Темное эхо

– Сначала вставай на колени, а потом медленно сползай, – Тэхён следил за собой, чтобы не слишком впиваться в руку сына, а пальцы сжимались вокруг нее сами собой. Им предстояло сделать первые шаги, и сейчас было куда страшнее, чем когда они проходили через это спустя одиннадцать месяцев со дня рождения сына. Но Чимин решил показать характер: оторвавшись от папиной руки, он сразу пошел к двери, и Тэ понял, как не терпится ему хоть ненадолго вырваться из больничного заключения. Он рванулся за ним следом, с болью наблюдая за тем, с каким мучительным усилием сын передвигает ноги, точно больной ДЦП. За пять минут до этого врач заверил, что дня за три мышцы оживут и перестанут болеть. Он был слишком молодым, этот доктор… Считаные дни обернулись двумя неделями, но сейчас они еще не подозревали об этом. У Тэхёна пронзительно щемило в груди, ведь это только казалось, будто сын уходит от него. На самом деле Чимин шел к нему, к той их жизни, которую они чуть не потеряли… Сейчас необъяснимое бегство Хосока, из-за которого омега промучался всю ночь, уже казалось Тэхёну избавлением. Не столько от Хо, сколько от того неудержимого в нём самом, что взбунтовалось с появлением альфы. Теперь оно казалось Тэ темным и разрушительным, и было странно, почему раньше, совсем недавно, он воспринимал то же самое чувство как прорыв к свободе. Путь к свету. Потихоньку прошаркав по коридору, они выбрались в полутемный, прохладный холл, в котором ничто не располагало к свиданиям. Не было ни скамеек, ни лимонов или пальм в горшках, которыми гордились другие больницы. Хотя в этой лежали дети, которым в радость было бы увидеть цветы или хоть что-то, напоминающее свободу… – Чима… Идет… – прошептал Тэхён, бережно баюкая в себе это новое чудо. – Давай спустимся вниз! – умоляющие глаза сына могли уговорить кого угодно. Но спуститься они не успели. Оттого, что Чонгук не просто бежал по лестнице к ним навстречу, а словно ломился сквозь воздушную стену, всем корпусом устремившись вперед, у Тэхёна сразу упало сердце: «Что еще?!» Ему как-то удалось пережить сегодняшнюю ночь, такую черную, что уже с трудом верилось в наступление утра. Но Чон нес в себе еще большую черноту, он почуял это, как звери чуют приближение катастрофы. – Отец! – завопил Чимин, всем своим существом ликуя оттого, что отец видит его на ногах, уже снова – равного среди равных. Тэхён едва не крикнул: «Обрадуйся! Потом… Потом ты перевалишь на меня свою ношу. Я приму ее. Но сейчас – обрадуйся!» Однако Гука не нужно было учить быть отцом. Мгновенно отрешившись от всего, с чем бежал сюда, он победно вскинул руки и потряс сжатыми кулаками, как постаревший, но все еще сильный вождь племени: – Мы победили! Боясь неосторожно тряхнуть сына, он только прижал его успевшую обрасти волосами голову к груди и припал губами к макушке. Он еще не оторвался от мальчика, но уже поднял глаза на омегу, и он попятился под этим мрачным взглядом. – Не устал? – он улыбнулся Чимину. – Вот молодчина какой! Я знал, что ты сразу сможешь ходить. У кого-то не получилось, а ты сможешь! «Чуть-чуть переигрывает, – заметил Тэ. – Но сейчас такой момент… Фонтан эмоций. Можно и пережать немножко». Ему вдруг захотелось броситься по лестнице вниз, убежать от того страшного, чем Чонгук еще не поделился с ним, а значит, ничего этого как бы и не было. Но Тэхён только незаметно придвинулся к сыну, прячась за его слабеньким телом. – Я хочу сходить на первый этаж! – счастливо сияя глазами, заявил младший альфа. – Не берите