Выход есть

Умирать было адски больно. Возможно, большую роль сыграл выбранный мной способ самоубийства: я сбросилась с высотного здания и буквально расшиблась в лепешку. И в полной мере ощутила, как кожа расходится при соприкосновении с нагретым асфальтом, кости дробятся, внутренние органы разрываются. Всего на мгновение перед смертью, но и этого хватило. — Я вами уже по горло сыт! Неужели так сложно спокойно жить до предрешенного конца? — в раздавшемся за моей спиной раздраженном голосе проскальзывали надрывные нотки истерики. Я обернулась. Стоп. Я жива?! Стало резко не до чужих странных слов. Мои руки ощупали лицо, которое должно было остаться на асфальте возле кафе, где я работала. Остановились на груди в районе сердца, улавливая его быстрый стук. Я ведь ощутила последний удар, оборвавший предсмертную агонию. — Ты мертва, — оповестил проигнорированный мной голос. Я наконец соизволила посмотреть на его обладателя и увидела…себя. Эта «я» с хмурым выражением лица скрестила руки на груди, ожидая реакции. У меня возникла стойкая уверенность, что это кома. Потому что я точно пыталась покончить с собой, но, очевидно, облажалась. — Как мне умереть окончательно? Не хочу бессмысленно занимать койку и аппарат жизнеобеспечения в больнице, — я невольно обратила внимание, что голос у «меня» совсем не мой. «Я» устало закатила глаза. — Ты. Мертва. Коротко ввожу в курс дела: после смерти все люди отправляются на перерождение. Концепция этого процесса тебе известна. И если бы ты не покончила с собой, а дождалась завершения жизни как нормальный человек, то тоже переродилась бы. Душа ушла, душа вернулась — бесконечный цикл, прописанный мирозданием. Но ты решила свой срок уменьшить, а это самое мироздание нарушений в системе не любит. И мне необходимо вернуть душу на место, в твое тело, но если ты умерла, то ожить не можешь. Поэтому мне придется «подселить» вместо тебя другую душу, которая тоже преждевременно оборвала жизнь, а ты отправишься на ее место, — краткий экскурс заставил меня только похлопать глазами размером с блюдца. Мысли судорожно сменяли одна другу, не задерживаясь и на мгновение. Но один вопрос присутствовал. — Кто ты? — не оригинально, я и сама знала, поэтому выражение безграничной усталости на «моем» лице не удивляло. — Метафизическое, трансцендентное существо, поток могущественной энергии… Если сравнивать с придуманным людьми, то наиболее простое и подходящее понятие — бог. Хотя ни в одной вашей религии нет и капли правды, сплошь выдумки, — пожала плечами «я». То есть, бог. Да уж, не этого я ожидала, пытаясь покончить с собой. — Хорошо, допустим, это правда. Получается, я оживу, но в другом теле. И так со всеми самоубийцами? А как же воспоминания? — я честно искала логическое зерно под высокомерным взглядом бога. — И еще, раз ты, как сам выразился или выразилась, бог… Вы действительно создали мир? — плюнула я на попытку идентифицировать пол этого существа. Да и об уважении стоило вспомнить, наверное. — Сразу поясню, что мир я не создавал, ведь технически я не бог, это просто для упрощения понимания. Нас вообще таких много, мы вроде надзирателей и на каждый мир идем в количестве одна штука. А касательно самоубийц — да, так со всеми. Если только самоубийство не должно было стать завершением жизни человека по задумке Вселенной. Но обычно память о прежней жизни стирается, и личность буквально подменяется. Воспоминания прошлой души, ее мысли, чувства и тело. Никаких различий, тот же человек, — бог нетерпеливо начал постукивать ногой, явно желая скорее закончить разговор. Меня же зацепило одно слово. — Обычно? — я всем естеством чуяла подвох и даже не хотела спрашивать, но все-таки решилась. Он странно улыбнулся одними губами, в то время как в глазах мелькнул темный огонь, а я похолодела. — Обычно у всех самоубийц есть хоть какая-то причина накладывать на себя руки. Но не у тебя, — ощущение, будто кровь застыла в жилах от его вкрадчивого голоса. Я оказалась под давлением огромной злости и силы, воздух потяжелел и противно оседал в легких. Мелькнула невольная мысль, что если я мертва, то подобных чувств и понятий как «кровь» и «воздух» быть не должно. — У тебя не было психологической или физической травмы. Не идеальная, но нормальная семья, работа, несколько друзей. Так почему ты совершила суицид? Я открыла рот, но тут же закрыла его, понимая правоту слов бога. У меня действительно была хорошая жизнь. Вернее, среднестатистическая и нормальная. Но именно для меня она являлась бесконечным и серым днем сурка. Нет причин, чтобы жить. — Это просто бессмысленно. Я не собираюсь ничего больше объяснять, — голос чуть предательски не дрогнул, но я успокоила себя довольно просто — уже мертвой, мне вряд ли можно навредить сильнее. Бог прищурился, но через мгновение широко и предвкушающе улыбнулся. Меня передернуло от подобного выражения на собственном лице, так неестественно оно смотрелось. — Ничего, у тебя появится возможность найти смысл. Я действительно постарался и нашел для тебя почти идеальный мир. Обычно, обмен душ совершается рандомно, и люди теряют воспоминания. Ты же отправишься в выбранный мной мир и сохранишь свою память. Здорово, верно? — на последних словах он перестал скрывать свое торжество и легкое злорадство. — Это она? Уже все объяснил? — не успела я отойти от шока и возмутиться, как на сцене появился еще один герой. И снова с моим лицом! Первый бог кивнул, приветливо поднимая руку, в то время как второй посмотрел на меня с абсолютным равнодушием, в котором на мгновение промелькнуло сочувствие. Надеюсь, мне показалось… — Вот тамошний «бог». У него тоже есть похожий на тебя экземпляр, только более проблемный. Пытается себя убить на регулярной основе, но он так важен для своего мира, что реальность не дает ему умереть раньше срока. Исключительный случай, выводит его из себя, — кивнул в сторону второго бога первый. У них даже имен нет, что ли? Еще раз промотав в своей голове сказанное, я капельку позавидовала. Этот человек для целого мира важен, а я после первой же попытки умерла, что в очередной раз доказало мою ничтожность и ненужность. — Вы ведь понимаете, что я снова покончу с собой, едва окажусь в этом другом мире? Зачем оставлять мне память в таком случае? — недоумение и недоверие вытеснили оставшиеся страх и удивление. Первый бог снова оскалился, в то время как второй до сих пор не проявил эмоций помимо скуки и отчуждения. А еще настолько задолбавшегося и смиренного выражения лица у меня никогда не было. — Можно сказать, что это месть. Я отыгрываюсь за всех самоубийц твоего бывшего мира. Если ты не будешь ничего помнить, то что это за отмщение и наказание? А его мир и без того расшатан, реальность буквально трещит по швам из-за некоторых моментов. Поэтому и нарушение законов мироздания в твоем случае станет лишь каплей в море, отправь я тебя куда-то еще — обрек бы тот спокойный, безбедный мир, — как будто несмышленому ребенку объяснял, с видом аля «это все знают!». — Касательно первого же вопроса… Тебе не удастся повторить свой «подвиг». Гарантирую. И снова это мерзкое ощущение липкого страха после последнего слова. Я не могла усомниться во лжи. Но и сдаваться не собиралась. — Я ведь не смогу повлиять на твое решение. Хорошо, делай, что хочешь. Но ты об этом точно пожалеешь, — я не угрожала, ведь это глупо — пытаться напугать столь могущественное существо. Я просто планировала сделать все, чтобы он понял свою ошибку и позволил мне спокойно умереть. И переродиться другим человеком, у которого не будет моих тараканов. — Посмотрим. Это будет интересно… После этих слов второй бог пошевелился, делая мелкий шаг вперед и вытягивая руку в мою сторону. Его сила, энергия начали неумолимо давить на меня, голову словно сжали в тиски. Он сжал кулак. Я отключилась.

