в комнате, полной искусства, я бы по-прежнему смотрел на тебя.

сильная рука юноши хватает художника за предплечье, продолжая безудержно дрожать. На языке науки, любовь — это древний коктейль из нейропептидов — молекул, с помощью которых нейроны «общаются» между собой. С точки зрения эволюции, любовь — это поведение, способствующее появлению и сохранению чувств, которые, в свою очередь, помогают размножаться и выживать. с точки зрения аякса, любовь — это синевласый преподаватель в художественном вузе, где преподает и рыжий. сколько тарталья уже бегает за ним? год, два? эти кошки-мышки дляться невыносимо долго и никакие подарки ситуацию не спасают, будь это что-то дорогое, либо же вовсе забота и искренние чувства. альберих пуст и своей пустотой проникается, будто бы это что-то такое важное. но аякс не сдается. цветы, свидания, прогулки, «случайные» ситуации с закрытием в коморке, что за лестницей. все безуспешно, все оберченно и больно-больно-больно бьет по коркам подсознания, буквально крича «прекрати это все, ты достоин большего, хватит унижаться!», но вот юноша не сдается. светит ярче, чем сириус, уже желает взорваться и погаснуть, но зачем-то держится. для него. вот, очередной раз, когда мужчина не дает и шанса, уже желая сбежать, но не выходит: чайлд с силой хватает его дрожащей рукой, притягивая ближе. — сколько мне еще придется за тобой бегать, а? тебе будто нравится за этим наблюдать, нравится получать внимание! — озлобленно рычит парень, глядя до безумия обреченными зеницами прямо в глаза альбериха, стараясь не проронить слез, которые бы с силой разбились о кафельный пол, как и сердце безответно-влюбленного дурака. еще больнее, чем обычно, но он держится. держится, чтобы любить и быть любимым. кейя не понимает. не понимает, почему его продолжают преследовать, умолять о совместном вечере. не может полюбить в ответ так же трепетно, как любит рыжий, не может. может убить за него, вступиться, может страдать, забрать всю боль, ведь под плотной корочкой льда ничего не чувствуешь, не так ли? художник сглатывает застоявшуюся в горле слюну, пропуская ком сожалений и извинений внутрь, куда-то в желудок, надеясь, что последствия не окажутся такими серьезными, но он ошибается. этот ком отравит сильнее, чем чертов крысиный яд даже в самой маленькой дозе. хуже, чем любые наркотики. — аякс, у нас нет ничего, что переплетает наши души. пожалуйста, найди себе другого человека. нет, я не хочу, чтобы ты за мной бегал, ты делаешь себе больно, хватит. — казалось, что альберих и бровью не повел, оставаясь таким же спокойным, но внутри все сдавилось. еще секунда, проведенная рядом с этой палитрой ярких красок и он бы не выдержал. обнял, утешил, не отпустил бы больше, утыкаясь в плечо носом. но так нельзя. нельзя позволить полюбить того, кто не может дать той же любви в ответ. нельзя любить кейю. это всегда было обречено на провал. всегда. чайлда не было на работе ближайшую неделю. казалось, он вовсе пропал, что вводило в панику еще сильнее. страшнее всего то, что скульптор исчез именно после последнего разговора. вечер тянулся очень долго, время постоянно путалось, будто бы стрелки раз за разом менялись, перескакивая на полчаса назад. как только смена была окончена, альберих пулей вылетел из корпуса, агрессивно доставая из пачки шоколадного чапмана сигарету, закуривая и безудержно набирая наизусть вызубренный номер телефона рыжевласой дылды. на звонки абонент не отвечает, на всех «общих» территориях для прогулок в том числе, а на звонки в дверь никто не отзывался. кейя потратил на это дерьмо все ресурсы и время, которое уже подгребало к девяти вечера. единственная радость — он нашел чудный куст сирени в закрытом деревьями саду, где сорвал скромную ветку. если