Темное эхо

Раньше он и вообразить не мог, что можно чувствовать себя настолько счастливым от того, что тебя позвали клеить обои. Размашисто водя кистью, Тэхён намазывал полосы клеем и выносил их в коридор, чтобы полежали и хорошенько пропитались. Затем, подоспевшие, подавал их Чонгуку. – Низ держи, – напоминал он. – Прилипнет раньше времени… Теперь прижимай. Тэ осторожно надавливал тряпкой на кораблики с солнечными парусами и думал, что Чон выбрал хороший рисунок: пусть детство побудет с Чимином подольше, пусть его отзывчивые к ветру паруса не обвиснут. Это случается, когда у человека истощается способность мечтать… – О чем он мечтает сейчас? – он снизу заглянул мужу в лицо. За последние недели оно отяжелело усталостью, а непокой в душе серой пылью проступил на коже. Когда он уезжал, Чонгук выглядел моложе… Но почему-то именно сейчас омеге мучительно хотелось прижать это лицо к груди, погладить колючую щеку, вытянуть рукой то страдание, о котором альфа никогда не скажет, но глаза его так и кричат о нем… – Чима? – Чонгук быстро взглянул на него и снова прищурился на стык между обоями. – Сейчас, по-моему, только об одном… Неси следующую. Сбегав в коридор, Тэ подал липкое полотнище и уже хотел спросить: «О чем же? О чем?», но Чон договорил сам: – Ему сейчас ничего не хочется, кроме того, чтобы ты вернулся. Мне, конечно, неприятно это признавать… Да и тебе знать ни к чему, но раз уж ты спросил… – Ты… – начал омега и не смог продолжить. – Ничего, он уже большой мальчик, пора ему узнать, что мечты, как правило, не сбываются. – Некоторые сбываются… Обида искрой сверкнула в глазах Чонгука: – Так ты всегда мечтал о молодом зеленоглазом блондине? Я не знал. – Нет, что ты! – растерялся Тэхён. – Я вовсе не это имел в виду. – Ты мечтаешь еще о ком-то? – съязвил Чонгук. – Да нет же! – Тогда о чем ты говоришь? Чья мечта сбылась? Приведи хоть один пример. Ким выпалил первое, что пришло ему в голову. Это было несвойственно ему, привыкшему профессионально взвешивать каждое слово. – А Мин Юнги? – Юнги? – альфа не притворялся, а действительно не мог вспомнить, кто это такой. Тэ на миг захлестнула гордость: «А от меня Джихан не утаил!» И следом вспомнились остекленевшие от злобы глаза сына, следившего за Хосоком, уводившим омежку танцевать. – А ты и не знал, что вся школьная жизнь Мин Юнги прошла под девизом «Чон Джихан – единственно возможная мечта!» – Тэхён начал насмешничать, чтобы заглушить возникшее тоскливое беспокойство. – Неужели? – равнодушно отозвался Чонгук. – И он добился воего. Его мечта сбылась, вот тебе пример. – В каком смысле добился? Замерев с тряпкой в руке, альфа изумленно взирал сверху, похожий на простодушного Гулливера, открывшего для себя, что маленькие человечки внизу тоже подвержены большим страстям. – Они встречаются, – уклончиво ответил Тэхён. Наверняка он и сам еще не знал, как можно назвать эти отношения, но некоторые детали: то, как они смело прижимались друг к другу, разговаривая, как смотрели друг на друга, – наводили на мысль, что близость уже состоялась. Кима и пугала такая уверенность, и волновала… Поговорить об этом он мог только с Чонгуком. Альфа вдруг рассмеялся: – Даже их классный руководитель не говорит: встречаются. Тот с тем, а тот с этим. Все упростилось до невозможности… – Неправда, – Тэхёну опять увиделось перекошенное лицо сына. – Все как всегда мучительно и сложно. – Ты недолго мучался, – отвернувшись, Чон сошел с табурета. – Перекур. Кофе хочешь? Или ты теперь не пьешь растворимый? – Что значит твое «недолго мучался»? – То и значит… Пойдем на кухню. Ты быстро все решил, разве не так? – А нужно было тянуть эту двусмыслицу