Like at home

       В Кеттердаме конец апреля, когда он который день бредёт по заученной изумрудной тропе.        Пожухлый покров травы гулко хрустит и сгибается под тяжёлыми шагами. Казалось бы, за прошедшие двенадцать дней на этом холме уже должна пролегать кем-то старательно истоптанная тропинка. Каз думает, что так оно и лучше: чем меньше людей знает об этом, тем ему спокойнее.        Остаётся всего пять размашистых шагов, когда он, кривясь и сжимая венчавшую трость воронову голову, останавливается: вывихнутую ногу в очередной раз схватывает судорогой.        Превозмогая боль и отмечая про себя, как глупо будет ему — ему, из всех-то людей — не преодолеть оставшийся метр из-за ноги, Каз тяжёлой поступью двигается вперёд. Пять шагов превращаются в десять. Несколько секунд, которые ему были нужны, чтобы дойти до пункта назначения, превращаются в минуту.        С уст срывается полный яростного бессилия задушенный хрип. Перед глазами нелепой абстракцией плывут косые линии, мало чем напоминающие текстуру толстой коры, и Каз, ненавидя весь мир как минимум за то, что он делает все эти двенадцать дней, поднимает голову.        К сонме изумрудных листьев, вплетённых невидимыми нитями в ветви величавого клёна.        «Инеж любила это место» — забивается в голове Каза.        С этой мыслью он каждый раз приходит сюда. То получается само собой. То подобно неозвученной молитве.        Каз садится у корней дерева. Поднимает взгляд: небо отнюдь не пепельное и не укрыто тучами, как обычно бывает в такие моменты, и он раздражённо щурится, когда свет оголтелого солнца назойливо лезет в глаза. Как в издёвку.        На деле, похорон никаких не было, но был траур. Каз помнит, как Джеспер вскочил на стол и, вытирая очертившие его щёки стези слёз, вопил в оглушительной клятве, что он отомстит за свою младшую сестру.        Каз предпочитает тогда оставаться в тени, быть зрителем, что нечитаемым взглядом молчаливо лицезреет происходящее.        Кажется, он один из немногих, кто не плачет в тот день. Все слёзы в своё время Каз проливает на барже чумных трупов; на новые же сил не хватает. Существует только слепое неистовство, когда он со всех ног мчится отомстить человеку, убившему его паука, но чувство мести лишь ненадолго заглушает грядущее горе. Оно истлевает, как только голову убийцы вешают на его стену.        За яростью приходит осознание, вышибающее все посторонние мысли громоздкой кувалдой. Осознание того, что все семь месяцев он ждёт напрасно.        Осознание, что Кеттердам в разы хитрее и безжалостнее, что этот город уже дважды обчищает его, как самого настоящего филю: в первый раз — девять лет назад, когда болезнь отбирает у него Джорди. Теперь — когда холодные морские волны забирают в свои силки Инеж.        Каз вдыхает спёртый воздух.        И выдыхает.        У этого дерева становится, удивительно, спокойнее.        Если закрыть глаза и напрячь воображение, можно представить, что он и не один вовсе, но Каз всё равно упрямо принимает ожесточённую реалию подобно единственной верной аксиоме. С мертвецами, голоса которых не смолкали в голове, с чувством опустошения — всяко лучше, чем временная утопия, за которой последует насильная переадаптация к правде.        Каз не знает, сколько будут продолжаться эти похождения. Не знает, осмелится ли он прийти сюда месяцы и годы спустя, а то и вовсе хромой поступью придёт к этому клёну зачахшим седовласым стариком, которому впору уже слечь и превратиться в пыль.        Каз, впрочем, хочет до отчаяния, чтобы это прекратилось. Чтобы человек, Грязные Руки, которого он закаляет в себе в попытке выжить в этом городе, махнул рукой на Инеж и зажил так, как будто её и не было никогда.        Но он — парадокс — всё равно приходит на следующий день.        После — тоже.        Как нелепая традиция, как попытка поддерживать связь с мертвецом.        В молчаливом подобии безмятежности Каз смотрит на то, как покачиваются в такт ветру мелкие травинки, и в один такой день, будто отметив что-то важное, он встаёт и уходит оттуда раньше, чем обычно.        Этот холм слишком пустой.        Без Инеж — тем более.

