догонит. Что-то во взгляде Белкина подсказывало, что боли он сейчас не почувствует.       Лицо Белкина расплывалось перед глазами. Когда Евгений в последний раз глубоко вздохнул перед тем, как рывком встать, ударить его и бежать к окну, в дверь заколотили столь решительно и громко, что вздрогнули с Белкиным оба. Белкин некоторое время тупо смотрел в сторону двери, а после повернулся к Евгению, и видно было, как нечеловеческое выражение медленно уходит из его глаз. Вместо него появилась напряжённая работа мысли. Стук повторился. Белкин сориентировался первым. Одной рукой он крепко обхватил Евгения за горло и рванул вверх, второй забрал из пальцев папиросу и бросил в пепельницу, вытащил из кармана револьвер и ткнул под подбородок.       — Будете шуметь — пристрелить успею, — прошипел он на ухо и потащил в тёмную прихожую, спотыкаясь о сбитые половики.       — Кто там? — крикнул он сурово.       — Милиция. Поступил сигнал, что вы в ночное время занимаетесь изготовлением самогона с целью сбыта. Имеем ордер.       — Какой самогон? — зло крикнул Белкин, вплотную подтаскивая Евгения к двери и прислушиваясь. — Это какая-то ошибка. У меня и аппарата нет.       — Позвольте нам в этом убедиться, и мы уйдём.       — Я не буду ночью открывать дверь неизвестно кому. Может быть, вы бандиты. С чего я должен верить?       Евгений безвольно висел у него в руках, соображая, что делать. Кто за дверью — и сам не понимал. О его делах с Белкиным в уголовном розыске не знал никто. Неужели и правда был какой-то бредовый сигнал насчёт самогона? Или Белкина разрабатывал следователь параллельно с Евгением, и теперь его пришли задерживать? Нет, это вряд ли. Белкин говорил, что его не вызывали к следователю. Вряд ли врал насчёт этого. Бандиты — бред, конечно. В этой хибаре вряд ли чем-то можно разжиться. Разве что книгами Виктора и граммофоном. А что, если за Белкиным пришли, только не из милиции? Нет… Кто бы там ни был, они были лучше Белкина.       — У нас понятые, ваши соседи. Их голос вы узнаете? Анна Михайловна, скажите что-нибудь.       — Николай Дмитриевич, это действительно милиция, — раздался расхлябанный, сырой женский голос. — Их двое, никакой банды нет. Посмотрят, убедятся, что ошибка, и уйдут. Ну кто на вас донесёт и за что, господи боже мой… Это, наверное, пошутил кто-то.       — Пошутил… — пробормотал Белкин. — Двое…       Он плотно приник ухом к двери.       — Вы знаете, что ложный донос это статья? Очень прошу после разобраться по закону с тем, от кого он поступил.       — Разберёмся, — сказали за дверью. — Открывайте.       Белкин рывком отстранился от двери. В шею перестало упираться дуло нагана, и Евгений едва успел толкнуть Белкина назад и крикнуть:       — Он стреляет!       В дверь успел попасть один выстрел, запахло порохом, закричала соседка, а дальше завязалась возня. Евгений, с трудом развернувшись к Белкину лицом, здоровой рукой держал его руку с револьвером и не давал выстрелить в себя, попутно пытаясь сделать подсечку. Судя по звукам с лестницы, пришедшие ломали дверь. Белкина наконец удалось повалить и вцепиться зубами ему в запястье. От боли в сломанной руке почти терял сознание. Белкин отчаянно, но безуспешно пытался извернуться или стряхнуть Евгения с себя и молотил руками и ногами куда придётся. Снаружи доносился мерный грохот, и дверь уже начинала трещать. Неуловимым скорым движением Белкин вдруг перехватил наган левой рукой и ударил. Попал по касательной в голову, вывернулся из ослабевшей хватки и по-звериному легко вскочил на ноги. Евгений с трудом приподнялся и увидел направленный на себя револьвер. За секунду до выстрела успел дёрнуться в сторону. Ожгло плечо. В тот же момент дверь после особо сильного удара наконец поддалась, но кто за ней — уже не видел. Видел только, как Белкин скрывается в комнате. Евгений уткнулся лицом в пол. Слышал топот ног. Звон стекла из комнаты и выстрелы откуда-то с улицы. Потом его осторожно перевернули, подняли и понесли. Только теперь вспомнил, что в кальсонах, но сил на стыд уже не оставалось. Могло быть и хуже.       