Like at home

       Вжух!        И мироздание всё искрится в колоритных снопах, в тягучем хитросплетении редкой магии, вызванной не всевластными руками гришей.        На какой-то миг всё кажется таким настоящим, таким простым и инфантильным, будто они живут не в самом грязном и продажном государстве. Будто он — не тот, от имени которого готова испуганно взреветь вся столица.        Каз Бреккер стоит перед своими недоброжелателями, с завидной стойкостью выслушивает их брюзжание, чтобы дождаться нужного момента и нанести решающий удар.        В то же время Каз Бреккер скрывается в накрытом столпом солнечного светила комнате и сам походит на взятого в плен страхов керчийца, когда её руки бережно обхватывают его ладонь, когда некогда ненавистное «кожа к коже» перестаёт быть частичкой воображения.        Каз старается совладать со своим дыханием, гонит прочь прорву сомнений и борется с охватывающей его дрожью, и всё это — до когнитивного диссонанса странно, когда речь заходит о нём.        Но он, тем не менее, держится.        — Давай, Каз, продолжи историю.        И он продолжает.        Он, даже если и не признается ей в этом, тоже хочет увидеть конец этой истории.        Происходящее напоминает звездопад: стремительный, головокружительный, такой, что в этой фата-моргане и затеряться можно, проникнуть в это сладостное забвение и ненадолго позабыть о хроническом равнодушии, разрешить себе поддаться соблазну человеческим потребностям.        В окружении Каз ведёт себя так же, как и всегда, и выкованная годами машкера апатии ни разу не трещит по швам, не выдаёт в нём абсолютно ничего.        Не выдаёт, что когда никто не видит, Инеж берёт его за лишенную перчатки руку и ведёт за собой.        Каз хочет про себя усмехнуться от осознания, что теперь это он следует за ней, а не наоборот.        — В общем-то, я решила почитать книгу, — как ни в чём не бывало объясняет Инеж, когда они дошли до её комнаты.        Каз только недоверчиво сгибает бровь.        — Тебе почитать? — ровным голосом спрашивает он, пока они оседают на пол. — Я думал, ты уже выучила керчийский алфавит.        — Выучила, — подтверждает она, и прежде, чем Каз успевает что-то ответить, накрывает его ладонь своей. — Но я бы хотела, чтобы ты был со мной в это время.        И он, уткнувшись взглядом в дальний угол комнаты, лишь вслушивается в то, как Инеж листает страницы книги.        Через десять минут это навевает скуку.        — Читай вслух, — внезапно произносит Каз, одновременно с тем почти незаметно ёрзая на полу твёрдом.        — Тебе точно удобно? — отвлёкшись от чтения, спрашивает Инеж.        — Точно.        Но неожиданно, застав его врасплох, она кладёт руку ему на плечо, тянет на себя, так, что Каз едва ли удерживает равновесие и чуть было не падает на неё.        — Что ты делаешь? — недоуменно вопрошает он в ту минуту, когда его голова уже покоится на её коленях.        Инеж усмехается. Тихо, искренне.        Иногда Каз серьёзно задумывается о том, как после всех ужасающих невзгод, с которыми её сталкивает жизнь, она способна оставаться такой невинной.        — Так ведь удобней? — добродушно интересуется Инеж.        Каз поначалу хмурится, смотрит куда-то в пол, а потом, откидывая формальности, позволяя себе в который раз позабыть о своей изуродованной городом сущности, расслабляется и обвивает её ноги одной рукой.        И выдыхает:        — Намного.