-------

       После обеда улицы Кеттердама особенно людные и шумные. Такие, что в ушах невольно пульсирует и отдаётся звенящей в затылке головной болью. Думается иногда, и яблоку негде упасть в таком нагромождении, и оттого Каз порой считает себя безумцем (впрочем, многие согласились бы с этим утверждением, заяви он об этом вслух): с его нетерпением к соприкосновению с человеческой плотью толпа людей — последнее место, куда он должен идти.        Но так получается, что сегодня Казу абсолютно всё равно на зазевавшихся вокруг него филь, настолько всё равно, что он проходит мимо увлеченно разглядывающего фарфор мужчины, которого он мог бы обокрасть уже несколько раз.        — Цветы! Цветы! Купите мамке, тётушке, любимой даме букетик роз! Эй, сэр, погодите!        Каз сжимает челюсть до глухого и неразличимого в этом гаме щелчка, когда какой-то беспризорный мальчишка у мелкой цветочной лавки безбожно тянет его за рукав в немой просьбе обратить на него внимание.        Он вдруг останавливается, думает на полном серьёзе, не сказать ли мальчонке, кому он предлагает цветы: люди всегда пугаются, когда слышат его имя.        Вместо этого Каз молчит, точно выжидая, что тот не потратит его время зря.        — Сэр, купите цветы, не пожалеете, — как можно вкрадчивее молвит мальчик, заговорщически протягивая ему несколько пурпурных пион.        — Не интересуюсь цветами, — безучастно фырчит Каз.        И тогда, когда он собирается продолжить свой путь, маленький продавец вновь панибратски хватается за его рукав.        — Подумайте только, как красиво будут смотреться в чьих-то руках ромашки или тюльпаны, если вы их купите, — старательно заверяет он, показывая ему захудалый цветочный ларёк.        Каз испускает истомлённый выдох.        Ему бы одарить наглеца уничижительным взором да огреть его концом трости в хрупкие рёбра, чтобы после, как ни в чём не бывало, оставить корчиться в судорогах на бугристой брусчатке.        Но он разворачивается к нему, смотрит, как на равного себе, и спрашивает серьёзно, будто и не про цветы речь идёт, а ведётся очень важный деловой переговор:        — У тебя есть герань, мальчик?        — Герань? — брови продавца заламываются, и сам он переспрашивает с такой неуверенностью, что Казу сразу становится всё ясно.        — Да. Дикая герань. Рыжие цветы, которыми иногда торгуют в Керчии.        — Боюсь, что нет, сэр. Может, скоро их завезут, — виновато отвечает мальчик, и мигом, искрясь улыбкой, добавляет: — но у меня есть ветки эритрин. Может, вас это заинтересует?        — Мне нужна герань. Никаких роз, тюльпанов и эритрин.        Но его соратник всё равно бежит к ларьку, рыщет там в поисках чего-то, после чего снова подбегает к нему и упрямо протягивает два длинных прутика.        Каз устало хмурится.        — Посмотрите, какие красивые, — просит, молит мальчишка, не замечая спадающий на него раздражённый взгляд.        Чувствуя себя поражённым в этом разговоре, — или же у него просто нет сил спорить — Каз неспешно протягивает руку к одному из цветов. Сангиновые лепестки мягко скользят по кожаным перчаткам, переливаются в слабом свете солнца ослепительно-ярким алым отблеском.        Каз никогда не был эстетом и по сей день он не замечает в себе тяги к прекрасному, — если только за это ему не насыпят в карманы миллион крюге — но в это мгновение ему думается, что в гнетущих ахроматических красках толпы выделяются лишь эти цветы.        Как свет солнца, так строптиво пробивающийся сквозь тучный шлейф.        «Инеж бы понравились» — ровным тоном вещает засевший в чертогах сознания голос.        Каз гонит его прочь.        — Сколько у тебя таких веток? — неожиданно строго спрашивает он, точно говоря с провинившимся безрассудным ребёнком.        — Десять, сэр, — несмело отвечает мальчик.        — Я куплю у тебя четыре и заплачу сорок семь крюге.        Мальчонка кивает только, угукает забавно и будто бы улыбается ему — ему, демону Кеттердама — лучисто-голубыми глазами, когда он кладёт ему в руки несколько купюр, после чего благодарно машет на прощание дырявой шапкой.        Он, напротив, даже не смотрит на него.