годами? А как же тогда «жить не по лжи»? – Эти слова не об этом, – холодно напомнил альфа. – И не говори, что тебя твоя правдивость подтолкнула… Тэ перетерпел желание ответить ему фразой порезче. В конце концов, Чонгук имел право на эту маленькую словесную месть… – Давай не будем сейчас выяснять отношения, – предложил омега миролюбиво. – Это может кончиться тем, что обои останутся ненаклеенными. Включив чайник, Гук сел к столу и посмотрел на него тем понимающим взглядом, который всегда заставлял Тэхёна извиваться от стыда. – Он не обижает тебя? – Хосок? Нет, что ты! Тэхён ответил мгновенно, чтобы не поддаться желанию поделиться с ним тоской последних вечеров. Они были заполнены прислушиванием к шагам в коридоре, выстраиванием следственных версий и боязнью задать хоть один из тех вопросов, которых к возвращению Хосока накапливался целый пуд. Чон Хосок больше не видел его. Говорил ласково и любил ночью, даже как-то особенно жадно. Но не видел. Внезапная слепота должна была иметь причину, только Тэхёну не удавалось ее найти. Вернее, находил-то он множество причин, но не хотел принять ни одну. – Ты выглядишь не слишком счастливым, – заметил Чонгук на правах старого друга, который может позволить себе бестактность. «У меня земля уходит из-под ног! – хотелось крикнуть Тэхёну. – Я бросил свой мир, а у него пропало желание создать для меня новый. Ему ведь хотелось этого, я знаю! Что же случилось? Что-то ведь поменяло его отношение… Другой темп жизни? Он уже пережил все, что мог чувствовать ко мне? И что же теперь?» – Чима в больнице, как я могу чувствовать себя счастливым? – ответил он, и это тоже было правдой. Гук поднялся выключить чайник. – Ты ведь мог и не узнать об этом… – Что? – Тэ замер, потянувшись за чашками. – Ты мог не сообщить мне? – Зачем? Ты от них отказался… Не официально, конечно, но фактически… – Я от них не отказывался! – все же закричал омега, потому что эта боль была не менее сильной. – Ты сам настоял, чтобы мальчики не трогались с места! – Поставь чашки, – сказал Чонгук. – Разобьешь. Тэхён задыхался: – Как ты можешь быть таким… И понял, что не может назвать его ни жестоким, ни безжалостным. Это он был таковым, если позволил себе наполовину осиротить своих детей ради другого ребенка, который только кажется взрослым, а сам лишь тем и занимается, что потакает своим капризам и меняет одну игрушку на другую. «Да что это со мной?! – ужаснулся он. – Это же Хо! Мой зеленоглазый принц… Разве я смогу жить без этого изумрудного света? Чем вообще жить, если воздух любви заражен равнодушием? Чем живет Гук?» Тэхён будто заново увидел мужа – человека, научившегося существовать в безвоздушном пространстве. – Как ты… – начал омега с того же, хотя уже забыл, какие слова только что собирался бросить ему в лицо. – Как ты… вообще? Справляешься? Усмешка горько обозначилась на лице альфы. – Стадию сосисок и рамёна мы уже прошли. Потихоньку учусь готовить. Если ты об этом… – Я не об этом. – В остальном все нормально, – Чонгук насыпал в чашки кофе и залил кипятком. – Не у них, у меня. Он посмотрел в чашку и с сожалением пробормотал: – Надо было наоборот сделать, сначала кипяток… Так вкуснее. Ты заболтал меня. Осторожно шагнув к нему, Тэхён напомнил: – Раньше ты учил меня, что нужно уметь прощать. Я не желал, чтоб меня учили, поэтому и не умел не держать зла. А у тебя всегда получалось… Помнишь? – Разве похоже, что я до сих пор не простил тебя? Сахара добавить? – Конечно, – омега разочарованно отодвинулся. – Как всегда. – Вкусы меняются. Стоит лишь взглянуть на меня и на Хосока, как убедишься в этом. Тэ сделал еще шаг назад: – Ты не хочешь иметь с ним ничего