меня за руки, я сам, ладно? Я буду держаться за перила. Смирившись с необходимостью удержать все в себе еще на четверть часа, Гук пристроился рядом с сыном. Тэхёну пришлось спускаться позади, сравнивая их затылки и плечи. Ему хотелось, чтобы в сыне было побольше отцовского… Иногда Чон старший оборачивался, и взгляд его не сулил ничего хорошего. «Не с Джиханом, – уговаривал он себя. – Это он не смог бы скрывать так долго. С папой? С отцом? Телеграмма? Нет, из-за них он так не мчался бы… Да они и не написали бы мне по старому адресу. Они знают». Его кольнула вспомнившаяся строчка из отцовского письма: «Вот уж не думал, что вырастил вертихвоста. Ты, сын, еще сам не понимаешь, что потерял. Локотки кусать будешь». Он и не рассчитывал особенно, что родителей обрадуют перемены в его жизни, но такая злорадная холодность расстроила омегу. Чтобы ответить им, он собирался с духом несколько недель… На площадке второго этажа Чимин остановился и, быстро взглянув на отца, виновато вздохнул: – Я, наверное, рано обрадовался… – Что? Больно? – всполошился Тэ. Чонгук заслонил сына: – Давай отнесу тебя назад. – Ну, вот еще! – от возмущения щеки Чона младшего стали багровыми. – Я сам поднимусь. Просто до первого этажа сегодня не дойдем. Дотащив непослушные ноги до своей кровати, мальчик вытянулся на животе, совсем по-детски скрестив обутые в носочки ступни. Тэхёну захотелось подержаться за его пяточку, как он делал десять лет назад, но Чима смертельно обиделся бы, если б он так опозорил его перед мальчишками. Чонгук провел ладонью по его спине: – Отдохни пока… Теперь самое страшное позади, теперь будем ходить. А сейчас полежи, нам с твоим папой поговорить надо. «Надо?» – жалобно пискнуло у омеги внутри, но ослушаться Тэ не посмел. Не взглянув на него, Чонгук вышел из палаты, уверенный, что омега последует за ним. У Тэхёна заколотилось сердце и ослабели ноги, но хватило сил подмигнуть сыну и выйти в коридор. Едва не прищемив его длинную блузку, Чонгук резко закрыл дверь в палату. Лицо у него перекосилось от ярости, которую больше не нужно было сдерживать. Таким Ким видел его только в тот день перед Новым годом, когда упал Чимин. Из-за него. – Что случилось? – выдохнул Тэ, погружаясь в холодную дрожь. – А ты не знаешь? Действительно не знаешь? Похоже, что нет… Он изнасиловал этого омегу Юнги. Или как его зовут? Да ты помнишь! – Джихан?! – вскрикнул Тэхён и ударился спиной о стену, оказавшуюся совсем близко. Чон прошипел: – С ума сошёл?! Твой Хосок это сделал. Где эта сволочь? – Он… уехал, – омега плохо понимал, что говорит. – Вчера. Господи… Подожди, я что-то… Большие пальцы вдавились в виски. Вот оно что. Вот отчего он бежал… Не вчера. Столько дней пытался убежать… Не удалось. Юнги? Почему – Юнги?! Господи… Как же это случилось? Не пытаясь помочь ему, Чонгук резко бросил: – Мальчик в больнице. Он сам довез его до больницы, представляешь? Как это назвать? Отрезвление? Или дьявольская хладнокровность? Изнасилование может сочетаться с хладнокровностью? Избил ведь до этого… Я не видел этого омежку, но, говорят, изуродовал. Бедный мальчик… За что? Из-за Джихана? Не до конца еще уничтожил нашу семью? Наш с ума сходит, – он тоже устало привалился к стене. – Почему-то Хани все кричал: «Но я ведь только подумал! Только подумал!» О чем подумал? Или это просто шок? Тэхён опустил руки. Внутри было пусто… Выжжено до черноты… – Я не пустил его к тебе, – угрюмо заметил альфа. – Он мог бы тоже натворить что-нибудь… – Что? – безразлично спросила омега. – Не