Южные ветра

      Рион подышал на собственные руки, пытаясь их согреть. Холод стал привычным спутником омеги, он уже въелся в само существо. Холод и сырость. Даже летом в старом и обветшалом приюте для опозоренных омег Северный утес было холодно и сыро. Омил зашевелился под одеялом, упираясь маленькими ножками в живот папе. Рион погладил малыша, успокаивая его.       Рион уже и сам не знал, почему назвал Омила именно так, «надежда». В этом месте не было надежды, она тут умирала очень быстро. Рион, входя в приют с едва заметным животом, ещё надеялся, но прошло уже больше двух лет, и она умерла, оставив лишь пустоту.       К сожалению, Омил родился омегой, а их очень плохо брали те, кто приезжал сюда за детьми. Альф и бет брали куда охотнее. Нет, Рион не строил иллюзий, что детей местных порченных омег разбирали, чтобы любить, скорее, забирали будущих слуг, чернорабочих. Кому-то из детей суждено было стать помощниками трубочистов, говорили, что такие дети долго не живут. Но даже такая судьба оставляла какой-то шанс…       Тут же дети редко доживали до трёх лет. А именно в три года всех, кто смог дожить, забирали в императорские приюты. Там было хорошо… Так, по крайней мере, говорили. Омил, не просыпаясь, зашёлся надсадным, сухим и уже привычным кашлем. Рион лишь сжал худенькое, остренькое плечико сына и зажмурился, пережидая, пока ребенок прекратит кашлять. Омил простыл в самом конце осени и с тех пор кашлял, худел, просто таял на глазах. Рион пытался вытащить сына, отдавал ему всё из своей порции, что ребенок хотел съесть. Кроме ветхой одежды Омила надевал на него свой свитер, оставаясь в одной рубахе на постоянном ветру.       Смотрители и монахи не лечили заболевших снадобьями или даже отварами трав, предпочитая помогать молитвами — изматывающим часовым стоянием на коленях прямо на каменном полу. Как правило, от этого лечения становилось только хуже.       — Смирись, не жилец малой, — сообщил с соседней койки такой же тощий и уставший омега.       Рион не стал ему даже отвечать. Просто не мог. Сил спорить у него не было.       — Будешь и дальше его тянуть, сгинешь сам. Лучше сам его порцию ешь, а не ему в своей ковыряться разрешай. Дольше протянешь, — посоветовал всё тот же омега.       Рион зажмурился, мысленно уговаривая сына дожить до весны.       Бурная северная весна казалась Риону единственным шансом для Омила выжить, весной ребенку должно было исполниться два. Еще одна зима тут, и малыша монахи отвезут в приют. И тогда сам омега сможет прекратить цепляться за свою жалкую жизнь. Рион уже давно прекратил любить жизнь, сам не помнил, когда улыбался. И не помнил, как звучит его голос. Это плохо сказывалось на Омиле — малыш до сих пор не говорил, но даже это не дало сил Риону заговорить.       А когда-то Рион был совсем другим, не жалким загнанным зверьком, а сильным, гордым, красивым. У него даже имя звучало по-другому: Рион из рода Бегущих вольно. Омега зажмурился так крепко, что перед глазами начали вспыхивать разноцветные пятна. Рион знал, что эти настойчивые воспоминания о том лете принесут с собой лишнюю боль, но что же он мог сделать? Он вновь и вновь возвращался туда.       У Риона из рода Бегущих вольно был жених, очень симпатичный юный альфа Арток из рода Северных котов. Родители молодых о браке договорились ещё когда те были совсем малышами. Обычно подобные браки были обузой обоим, но в этот раз всё сложилось как нельзя лучше. Рион влюбился в альфу, именно в того альфу, которого выбрал ему отец. И Арток не остался равнодушен к омеге.       Рион из рода Бегущих вольно был прекрасен! Блондин с выразительным взглядом голубых глаз. Омега постоянно улыбался, обладал лёгким, смешливым характером и так доверчиво жался к Артоку, когда пугался… Никто бы не устоял.       Рион из рода Бегущих вольно в то лето так часто оборачивался арктическим зайцем и убегал от своего снежного барса, что охота на омегу стала для альфы самым любимым развлечением. А потом в высокой траве цветущего луга они долго и сладко целовались. Их свадьба была назначена на месяц вересков, так что они потеряли осторожность и Рион из рода Бегущих вольно сам не понял, как затяжелел. Он понял это гораздо позже, в месяц горящих деревьев, когда уже было слишком поздно.       В месяц жнецов разнеслась странная и неправдоподобная новость. Их величество император Сайвора Тидан из рода Великих львов посватался к Ландану из рода Снежных котов! Они оба были альфами, и Рион не поверил этим слухам, а вот Арток поверил сразу: альфе нравилась мысль, что один из представителей его рода будет супругом императора. Он смаковал и гордился этим, словно бы лично Арток из рода Снежных котов приложил лапу к этому союзу.       А когда слухи подтвердились, родители Артока решили, что если Ландан станет мужем императора, то и они своему сыну найдут пару получше, побогаче и влиятельнее, чем какой-то Рион из слабого, пусть и большого рода Бегущих вольно.       И в месяц вереска Рион из рода Бегущих вольно плакал в подушку, оплакивая свою первую, такую чистую и прекрасную любовь.       