общего? Покопавшись в ящике, Чонгук извлек ложку и тогда обернулся: – А что у нас общего? Я ведь не оспариваю никаких прав на тебя. – А почему? – выкрикнул Тэхён, вцепившись в край стола. – Почему ты даже не захотел бороться за меня?! Собрав в ладонь просыпавшийся сахар, альфа стряхнул его в раковину и сполоснул руки. – Мне кажется это унизительным, – ответил он как-то задумчиво. Гнев омеги сразу сменился горечью: – Твоя гордость управляет тобой. У Чона вырвался едкий смешок: – Не хочу даже намекать, что в таком случае управляет тобой. Пей свой кофе, он остывает, пока ты кипятишься. Тэхён послушно сделал несколько глотков, коротко взглядывая на мужа поверх чашки. Проследив за ним, Чонгук спросил: – К чему этот разговор? У меня такое недоброе предчувствие, будто ты готовишь очередную операцию вторжения. Теперь уже в нашу семью. Тэхён ахнул: – В вашу?! А я к ней не имею отношения? – А разве имеешь? Он теперь твоя семья. Кима на мгновенье отбросило во времени. В тот самый день перед Новым годом, когда они с Хосоком еще только ехали сюда. Тогда он произнёс те же слова: «Ты теперь моя семья». И услышал в них потайную фальшь. – Ты не пустишь меня назад, я знаю. Даже если я буду очень об этом просить… Вцепившись в чашку, Тэ ждал: послышится ли в его ответе хоть отзвук спасительной для него надежды? Но Чонгук проговорил почти безразлично и по-простецки, будто вовсе не омега стоял перед ним, поскреб подбородок: – Чего уж скрывать, были ночи, когда я твердил, как умалишенный: «Вернись ко мне! Вернись же…» Если б ты появился тогда… Тебе даже просить не нужно было бы. А потом… Усталость накопилась, что ли. Работы много было, и с домашними делами с непривычки долго возился. В общем, я стал засыпать мгновенно. Одеяло не успевал натянуть. И стало как-то все равно, понимаешь? Как принято говорить, жизнь пошла своим чередом. А тебе, конечно, хотелось, чтобы я страдал вечно? – Я вообще не хотел, чтоб ты страдал, – Тэхён устремил взгляд на чашку с коричневыми подтеками, лишь бы альфа не уловил, как все в нём застонало: «Да, я хотел этого! Какому омеге этого не хочется?» Чон улыбнулся: – Тогда ты должен быть доволен. – Это ужасно! – вырвалось у него. – То, как мы сейчас разговариваем. – Что же в этом ужасного? Вот если б мы орали друг на друга… – Это было бы лучше! А так мы словно чужие. Чонгук спокойно заметил: – А мы и есть чужие. Если ты надеялся завести гарем из альф… «Конечно! Именно на это я втайне и надеялся!» – …то тебе это не удалось. Тэхён толкнул чашку. Тяжело скользнув по столу, та замерла далеко от края. – Разобьешь еще и ее… – Я ничего не хотел разбивать! Я влюбился, ты можешь это понять? – Могу, – сказал Гук. – Понять могу. Но помочь тебе в этом – нет. Да ты и сам не знаешь, чего хочешь. Не слушая его, омега заговорил взахлеб, одновременно стараясь давить едкие слезы, которые могли оскорбить Чонгука: – Но мне так и не удалось создать другой мир. Новый дом. У меня нет дома! Семьи нет. То есть другой нет, кроме тебя, Чимина, Джихана… – Тэхён! – произнес альфа громко, точно призывая мужа очнуться. – Ну, что? Что!? – Пошли работать. Глаза у Гука потускнели, отчего омеге стало не по себе. Тэхёну показалось, что этот разговор состарил альфу еще больше…                                           *** – Ничего, ничего, пусть поспит! Мы виделись утром, он не слишком расстроится, что прозевал встречу со мной. – Ты еще ни разу не приходил вечером… Чонгук выжидательно замолчал, и омеге пришлось ответить: – Мне, знаешь, как-то некуда деть себя. Больше некуда. Ты не против, что я побуду с вами? У Хосока все время какие-то дела… Хотя какие у него могут быть дела в этом