найдет тарталью, подарит этот чертов цветок и никогда больше не отпустит. будет лучшим, как делал он для альбериха. «все, что угодно, только вернись домой. пожалуйста, живой.» до дома было не слишком далеко, но казалось, что с каждым шагом тянуло вниз, к земле, убивая окончательно. как назло шпарил дождь, промакивая все вокруг, в том числе и художника, что и так с повязкой видел плохо. холод пробирал до костей, хотя странно, не так ли? холод окутал кейю еще десять лет назад, построив вокруг ледяной щит. но кейя держится. так же, как держался аякс, бегая за ним. так же, как держался аякс всегда, не подавая виду, что что-то не так. а что-то всегда было не так. и казалось, что это уже предобморочный бред, ведь возле его подъезда красовалась рыжая, будто светащаяся от света фонаря макушка, с той светлой прядью спереди. привычная рубашка, пиджак поверх нее, не балахонистые брюки, сквозь которые были видны мышцы и белоснежная подошва конверсов, что слепила глаза. это он, он, он! неважно, бред это или нет, сейчас слишком поздно и холодно из-за проливного дождя, что осыпал и так насквозь мокрую одежду, проникая в дырки черных джинс и протекая по колену, далее впитываясь в ткань штанов и носков. сил правда мало после обхода всех районов на протяжении четырех-пяти часов, но вот только свой шанс художник больше не упустит. громко выкрикивает имя, останавливаясь на одном месте. не реагирует. это не он. это ошибочное суждение, это был не он. он скорее всего сейчас лежит где-то без пульса, захлебнувшись в собственной блевотне и пене из-за передозировки, или висит со сломанной шеей из-за петли, или его размазало по всей проезжей части, а может вся его ванная измазана алой жидкостью, перетекающей по плитке в ванной, что вытекла из самого сердца от прямого удара, что раздробил кости? альберих не знает, почему себя так накручивает. только молча садится на бордюр, пряча лицо в ладонях и смазывая легкий макияж на лице, что вырисовывал так долго, надеясь на максимальную натуральность. сейчас же тушь бежит ручьями, пачкая белую, насквозь промозглую рубашку. сидеть на холоде смысла нет, приходится вставать и идти к подъезду, поднимаясь по лестнице, чувствуя каждую свою мышцу. десятый этаж был покорен через силу, силу каких-то древнегреческих богов по всей видимости, ибо так устать и продолжать идти — это еще надо постараться. преодолевая порог коридора с жилыми квартирами, мужчина ковыляет до своей, пытаясь нарыскать ключи в сумке, слыша отдаленно свое имя. мысли не покидали, но решив, что скорее всего это просто очередной бред от усталости, художник даже не обращает внимание, продолжая плестись вперед. — кейя! только после прикосновения к плечу тот вздрагивает, медленно оборачиваясь к причине странных ощущений. зрачок сужается, оглядывая фигуру перед собой функционирующим глазом. на языке вертелось куча всего, но пока что говорить не хотелось, хотелось просто ощутить запах ромашек с примесью табака и апельсинов, что так ярко исходил от аякса. продолжая рыться в сумке, кейя находит сорванную во время поисков маленькую веточку сирени, резко протягивая ее скульптору, ладонью прижимая к груди и явно краснея, слыша смех в ответ. смеется? до альбериха не доходило, как забавно он сейчас выглядел: весь мокрый, как последняя дворняжка на районе, с несильными черными разводами на чуть смугловатых щеках, с подраными коленями из-за скользкой травы. осознавая абсурдность ситуации и оценивая свой внешний вид, художник не сдерживается: отвечает хрипловатым и совсем менее звонким смехом, пропитанным чувствами и любовью, которую альберих обещал закрыть и не отдавать. кажется, корка льда тает, давая возможность полюбить. давая возможность дать эту любовь тому, кто отдавал свою все эти годы.