Пока Евгения перевязывали, пришли ещё трое сотрудников, ведя с собой Белкина. Вид у него был потрёпанный и угрюмый. В комнате делали обыск, выворачивали содержимое двух чемоданов, оглядывали пустые полки шкафа, простукивали пол. Скорбно стояли понятые. Из пришедших Евгений знал почти всех.       — Руку правую посмотрите, — попросил Евгений. — Перелом, должно быть. Перевяжите хоть как-нибудь.       Белкина усадили на стул. На вопросы отвечать он отказывался и не сводил внимательного прищура с Евгения. Евгений чувствовал этот взгляд, но даже смотреть на Белкина не хотелось.       — Перелома, кажется, нет. Но ушиб сильный.       — Ладно. Спасибо.       Правую руку кое-как подвязали. Левой, хотя плечо пекло и горело, можно было держать папиросу. Старательно делая вид, что всё в порядке вещей, Евгению помогли одеться, и пришлось это позволить. Голова кружилась адски, но сквозь накатывающие волны головокружения и боли он почти безразлично наблюдал, как из ящика тумбочки извлекают стопку носовых платков, а затем и футлярчик с помадой.       — Евгений Петрович! — Киреев многозначительно кивнул на найденные предметы.       — Вижу. Молодцы.       — Это ваше? — спросил Киреев у Белкина.       — Нет. Это вон, его, — ухмыльнулся Белкин. — Начальника вашего. Забрать не успел.       — Ясно всё. Потом поговорим, в кабинете, — бросил Киреев, отходя.       — Красивый он у вас, — громко заметил Белкин. — Мне понравился. Евгений Петрович, а вам со мной понравилось?       В ушах шумело. Покачиваясь, Евгений поднялся и вплотную к нему подошёл. От взгляда не укрылось напряжение, секундно промелькнувшее в лице и в глазах Белкина, точно он ожидал удара. Он дёрнулся было встать, но удержался. Некоторое время Евгений молча смотрел на него, а после вернулся на своё место и сел обратно. От немедленного вызова «скорой» он отказался, хотел присутствовать до конца обыска, хотя мысли концентрироваться не желали и пользы от него было мало. Протокол вёл Киреев.       — Чашки возьмите на экспертизу, — вспомнил Евгений и поморщился. — В одной из них должно быть снотворное. Если снотворное здесь найдёте — тоже приобщить.       На столе по-прежнему лежал крест. Киреев взял его и удивлённо рассматривал, потом перевёл вопросительный взгляд на Евгения. Здоровой рукой Евгений незаметно подозвал его к себе. Киреев, умница, ни о чём не расспрашивал, подошёл и вложил крест в ладонь.       — Спасибо, — еле слышно сказал Евгений, убирая крест в карман гимнастёрки, и добавил громче: — Там шнурок где-то должен быть. Его к делу.       Возились ещё около часу. За окнами начало светать, а потом и рассвело. Чувствовал себя отвратительно, начинало знобить. Наконец, вышли. По лестнице помогали спуститься, и всё равно чуть не упал — ноги подгибались, в глазах потемнело. Было, впрочем, всё равно, хоть бы и упал. Белкин снова преобразился в благообразного обывателя, и постороннему было бы, пожалуй, странно видеть, как его, аккуратно одетого, чуть ссутуленного и в высшей степени смирного, прихрамывающего и опирающегося на трость, конвоируют двое по бокам. Евгений плёлся за ними, от поддержки наотрез отказавшись, хотя каждый шаг давался с трудом. Утренние птичьи трели отдавались в пустой голове нестерпимой болью.       Сложно было предполагать, что за сегодняшний день может случиться ещё что-то. Поэтому, когда Белкин вдруг резким движением дёрнул рукой, никто не успел отреагировать. В руке у него оказался тонкий длинный клинок. В следующую секунду Белкин вонзил его себе в горло и мягко, как кукла, завалился около крыльца. Кровь, яркая и блестящая, выбрасывалась из раны толчками. Евгений как завороженный смотрел, как она расползается в лужу по серой пыльной земле среди подорожников и травы. До слуха, как сквозь вату, долетали хрипы Белкина и крики оперативников.       — Это он тростью, мать его!       Затеяли какую-то явно уже ненужную возню. Евгений почувствовал, как ноги его подкашиваются и в глазах темнеет, а в груди давит уже непереносимо. Осторожно сполз по стене на землю, марая сапоги в крови. Последнее, что видел перед тем, как потерять сознание — испуганное, бледное лицо бегущего к нему Генриха.