Two realities

Намного легче похоронить действительность, чем избавиться от грёз.

Ян Чонин всегда знал, как убежать от своих проблем: пачка лекарств в заднем кармане, громкая музыка и разгон по ночной трассе до опасной цифры на спидометре, чтобы как можно быстрее доехать до какого-нибудь тихого места, где не найдёт никто. И нет, его не пугали последствия. Беспокоили лишь те тревоги, которые волочились за ним прицепом и исчезали лишь тогда, когда пластина таблеток постепенно пустела. — Пейте по две таблетки пять раз в неделю с перерывом в два дня, чтобы избежать побочных эффектов, — слова врача звучат в голове из раза в раз при каждом приёме. Чонин не хочет избегать никаких «побочных эффектов». Он хочет избежать реальности, поэтому вместо необходимых двух стало три, затем четыре, а после количество выписанных таблеток возросло до опасных пяти за один приём. Становится ли лучше? Только на время действия препарата. Процесс запущен — его не остановить, даже если сейчас Яна уже заперли в четырёх стенах одной из городских больниц. Поздно. Обратного пути не существует, и никакие врачи тут больше не помогут. Сам его организм не позволит им этого сделать. Кристофер видит чужие страдания и сам не спит ночами. Как выглядит его собственная квартира, он уже и не помнит, ведь сутками напролёт находится рядом с младшим. Тянется к нему, словно росток к жизненно необходимому ему солнцу, но оно, как назло, закрывается чёрными тучами, через которые свет никогда и ни за что не пробьётся, каким бы ярким он ни был. Чан увядает, но не может смириться с этим ужасающим выбором, который предпочёл для себя младший, поэтому всё ещё продолжает пытаться. — Чонин, сколько раз ты сегодня ел? — как на заезженной пластинке, повторяется из раза в раз, но голос Бана звучит по-прежнему заботливо, потому что всё, что его волнует, — Ян, и всё, чего старший хочет, — так это удержать Ни-ни на этом свете и не дать ему свалиться в беспробудную пропасть. Но они борются за совершенно разные реальности. Чонин будто сквозь толщу воды слышит мягкий голос и продолжает смотреть в пустоту. В глазах уже рябит от едкого больничного цвета, из-за чего болит голова. А может, он действительно давно не ел и настоящая причина плохого самочувствия кроется в этом — Ян не знает точно. В любом случае ему всё равно, когда в последний раз его желудок не был пуст. Поэтому парень лишь пожимает плечами и бесцветно отвечает, чувствуя на себе чужой внимательный взгляд: — По-моему, два. Из-за лекарств память становится какой-то затуманенной и словно залитой чем-то вязким, через что нельзя разглядеть нужное. Даже если бы парень и захотел, не вспомнил бы ничего. Ещё и этот мерзкий запах какого-то дешёвого стирального порошка на постельном белье и противного спирта вперемешку с различными лекарствами въелся прямо в кожу, оставляя на ней невидимые следы и выжигая последние остатки сил настолько яро, что Ян и не верит, что его можно спасти. Не верит, поэтому лишь отсчитывает дни до желанной даты и игнорирует чужое беспокойство. — Ни-ни, пожалуйста… Крис снова на коленях перед ним, снова берёт его ледяные руки в свои и снова пытается согреть их своим теплом, которого, как он считает, хватит им на двоих. Всегда он так. Всё это повторяется из раза в раз, и иногда Яну кажется, что он попал во временную петлю. Он ненавидит это. Ненавидит, что приносит парню столько боли, но лишь от одного этого осознания хочется ещё быстрее исчезнуть. Хотя вроде бы надо, наоборот, стараться выбраться из этой ямы, да? Чонин сам себя не понимает. Иногда Ян невольно задумывается о том, как всё поменялось. Раньше он всегда улыбался, тянулся навстречу Крису и, краснея, касался своими губами его, а после смеялся прямо в нежные поцелуи, чтобы потом в шутку уворачиваться от щекотки и объятий старшего. Тот всегда говорил, насколько Чонин драгоценный — но всё это в прошлом, а тяжёлый вопрос так и вертится на языке: «Действительно ли это было?» Пугает и поражает одновременно. Раньше не было ни панических атак, ни отсутствия желания делать хоть что-либо, ни страшного диагноза в больничной карте… А сейчас Чонин чувствует, что осталось чуть-чуть. Совсем немного. Ян знает: с каждым днём он всё ближе и ближе к собственному финалу. Чан видит, что младший снова пропал в своих мыслях, поэтому быстро промаргивается, не желая, чтобы Ян видел его слёзы, и берёт в свою руку чужую. Целует каждый пальчик, трётся щекой о расслабленную