городе? Это прозвучало так, словно Тэхён пытался его разжалобить, и ему самому не понравился свой тоненький, совсем чужой голос. Но Чонгук ничем не выдал недовольства, если оно вообще в нем было. Иногда Тэ начинало не на шутку беспокоить подозрение: а что, если он сам однажды пережил подобную тихую смерть без кого-то нужного, отсюда в нем эта готовность понять его. Он ничего не знал об этом, ведь если сердце альфы и разрывалось, Гук не издал ни звука. «Почему бы не поговорить об этом теперь?» – думал Тэхён, сидя рядом с мужем у постели Чимина. Из-под одеяла высунулась голая нога спящего сына, и Тэхёна вдруг поразило, какими крупными стали его пальцы: «Он уже совсем вырос… Скоро перестанет нуждаться во мне. Как Джихан». Его охватил страх, от которого бросило в жар: что, если, решив выгадать пять лет молодости с Хосоком, он потерял последние пять лет счастья? Его мог дать ему этот ребенок. Уже почти выросший… Где оно, это пресловутое счастье, за которым он погнался? Где ощущение молодости? Каждое юное лицо беззвучно кричит ему: «Старик!» – и заставляет трястись от ревности, ведь Хосок тоже его видит. И, возможно, слышит этот оскорбительный крик. А ведь каких-то полгода назад Тэ действительно чувствовал себя молодым. Был им. Потому что выступал в своей возрастной категории и выглядел здесь лучше многих… Когда Хосок тащил его в ночной клуб или в пивной бар, где собирались подростки, Тэхён кожей ощущал на себе недоуменные взгляды и понимал, что он для них – чудаковатый дядька, который притащился сюда, чтобы народ смешить. Конечно, ему и в голову не приходило сказать об этом Хосоку, а то и он увидел бы за его плечами призрак старости. Порой, когда альфа откровенно маялся бездельем, у Тэхёна вырывалось: «Ну, иди поиграй!» Он имел в виду казино и подобные ему «взрослые» игры, а он на днях взорвался: – Не смей говорить со мной как с ребенком! Я тебе не заменитель сыновей! В тот момент омега даже не нашёлся что ему ответить, так точно он угадал то, в чем он сам себе боялся признаться. – Скажи, у тебя был с кем-нибудь роман, пока мы жили вместе? – спросил Ким шепотом, пытаясь отделаться от мыслей, выступающих на лице новыми морщинами. Оторвавшись от детектива, Чонгук посмотрел на него без удивления: – Тебе станет легче? Хорошо. Был. «Почему так больно? – оцепенев, Тэ прислушался, как тупо ударило в сердце это слово «был». – Разве сейчас это может что-то значить? Разве от уязвленного самолюбия болит так сильно?» – Скорее, не роман, – раздумывая, добавил альфа. – Прелюдия к нему. Настроение. А действия не было. – Из-за него или из-за тебя? – Из-за тебя, – Чон улыбнулся ему, как ребенку. Продолжая прислушиваться к себе, Тэхён уловил: «А теперь с чего вдруг все так радостно встрепенулось? Инстинкт собственника, и только? Неужели я так примитивен?» – Знаешь, я рад это слышать, – признался он и поглядел на его руки – тяжелые, спокойные. Мальчишки всегда хорошо засыпали у него на руках. На указательном пальце сейчас был несвежий лейкопластырь.  – Ты где порезался? Чонгук спрятал палец под черно-белую книгу: – Да так, ерунда. Вчера мы с Хани жалюзи крепили в комнате Чимы, – он прислушался к дыханию сына. – Ему не нравится, что его комната просматривается из чужих окон… Кому это понравится? – Какого они цвета? – Тэхён напомнил себе ослика Иа-иа из русского мультика, лишившегося лучших подарков, и не мог понять, какая из эмоций ему Сейчас ближе: смех или слезы. – Они полосатые, – альфа улыбнулся, представив. – Одна полоска белая, другая кремовая. Или светло-кофейная, не знаю, как будет точнее. – А потолок? Надо сделать навесной потолок! У Чона сморщился лоб: – Плитками