знаю. Ударить тебя мог. – Меня? – А кого же еще? Он считает именно тебя виновным во всем. И в том, что случилось с Чимой. И с Юнги тоже… Ты притащил сюда это… Кажется, он хотел сказать «чудовище», но у Тэхёна уже вырвалось: – Животное. Молодое, сильное животное. Он сам так сказал о себе. Вчера. У Чона опять дернулось лицо: – Знаешь, меня как-то не трогает, что он это понимает… – Он ненавидит себя. Киму было все труднее говорить, рыдания душили спазмами, но их приходилось сдерживать. Он вытолкнул из горла: – Мне уехать? – А Чима? – зло бросил Чонгук. – Ты уже успел снова влюбить его в себя! Страшно и представить, что с ним будет, когда ты уедешь… – Что же… – Делать? Откуда мне знать? Джихан не простит тебе этого. По крайней мере, не скоро. Омега уцепился неприятно влажными ладонями за крашеную стену: – А ты? Откинув голову, Гук прижался затылком к плакату: «Осторожно, грипп!» Зловещего вида зеленый вирус с выпученными глазами тянулся к его виску. Тэхёну захотелось закрыть его рукой, чтобы тот его не тронул. – Я не знаю, как быть, – признался он. – Чтобы не уподобляться тебе и думать в первую очередь не о себе самом, я должен бы сказать: «Оставайся!» Ты действительно нужен Чимину. Но я сейчас не чувствую ничего, кроме… отвращения. И к тебе, уж извини, и ко всей этой истории в целом. Может быть, это пройдет. Может, мы переболеем этим… – Как гриппом, – тупо глядя на буквы поверх его головы, подсказал Тэ. – Так? Ну, может быть. Грипп тоже не подарок. Ломает всего. Тебя не ломает? – Я уже сломался… – Еще нет, – заверил Чонгук. – Сейчас у тебя есть за кого держаться. Чимин – святое существо. Ему и в голову не приходит, что это по твоей милости он провалялся здесь целый месяц. – Ты думаешь, он не понимает? – Ладно, не будем об этом, – альфа вяло махнул рукой. – Оставайся с ним, а я поеду к Джихану… А он, оказывается, настоящий мужик, не отшатнулся… Он с этим омежкой сейчас. Тоже в больнице. На другом конце города. Весело мы встретили Новый год… Тэхёну зачем-то вспомнилось: – Лошади. – Что? Ну да… Очень какая-то буйная лошадь. Бешеная просто. Ох, – он провел рукой по лицу, словно пытался стереть наваждение. – Это все – правда? Тэхён промолчал. Ему еще предстояло поверить в то, что произошло. Сейчас были потрясение, боль, но настоящая чернота пока только виднелась вдали… – А ведь он не показался мне зверем, – задумчиво сказал Чонгук. – Хосок. Он устроил мальчишкам праздник… Я, конечно, бесился, когда видел его… – Ты? Бесился? – Но на это были причины, правда? Нужно было хотя бы кивнуть в ответ. Хоть как-то подтвердить, что он расслышал последние слова. Но Тэхёна все сильнее сковывало неживое оцепенение, будто это он умирал оттого, что надругались над его телом. «Над душой», – он подумал об этом с той отстраненностью, которая свойственна тяжелобольным и непонятна всем остальным. Чон заглянул ему в лицо: – Ты жив? – Я жив, – ответил он. – Придется жить, муж, – он попытался усмехнуться, потом мотнул головой. – Мерзко все. Кроме одного… Я зайду, поговорю с ним, постой пока здесь. А потом останешься с ним. – Всегда? – спросил омега шепотом, но Гук уже не услышал вопроса. Когда альфа вошел в палату, Тэхён обнаружил, что остался один в полутемном, слишком мрачном для детского отделения коридоре. Не было видно ни больных, ни медбратьев. Это значило, что наступило время «тихого часа», а ему подумалось: пришла пора длинного туннеля. В конце которого не каждого ждет свет… Но что преподнесет тебе жизнь, никогда не знаешь заранее.