ладонь, желая получить хоть какой-то ответ от юноши, и параллельно с этим вспоминает каждую ночь, когда прижимался к спящему телу, что пребывало в тревожном сне, аккуратно обнимал его, чувствуя выпирающие кости, и проверял, а дышит ли оно ещё вообще? Потому что риск есть в любую секунду. Страшно ли? Да. Больно ли? Безусловно. Кому из них хуже? Неизвестно. Они оба страдают: Чонин, потому что больше не чувствует вкуса жизни, а Чан — не ощущает чужого желания оставаться в этом мире. Эта тянущаяся канитель из кошмаров, слёз и страданий преследует обоих, но если один уже сдался, то второй всё пытается вытащить их из неё и никак не поймёт, что Яну это не нужно. Точнее, понимает, но признавать боится. Это слишком сложно, слишком пугает сознание, что когда-то счастливый человек теперь просто оболочка без чувств. — Оставь меня уже, пожалуйста, — парень выглядит, как живой труп, и Крису страшно от этого вида. Так страшно, что он никак не может унять собственный тремор в руках. — Я не хочу, понимаешь? И необязательно уточнять, чего именно он не хочет — понятно двоим, что здесь речь не про обычный обед. — Нет, пожалуйста, мой хороший, — Крис утыкается в острые коленки, вцепляется в них пальцами, будто так он защитит младшего от лап противной смерти, стоящей уже позади. Голос звучит убито, даже жалко, Крис сам по себе сейчас выглядит жалко, валяясь у чужих ног и умоляя не умирать. Но что он может поделать? Он просто очень сильно любит. — Борись, мой милый, мой самый прекрасный, — словно в бреду, словно это поможет. Но все эти слова — пустой звук для Яна. Ясно как день, что он уже не жилец. Дрожащие пальцы обводят чужие острые скулы, спускаются на тонкую шею, ласково поглаживая кожу. Чан старается улыбаться, смотря в чужие глаза, но эта улыбка больше не та, что была раньше. Теперь она тоже вся поломанная из-за страха. Даже вглядываться не надо, чтобы увидеть, как на ней оседает горький привкус осознания, что всё может оборваться в любой момент. Раньше же Крис всегда улыбался уверенно, ярко. Ян любил его прошлую улыбку. — Помнишь, как мы вместе любили ходить на ночные свидания раньше? М? — ком в горле мешает говорить, но Чан не сбивается и продолжает. Он же сильный. Должен спасти, не может опустить руки. — Помнишь, как ты всегда просил купить тебе мороженного и каждый раз пачкался им, а я не уставал стирать его с твоих щёк? Ему очень больно сейчас в душе, но он до сих пор смотрит на Чонина с такой нежностью и теплотой, о которых многие даже и мечтать не смеют. Чан путает в яновских черных волосах свои пальцы и соприкасается с младшим лбами. — Ты ещё не забыл, как любил ходить со мной на поздние сеансы в кино, но в итоге всегда засыпал на моём плече во время них? — Крис усмехается, слегка подаваясь вперёд и дотрагиваясь носом чужого. Обнимает младшего, а тот чувствует исходящее от него тепло и лишь впивается своими ногтями в нежные ладони сильнее. — Ты же не забыл, как мы были счастливы? — шёпот такой нежный-нежный — раньше Чонин обожал слушать его, когда Чан перед сном рассказывал обо всём на свете, стараясь отвлечь Яна от тяжёлого пережитого дня. — Давай повторим это всё? Я так хочу снова услышать, как ты смеёшься, родной… Иногда во сне ему мерещится этот мелодичный звук, по которому он безумно скучает. Просыпаться в такие моменты особенно тяжело, но приходится делать это, чтобы опять приехать в больницу, чтобы ещё день быть рядом и держать своего ангела за руку. Старший морщится от невыносимой боли, стискивающей грудь, но чужое лицо сохраняет равнодушие. На первый взгляд. А на второй, третий, четвертый там внутри что-то противно наконец-то ёкает. Какой-то отголосок из запертого глубоко в памяти прошлого словно бьётся наружу, стараясь вернуться к жизни. На секунду становится так больно, когда перед глазами всплывает, будто из пепла, счастливое лицо старшего, смеющегося на фоне колеса обозрения. Тогда они вроде бы всю ночь прокатались на аттракционах и впервые поцеловались. Яну было так страшно идти на один из адовых механизмов, который крутился настолько быстро, что дух захватывало, а Чан в тот день лишь расплылся в искренней улыбке, смотря на его бегающий взгляд, и притянул к себе поближе. — Я буду рядом, — сказал он и нагнулся к его губам, запечатывая это обещание между ними. Младший даже дыхание задержал, но всё равно чувствовал то приятное чувство в животе и то, как Крис, не разрывая поцелуя, слегка поправлял ему капюшон, чтобы было