обойдемся. Правда, я не купил пока. «Денег нет», – сообразил Тэ. Его охватила совсем забытая радость созидания. Он возбужденно зашептал, подавшись к нему: – Давай после больницы зайдем в хозяйственный магазин, посмотрим! Тут в двух шагах. Мы успеем, они до восьми работают. Чонгук удивился: – Откуда ты знаешь? – Я помню, – теперь ему действительно хотелось плакать. – Я ведь все помню. Помолчав немного, Гук спросил, разглядывая обложку книги, оформленную в сдержанных тонах: – Что-то все же не клеится? На секунду омега затаил дыхание: говорить с ним о Хосоке – это ведь жестоко. Бестактно. И хотя он уже не раз делал это, чувство неловкости его не покидало. С другой стороны, Гук сам спросил, значит, хочет знать, значит, ему небезразлично… – В нем появилось что-то новое, – проговорил Тэхён, рассматривая пушинку, прилипшую к брюкам, и не догадываясь ее снять. – Агрессивное что-то… Я пытался понять, что именно, но никак не могу. Думал, что он бесится от безделья, он ведь по своей натуре очень деятельный человек. – Ты говорил, – спокойно напомнил Чон. – Да? Я предлагал ему вернуться домой, к делам… Но уезжать он тоже не хочет. А чего хочет, совершенно не понятно. Я даже не знаю, чем он занимается целыми днями… Раньше он ждал моего возвращения из больницы, а теперь я прихожу – его нет. До позднего вечера. Мне уже в голову лезет всякий бред! – Тэ судорожно втянул воздух. – Ты видел вчера фейерверк где-то возле моста? Роскошный! А ведь не было никакого праздника… Почему-то первое, что пришло мне в голову: это Хосок придумал! Это похоже на него… И он может себе позволить. Но когда он вернулся, то был таким мрачным, что я даже не осмелился спросить, в чем дело. Понимаешь, он взглядом пресекает все расспросы. Значит, есть что скрывать? Он не мог рассказать Чонгуку еще и о том, что пугало его сильнее всего: больше не было ночей любви, случались лишь короткие нападения с его стороны, скорее похожие на изнасилования. А когда Тэхён спрашивал: «Почему – так?», Хосок выкрикивал: «Чем ты еще недоволен? Скажи «спасибо» и за это!» И отворачивался. Омеге оставалось полночи смотреть в темноту, прислушиваясь к тому, как ноет растерзанное тело, и к странным вскрикам и стонам Хосока. Что-то настигало его во сне, его личные демоны, которые были опасны для них обоих. Тэхён предполагал, что он пытается избавиться от чего-то страшного. Нападая на него, возможно, альфа ошибочно подозревал, будто это «что-то» таится в омеге. Но они оба уже поняли, что эти истязания его плоти не помогают, ведь кошмары продолжали преследовать Хосока из ночи в ночь. И Тэхён уже не представлял, чем может ему помочь… – Я лишь понаслышке знаю тот круг, в котором он вращается, – сказал Чонгук. – Но, судя по всему, законы там волчьи… Может, кто-то давит на него? Ну, я не знаю! Вымогательство, шантаж… – Почему же он мне не скажет? Чон напомнил, не пожалев его: – Разница в возрасте. Возможно, он боится, что ты сочтешь его сопляком, мальчишкой, не умеющим самостоятельно справляться с проблемами. Что-то в этом роде… У Кима вырвалось: – Я думал, что с ним я почувствую себя гораздо моложе… А теперь вот вынужден нянчиться с ним и терпеть его бесконечные капризы. А он еще и скрывает от меня все! Все! Он едва не зажал себе рот, ужаснувшись этим признаниям, высказав которые предавал Хосока. И тому, что за ними, особенно не скрываясь, маячила мольба, обращенная к бывшему мужу: «Когда ты нянчился со мной, было куда лучше…» – Я старше тебя, он моложе. Но разве в этом дело? Тэхён тускло согласился: – Скорее всего, не в этом. А в чем? Потрогав лейкопластырь на пальце, Гук заметил: – Кажется, это называют «кризисом середины