Нынешний Рион, Рион без рода, без будущего, лишенный даже возможности оборачиваться, считал те слезы того, прежнего омеги такой глупостью. И слабостью. Но тогда начало осени, всё ещё тёплое и погожее, казалось Риону из рода Бегущих вольно концом жизни. Только та закончилась на месяц позже, когда папа Риона первым насторожился, поняв, что течка у сына так и не наступила.       В их небольшой, но тёплый и уютный дом пришел лекарь — седой и молчаливый бета. Рион, узнав, что в тягости, даже обрадовался, решив, почему-то, что сможет стать мужем Артока, ведь не может же его альфа отказаться от собственного ребенка?       Только его родители и не планировали ставить свою честь на кон: у Риона было двое младших братьев-омег, и тех бы никто не взял замуж, если бы позор Риона стал известен окружающим. Лекарь-бета тогда пытался убедить их, что давать отвар, помогающий скинуть ребёнка, омеге поздно, слишком опасно.       Рион и сам не хотел его пить, но отец держал крепко, а папа вливал, уговаривая, внушая, что это они делают ради него же. Потом, когда Риона отпустили, омегу тут же вырвало прямо на постель.       Процедуру повторяли еще дважды, но каждый раз всё заканчиваясь тем же — рвотой.       А потом бета сообщил, что больше отвара он не даст — часть всё же должна была усвоится, а если дать ещё, то Рион может умереть.       Три долгих дня Рион метался в жару, а простыни под ним были в поту и крови. Всё это время лекарь не уходил, был рядом, а папа дежурил ночами, утешая, читая сказки, как маленькому.       Рион метался по простыням, в бреду явь и сказки смешались, и лишь на четвёртый омега пришел в себя. Рион лежал тихо, слушая разговор папы и лекаря, пряча улыбку за одеялом. Его малыш выжил, и родители будут вынуждены написать Артоку из рода Северных котов! А тот не подведёт! Он альфа Риона и пойдёт наперекор родительской воле.       Затем две недели всё шло мирно и тихо, родители больше не поднимали вопрос о беременности сына, и тот был уверен, что они написали Артоку и ждут ответа.       Сколько дней глупый Рион из рода Бегущих вольно провёл у окна ожидая своего альфу! Ожидая своего счастья! И папа вдруг стал таким нежным, заботливым. Даже это не насторожило глупца. А как же обрадовался Рион, когда отец сообщил, что они поедут в город вдвоём, кое-что купить…       Тот наивный и юный Рион, Рион из рода Бегущих вольно решил, что они едут покупать брачный костюм, торопятся, пока живот не стал заметным. Дурак, дурак, дурак!       Не было никакого города, никакого костюма. Была закрытая повозка, в которой в приют Северный утёс увозили опозоренных омег. Риона среди ещё троих таких же несчастных.       Нынешний Рион знал, что тот Рион официально пропал, а потом и погиб в горах, спасая братьев от своего позора.       И если бы он родился не тут, не на севере среди гор, лугов, вьюг и бесконечной снежной глади, то все было бы по-другому. На юге к этому относились проще. Конечно, омега, родив вне брака, не мог рассчитывать на мужа-альфу, но мог прикрыть позор супругом-бетой, подарив этим и отца сыну.       А если бы он был из гиен, о, если бы Рион был из гиен! Там не смотрели даже, что у омеги есть уже дети… Даже если бы сам Рион по-прежнему был бы арктическим зайцем, но жил на территории бывшего княжества Непобедимых, его беременность не стала бы ему приговором. Там омеги имели вес в обществе…       В первые месяцы, когда старый Рион умирал, а новый только появлялся, омега ненавидел своего сына, часто мучил себя, лежа ночами и мечтая проснуться в другом дне, другом месте… Исправить всё. Рион мечтал, что проснется там, где лекарь смог помочь.       Но взяв на руки пищащий комок, прижав к себе своего сына, Рион понял, что у него появилась надежда… Нет, не вырваться отсюда, нет, не вернуться к жизни. Надежда, что маленький Омил получит шанс выжить.       Но сейчас тот опять закашлялся страшно, долго, хотя там, под одеялом, сухо. Ребенок этим не мешал спать остальным: в огромной спальне на десять омег постоянно кто-то кашлял. Особенно те, кому не повезло получить кровати у окон. Рион про себя называл эти места местами смерти. Старые рамы давно рассохлись, и из них дуло сильно и постоянно.       Двери в спальню тоже никогда не закрывали: монахи и смотрители дежурили ночами, оберегая омег от греха. Те в любые морозы должны были спать, положив руки на одеяло. Словно бы у несчастных ещё были силы заниматься рукоблудием.       Рион глянул на свои ладони. Когда-то они были изящными: длинные пальцы, ухоженные ногти, мягкая, не привыкшая к тяжелой работе кожа. Но сейчас… Все омеги Северного утеса, кроме монахов, конечно же, занимались стиркой.       В приют свозили постельное и нательное белье из гарнизонов, военную форму. И отстирать всё это нужно было так, чтобы ни одного пятнышка не осталось. И стирать приходилось руками в холодной воде и едких веществах. Магию, как и умение оборачиваться, блокировали ошейники, надетые на омег.       Рион смотрел на распухшие красные руки с глубокими, незаживающими трещинами и думал, как хорошо, что тут нет зеркал. Омега понимал, что сам бы себя не узнал там в отражении. Он чувствовал себя старше лет на сто, а то и двести. Рион жаждал одного — покоя. И знал, что не может пока уйти — выйти через окно и разбиться о каменные скалы. Так часто уходили другие. Но Рион не мог… Бросить Омила не мог. Ни оставить его в этом жутком месте одного, ни бросить на скалы, чтобы забрать с собой — не мог.