теплее, так как под вечер температура стала ниже. — Веришь? — Верю, — глаза сияют, и сердце горит от любви. Чонин не особо помнит детали того, что происходило после, но точно уверен, что что-то очень хорошее. И это правда, ведь в тот же день Чан переплел его пальцы со своими и сказал, что безмерно рад делить моменты своей жизни именно с ним. Ян тяжело сглатывает, чувствуя, как закладывает уши от всех этих картинок в голове. Нужно снова принять таблетки, чтобы не страдать ещё больше. Да, он стыдливо слаб перед своими трудностями. Сражаться больше не получается, поэтому он уже давно устало поднял руки, сдаваясь и в истерике зарываясь пальцами в растрёпанные волосы. — Ни-ни, я тебя очень прошу, я тебя умоляю так, как никого и никогда не умолял, — Кристофер поднимается слегка с коленок, обхватывает любимое лицо руками и смотрит в пустые глаза, всеми силами желая, чтобы в них хотя бы на секунду вспыхнул тот огонёк, который был раньше. — Борись, малыш, я буду рядом. Всегда-всегда. Только и ты будь со мной, — он снова нагибается ближе, целует холодные губы, которые даже и не думают ему отвечать. Чану от этого всё ещё больно, но уже не так остро и ярко, как раньше. Теперь будто просто чем-то тупым прямо в сердце со всей силы. Ян сидит с открытыми глазами, чувствует пухлые губы на своих, солёный привкус чужих слёз на них и лишь пару раз моргает. Не двигается даже на миллиметр. Не может, не может позволить, чтобы после было ещё больнее. А будет, если он снова даст слабину перед этими любимыми губами и ответит. Он знает, что после не хватит сил и он просто проиграет в очередной схватке за жизнь. Поэтому: — Я хочу спать, — лишь слышит Бан, когда отстраняется, и обессиленно опускает голову. Он не хочет отпускать Яна из своих рук, потому что кажется, что если отпустит сейчас, то больше никогда-никогда не поймает вновь. — Можно я останусь с тобой? — шепчет разбито, горло саднит как будто от острых осколков. Крис хватается за младшего, как за спасительный круг, вжимается в его грудь лицом и дышит запахом медикаментов, не улавливая привычного сладкого аромата. Губы прижимаются туда, где последние часы бьётся сердце. На коже горячо от чужого дыхания даже сквозь одежду, и Ни-ни немного сжаливается над парнем. — Я хочу спать, Чан-и, — наклоняется к его уху и шепчет уже в него. Он знал, что этот приём всегда успокаивал старшего. Поэтому надеется, что он сработает и сейчас. Но сейчас Чан прекрасно осознаёт, что Ян говорит одно, но подразумевает совершенно другое. В этих словах слышится нечто по-настоящему кошмарное: «Я хочу умереть». Когда всё пошло по наклонной? Вопрос, который будто вечность уже преследует. Нет, правда, когда? Когда вечные свидания, улыбки, разговоры о планах на будущее превратились в… вот это? Когда уверенность в завтрашнем дне испарилась бесследно? Как Крис мог не уследить за этим и позволить допустить такую ошибку? Позволить, чтобы младший перестал хотеть жить? — Отпусти меня, — всё так же на ухо тянет, умоляя совершенно о другой реальности, и, к сожалению, она совсем не похожа на ту, о которой просит его Чан. Ян снова прислоняется губами к ушной раковине, даря такую минимальную нежность за всё это время. А Крис вспоминает, как раньше получал такие же влажные, как этот, поцелуи, но они были не с этими страшными фразами, а с родным «я люблю тебя» на устах. — Как я буду без тебя? В воспоминаниях всё ещё сияют чужие яркие глаза, в ушах же слышится шёпот разговоров глубокой ночью, шум совместной готовки по утрам и шутки общих друзей по поводу того, что они выглядят до нелепости мило вместе. Как он будет без всего этого? Разве он сможет? — Сможешь, — отвечает Ян. Кажется, последний вопрос старший задал вслух. Усталость лежит тяжёлым грузом на плечах, и Крис себя уже почти не контролирует. Лишь одна тревожная мысль держит его в сознании: Ян безвозвратно от него уходит. — Ты сможешь, пожалуйста, не мучай ни себя, ни меня — отпусти. Дай мне уйти, пожалуйста, — всё звучит так устало, так обречённо, что Чану даже не верится. Ему не нравится эта реальность. Он хочет повернуть время вспять, лишь бы избежать всего этого. Лишь бы младший жил. — Не ставь крест на себе, ты ещё будешь по-настоящему счастлив. Со мной тебе просто не повезло. Но Крис не согласен с последним совершенно. Он был самым счастливым на всём белом свете рядом с ним. Сиял, словно самая яркая звезда, и ни за что не хотел отказываться от этого. Ян для него был центром этого