жизни». Или «кризисом сорокалетних». Ты знаешь об этом не хуже меня. Возникает страх, что не будет уже ничего нового. Что все твои мечты, казавшиеся перелетными, осели на берегу и вросли в него… Омега подался к нему, жадно вглядываясь в знакомое, мягкое лицо: – Ты тоже прошел через подобное? И каково это? Почему я ничего не знал? – Тебе это еще только предстояло. Зачем было заставлять тебя страдать дважды? – Напрасно. Может, я сумел бы подготовиться через тебя… – Это вряд ли, – бесстрастно заметил Чонгук. – У нас это протекало по-разному: мне хотелось повеситься, тебе – убежать. Ты это сделал, я – нет. Омега воскликнул шепотом: – И слава богу! – Если б я повесился тогда, тебе не пришлось бы разрываться полгода назад, – он улыбнулся, но Тэхёну это шуткой не показалось. Его шепот немногим уступал крику: – Не смей так говорить! Мне и так тошно, а ты еще пытаешься оскорбить меня? Чонгук сделал удивленные глаза: – Тебе тошно? Ладно, извини. – Как ты можешь? – у Тэ беспомощно затряслись губы. – Ладно, он… Но ты! Ты же все понимаешь! – Папа? Тэхён подавился своим горьким гневом и уставилась на Чимина: – Ты уже проснулся? – Вы что – ругаетесь? – Как раз нет, – заверил Чон старший и похлопал по одеялу, сразу отложив книгу. – У нас тут маленький диспут о смысле жизни. Чимин заинтересовался: – О чем? – Это такая штука, вроде Атлантиды. Может, когда-то она и существовала, но давно уже исчезла. А все зачем-то пытаются ее отыскать. – Чтобы выяснить, станут ли они счастливее с этим знанием, – пояснил Тэхён. То ли плохо соображая после сна, то ли мгновенно пропитавшись родительской нервозностью, мальчик заспорил: – А зачем становиться счастливее? Разве так, как есть, – плохо? Омега понял, что хотел сказать сын: вот так, как сейчас, когда вы оба рядом, – разве не замечательно? Что может быть лучше? Об этом Тэ спросил уже себя и с ненавистью бросила в ответ: «Сволочь бессердечная! Чего ты добился? Сделал несчастными троих самых лучших людей ради того, чтоб сравняться в положении со стареющей шлюхой, которая обязана стерпеть что угодно, потому что все оплачено деньгами… На месте Гука выкинул бы себя отсюда! Из их жизни вообще…» – Так – хорошо, – сказал Ким, взяв горячую после сна руку сына. – Только иногда это поздно понимаешь. – Тэхён, тебе не пора? Ты ведь, кажется, торопился куда-то? Этот оклик Чонгука обжег его. Он обернулся в изумлении и увидел в его обычно спокойных глазах холодную ярость: «Ты что делаешь? Ты ведь даешь ему надежду на то, что вернешься. Но ведь ты не вернешься… Ты бросаешь его сейчас во второй раз». У Тэ в горле так и вскипело: «А ты примешь меня назад?!» Чон отвел глаза. – Мне действительно пора, – проговорил омега потерянно. – Я еще хотел… Чимин забеспокоился: – А ты что, утром не придешь? Завтра же вторник, ты помнишь? – Конечно, приду! – Тэхён мужественно продолжил: – Я хотел бы приходить и вечером… Если отец не против, конечно. – Да меня ведь выпишут скоро! Может, уже послезавтра? Если ходить получится… А давайте в слова сыграем! – мальчик попытался приподняться, но родители разом прижали его к кровати. У Тэхёна промелькнула мысль: «Мы снова сыграли в четыре руки…» Сын цепко схватил его: – Или ты торопишься? Он с легкостью открестился от не до конца продуманной причины своего ухода: – Никуда я не тороплюсь! Эти дела могут подождать. Они вообще – необязательны. Ловко перевернувшись на живот, Чимин полез в тумбочку: – Где-то у меня тут листочки… Не говоря ни слова, Тэхён умоляюще посмотрел на Чонгука: «Можно я останусь?» Не ответив, он дернул «молнию» на сумке: – Две ручки у меня есть. Где твой карандаш? «Джихан и раньше не всегда играл с нами… А