-------

       Нет, Каз никогда не признается, что его побуждает на это действие засаженная глубоко в отдушину фантомная спираль, дробящая всё живое в кровь и мясо. Так или иначе, его брат остаётся по сей день без могилы, из-за чего к нему ни прийти, ни вспомнить былое не удастся, и Каз не может позволить, чтобы с Инеж случилось то же самое. То, что он делает, лишь небольшая память верному солдату, тени, что шествовала за ним два года. Никак не рвущая душу тоска, никак не осколки разбитых вдребезги надежд, что порезали ладони в кровавые порезы.        Он карабкается на этот холм в шестнадцатый раз. Впервые не с пустыми руками, и где-то в метре от клёна Каз вонзает в рыхлую почву две ветви. Остальные две он привязывает к ним по горизонтали белой нитью, так, что отныне это походит на небольшой крест.        Эритрины вяло покачиваются, и он поправляет один такой цветок, когда тот, словно чувствуя царапающий холод ветров, ёжится озябшим детёнышем.        «Идиотизм какой-то» — негодующе думает Каз.        У него достаточно денег, чтобы заказать увенчанный белым золотом и камнями крест. Достаточно, чтобы попросить сковать из мрамора нормальный мемориал. Вместо этого Каз преподносит ей не больше нескольких привязанных друг к другу цветочных веток.        Некто, намертво засевший в голове, повторяет, мягко так, что всё сжимается до спазмов: «Инеж бы понравилось».        Казу хочется ему кивнуть.        Инеж бы и правда понравилось.        — Кар!        Натренированная годами и отточенная почти до завидного совершенства реакция не даёт ему ни вскрикнуть, ни вздрогнуть. Каз поднимает голову, смотрит на чёрное пятно усевшегося на ветке клёна ворона. Тот смотрит на него в ответ, да так, будто понимает его, читает насквозь.        Вороны, какими бы умными ни были, так смотреть не могут.        «Это тот, которого Джеспер назвал моим именем»        Каз следит за тем, как птица, клацнув клювом, окидывает изучающим взглядом его самодельный крест, как подолгу смотрит на него, словно понимает, ради кого то поставлено.        Перья блестят отблеском иссиня-чёрного, когда ворон изящно взмахивает крыльями и за долю секунды оседает на кресте. Каз его не гонит, только спокойно, будто доверяя птице, наблюдает.        «Даже ворон скучает по ней»        «А ты будто бы нет»        Каз хмурится от раздавшегося в глубинах неизведанного нежеланного баритона, думает даже: не безумен ли он, раз контуженный рассудок то и дело ведёт с ним задушевные беседы, от которых он отмахивается похлеще мошкары в знойный август?        «Моё дело почтить память о человеке, который сражался со мной бок о бок два года, а не лить слёзы от тоски, так что нет»        И голос этот, доселе невозмутимый, внезапно срывается на ненавистное шипение, точно сцеживая весь накопленный годами смертоносный яд:        «Тогда какого дьявола ты всё ещё приходишь сюда?»        И впрямь. Какого дьявола?        Ему пора посмотреть в зеркало и не увидеть там сокрушённого юдолью парня, молящего каждый раз по-новому: «отпусти их: отпусти Джорди, отпусти Инеж, отпусти меня».        Ему, может, пора отпустить призраков прошлого, взглянуть на живых (но Каз отдёргивает себя от этой мысли: он почти отпустил Джорди, посмотрел на Инеж, и она, отныне и навеки, точно такой же дух, который ему придётся отпускать долгими годами).        Выпрямившись, он взирает на ютившегося рядом с ним ворона, словно на своего самого верного попутчика. Тот всё так же остаётся на кресте и смотрит на него, будто так и пытаясь сказать: «ты иди, я присмотрю за ней».        Каз прикрывает глаза, встречает с распростёртыми объятиями темень, — думает: именно это и видят мёртвые первым делом — и тяжело выдыхает.        — Не забывай, чему я тебя учил. Не позволь хулиганам сломать то единственное, что от тебя осталось, — в обыденном моросящем равнодушии говорит Каз, но по итогу что-то в нём предательски дрожит. — Это в последний раз, что я прихожу сюда, Призрак.        Когда Каз отворачивается и ковыляет к склону, то слышит за собой карканье ворона. Думает, что умей тот говорить, он бы услышал кинутое в его адрес обвиняющее «обманщик!».        Каз говорит так каждый раз, когда покидает этот холм.        На следующий день он появляется снова.