мира. Правда. Тогда почему он сейчас говорит такое? Неужели настолько не верит в искренность чужих чувств? — Мне так больно, — рыдания мешают даже просто сделать обычный вдох. Он не перестаёт вжиматься в чужое тело, но всё равно делает это так осторожно, так бережно, понимая, что оно особенно хрупкое сейчас. — Любимый, — не отстраняясь ни на миллиметр и продолжая прижиматься, поднимается выше и утыкается в плечо. — Самый любимый, — дыхание тяжёлое, и Чонин поднимает глаза кверху. Впервые за всё время в них начинает жечь, и слёзы вот-вот грозятся политься вниз по щекам. Ему тоже тяжело. Ему тоже сложно расставаться. Он тоже любил любит. — Чан-и, — снова такое ласковое прозвище вызывает табун мурашек, как и в самом начале их истории. Старший чувствует поцелуй в макушку и чужие пальцы в своих кудрявых волосах. — Меня уже не спасти, слышишь? Врач сказал, что у меня нет никаких улучшений, — он смотрит внимательно в глаза напротив и пытается донести до парня, что его вины ни в чём нет. — Прости меня, пожалуйста. Крис прилагает неимоверные усилия, чтобы просто-напросто избавиться от белого шума в ушах, отстраниться и подняться на ноги, которые ощущаются безумно ватными сейчас. Голова раскалывается от нервов, а чувство страха, сковывающее всё тело, не даёт спокойно выдохнуть. Он, кажется, больше вообще дышать нормально не сможет. Только не без Чонина. — Я тебя люблю, — как бы ему хотелось избавиться от противного чувства, стискивающего его грудь, но, видимо, не судьба. Кажется, что эти слова он говорит ему в последний раз и прикусывает губу до крови, вглядывается в каждую, даже самую незначительную и мелкую, деталь на чужом лице. Запоминает. Навсегда. Ян сжимает ткань больничной пижамы. Сказать «и я тебя» непосильно трудно сейчас. И не потому, что это неправда, а потому, что уходить тогда станет ещё сложнее. И Чану будет лишь больнее. Мог ли младший ещё полгода назад подумать, что не сможет напомнить Крису о том, как сильно любит? Раньше говорил это каждый день, а теперь лишь опускает взгляд в пол и чувствует ещё несколько минут на себе долгий взгляд. Прощальный. Но Чонин в глубине души всё-таки верит, что Чан и без слов всё знает. Он у него всегда был очень проницательным и до безумия заботливым. Старший разворачивается, буквально выворачивая себя наизнанку, чтобы продолжать делать шаги по направлению к двери, и вскоре покидает больницу, так и не замечая печальную улыбку на чужих губах. Чонин тоже будет скучать. Даже тогда, когда сердце больше не в силах будет биться. Теперь их реальности окончательно разделились, и ни в одной из них они не вместе. Чан приходит домой, а его сердце сжимается и бьётся так быстро, что, кажется, он не доживёт и до утра. Но, к сожалению, он остаётся жить и на следующее утро, и на следующий месяц, год, два, три… Живёт вроде бы, но не ощущает этого. Рутина. Серость. Паутина существования, в которую он угодил. Которую терпит теперь в одиночестве. В своей собственной противной и никчёмной реальности. Терпит лишь ради того, чтобы приходить к злополучной табличке и видеть страшные надписи с двумя датами, разделяющимися лишь жалкой черточкой, под которой красиво выгравированы буквы, складывающиеся в любимое имя. Злится ли он? Да. На Яна, который выбрал самый простой вариант из всех, тем самым предав старшего, или на безжалостную судьбу, пославшую в их историю такое испытание? Крис ещё не разобрался. Знает только теперь, что фраза «время лечит» совершенно неправдива. Ведь чувства не утихают, и легче нисколечко не становится. Всё ещё больно, всё ещё чертовски обидно и до бессонных ночей искренне любимо. Чан не забыл. Просто не в силах сделать этого. Знает, что младший хотел бы, чтобы он уже пошёл дальше — но он не может. До сих пор хранит все их совместные фотографии, не выбрасывает его любимые вещи и не снимает парное кольцо, с грустной улыбкой иногда крутя украшение на пальце и вспоминая самые сокровенные моменты, когда они были по-настоящему счастливы и делили одну реальность на двоих. Крис продолжает любить и терпеть горечь в душе от самой дорогой в его жизни потери в виде темноволосого юноши, который так прочно засел в каждой чёртовой клеточке чужого тела. Бан обречён на страдания. — Надеюсь, что тебе в твоей новой реальности действительно лучше, — и он правда на это надеется. Иначе тогда в чём смысл? А он как-нибудь справится и один. И болеть внутри хоть и нескоро, но всё-таки перестанет. Обязательно.