так, будто мы и не расставались». Омега вдруг заметил, что у него дрожит рука, и подумал, что уход от страсти к покою – такому вот, желанному, как никогда, – тоже может волновать. У Чимина светились глаза: – Какое слово возьмем? «Телевизионщик», – мозг омеги обожгла неуместная здесь тень Хосока, и он с ужасом подумал, что он всегда будет возникать в его мыслях в самый неподходящий момент и, как сейчас, лишать сил. – Электрокардиограмма, – предложил Чонгук. Наморщив лоб, Чимин быстро нашел изъян: – «Н» нету. Ну, и ладно! Давайте! Тэ потянулся к его листку, как делал всегда: – Давай напишу тебе слово… – Зачем? – остановил его старший альфа. – Он давно уже научился делать это сам. – Давно? – машинально переспросил омега и подумал: «Он не пустит меня в их жизнь. Ни за что не пустит. Он больше не верит мне». Но, быстро записывая столбцами коротенькие слова, вычлененные из одного, длинного, Тэхён вновь почувствовал успокоение, которое обволакивало его теплом. Как будто именно сейчас та страшная драма, в которую все они были втянуты, могла наконец закончиться. И они, как выдохшиеся после спектакля актеры, отправились бы домой. Только все вместе и в один дом. «Почему – нельзя?» – ныло в нём. И тут опять в мысли вернулся Хосок, с его непонятной, пугающей бедой, уже озлобившей его до того предела, когда он переставал быть собой. Он больше не смеялся и не фантанировал идеями… Если только тот фейерверк… Но наверняка Тэхён не знал, его ли это рук дело. Ему опять стало холодно: как можно бросить его в таком состоянии? Спохватившись, он перестал записывать новые слова, чтобы Чимин не проиграл, ведь Гук наверняка придумает больше. Если меньше слов окажется у него, сын заподозрит неладное, ведь такого еще не бывало. А Тэ действительно иногда проигрывал. Особенно в те месяцы, когда в мыслях у нее был Хосок, только Хосок, и ничего, кроме Хосока… «Тогда я точно знал, что умру без него, – вспомнилось ему. – А сейчас уже готов оставить его умирать в одиночку. Великая любовь длиной в полгода! Но ведь не из-за меня же! Из-за кого-то или чего-то мне даже неизвестного… Или известного?» Когда они вместе вышли из больницы, немного стесняясь этого, как школьники, Чонгук заметил первым: – А вот и он. Его джипище… Не беспокойся, я в состоянии выбрать плитки для потолка. Тем более… Не договорив, он быстро пошел вперед, вскинув голову и даже не кивнув в сторону машины, ведь Хосок тоже не вышел к ним навстречу. Тэхён закончил за мужа: «Тем более ты все равно не увидишь этот потолок. Потому что я на порог тебя больше не пущу!» Конечно, он переборщил с категоричностью, так Чонгук бы никогда не сказал. Но ему нужна была инъекция злости перед разговором с Хосоком, от которого Тэхён уже не ждал ничего хорошего. Но он не представлял, что все может быть настолько плохо. Хосока колотило до того, что зубы стучали. «Наркотики?» – подумала омега с ужасом. Ему захотелось выскочить из машины в темноту, догнать Гука, вцепиться в его локоть, упросить взять с собой… Но Тэ тут же решил, что не мог не заметить следы от уколов. Их не было. Его тело он хорошо знал. Хосок то хватался за руль, то отталкивал его. Тэхён ясно увидел спокойные руки Чонгука, и опять захотелось, чтобы он избавил его от того страшного, к чему он опять вернулся. – Что происходит? Ты можешь объяснить? – спросил Тэхён, стараясь говорить мягко, чтобы не вывести Хосока из себя. Еще месяц назад, ему и представить было трудно, чтобы альфа кричал на него. – Почему ты ушёл из гостиницы? Ты же никогда не ходил в больницу по вечерам! Он задыхался, но это была не злость. Тэ показалось – его душит хорошо знакомый ему ужас. – Не ходил. Но тебя ведь тоже не было. Я не обязан сидеть в номере целыми днями. – Почему ты ушёл?! – взвыл Хосок, запрокинув голову. – Ничего не случилось бы, если б ты не ушёл! Ты должен был быть со мной! У омеги остановилось сердце: – А что случилось? Альфу швырнуло вперед, потом снова отбросило обратно на спинку сиденья. – Если б ты был там… Я остался бы с тобой, слышишь?! Как ты мог уйти? – Я же не знал, когда ты вернешься! Что ты натворил? – Да замолчи ты! – заорал он. Удар пришелся Тэхёну в солнечное сплетение. Сдавленно охнув, он скрючился, хватая ртом воздух, а в мыслях мелькнуло: «Вот оно! Дождался…» Темнота выпустила фиолетово-оранжевые круги, они нанизывались на шею, не давали продохнуть. Не обращая на него внимания, Хосок процедил: – Я уезжаю. Прямо сейчас. Я мог бы уехать сразу, но не смог сделать этого, не увидев тебя. Я ведь тебя любил! – его голос сорвался от ненависти. – Но я выпал из твоего мира! Ты только сделал вид, что перешёл в мой… – Хосок вдруг подавился смехом, который пугал еще больше ненависти, – муравейник… Копошились бы себе, карьеру делали… Но тебя потянуло назад! К людям… Черт! Так страшно тянет к людям, с этим не справиться! Я и не знал… А те, другие из этой кучи… Они скажут, что этого и следовало ожидать. Типа они именно это и предсказывали… Я подтвердил все возможные муравьиные стереотипы… Чушь! Всего этого могло и не быть. Омега выдавил в ответ, про себя удивившись: «О каких муравьях он бормочет? Что это за навязчивый образ?» – Ты кого-то убил? – Нет, – отрезал он. Помолчал и добавил: – Но я был близок к этому. Потому что ничего не помогает. Ничего. Я сошел бы с ума, если б не… О-о… – его ладони вжались в лицо, мяли его, словно пытаясь слепить заново. – Что я наделал… Что мне делать теперь?! – Ты уезжаешь… от меня? Тэхён прислушался к себе, но отчаяния не было. Если б Хосок сказал это хотя бы неделю назад, он взвыл бы еще громче его… Подергивающееся лицо, с прилипшими ко лбу серыми волосами надвинулось, обдав Тэхёна все той же ненавистью, кроме которой в нем, казалось, ничего не осталось: – Я ото всех уезжаю. А ты можешь оставаться здесь, тебе же этого хочется! Погулял на воле, пора в норку, к детенышам. «Не возражай! – приказал Тэ себе. – А то он и меня… А что, если он и вправду кого-то убил? Готов ли я был хоть когда-то умереть с ним вместе?» Он решился спросить: – Почему все так изменилось? – Почему? – смех альфы показался ему страшным. – Твое проклятое чувство вины задушило нас обоих! Если б ты не стал рваться домой, я тоже не крутился бы возле вашей норы, и тогда я не… Он опять успел вовремя поймать самые важные слова, прежде чем произнес их вслух: – Тебя будут искать? Что я должен говорить? Меня ведь спросят, если это… Это преступление? Тэхён был вынужден тыкаться вслепую, не понимая, по-настоящему ли страшно то, что происходит. И если речь о прощании, то разве так в последний раз говорят люди, еще несколько дней назад составлявшие друг для друга целый мир? Ведь это же было… Никогда еще жизнь не демонстрировала свою скоротечность с такой беспощадностью. Хосок угрюмо сказал: – Меня не найдут. – Понятно. Значит, я тоже могу не искать? – Ты? – у него опять затряслось все лицо. – Ты не станешь меня искать. Завтра… Да, наверное, уже завтра ты будешь думать обо мне с отвращением. Кривиться будешь: «Фи! Как я мог спать с этим животным!» У омеги вспыхнуло лицо, и, хотя Хо не мог этого разглядеть, Тэхён прижал руки к щекам: – Зачем ты так говоришь? Потянувшись через него, Хосок открыл дверь, и лишь тогда переспросил: – Зачем? Да потому что так оно и есть… Ты ведь и влюбился в молодое сильное животное. Умный и человечный у тебя уже был.