***

— Ей невероятно повезло, видимо, плохо завязала веревку, и та ослабла. Поэтому сдавливание было не таким сильным. Невозможно установить точное время, которое она провела в петле. Повезло, что соседка заглянула в квартиру, чтобы попросить посидеть с ее ребенком, — услышала я незнакомый звонкий голос, явно принадлежащий девушке. Разлепить глаза было сложно только потому, что мне не хотелось этого делать. Мгновения во всепоглощающей тьме и пустоте после смерти оказались такими…спокойными. Я испытала счастье и облегчение, которые грубо оборвал какой-то чокнутый бог. Или же это все-таки кома, из которой я вышла? Но насколько реалистично было… Я открыла глаза, смаргивая мутную пелену. Зрение довольно быстро прояснилось, позволяя увидеть светло-желтый потолок. Я с тихим стоном повернула голову, рассматривая палату. — Хара-сан, вы очнулись! — мой взгляд наткнулся на медсестру азиатской наружности, которая засуетилась, мгновенно нажимая кнопку экстренного вызова врача на панели у кровати. Рядом с ней с круглыми глазами, наполненными любопытством и каплей страха, застыли двое парней и девушка, на бейджиках которых значилось крупным шрифтом: «Студент». Ниже были имена, но их я не разглядывала. Мне едва удалось осмотреться, как в палату почти ворвался врач с воодушевлением на усталом лице. Синяки под глазами впечатляли, у меня таких после самой тяжелой смены не было, вот что значит медицина. Вокруг меня устроили пляски с бубном, вернее, «провели оценку слуховых, зрительных, двигательных и прочих функций». Тщательно распросили о самочувствии и переместили на каталку для более углубленных обследований, предварительно отвязав от больничной койки, к которой, как оказалось, я была привязана. И привязав уже к каталке. По пути в кабинет я имела возможность лицезреть надпись на бейджике кипельно-белого, выглаженного халата врача, пусть эта информация имела малую ценность. Мураками Сатору. Почему не Годжо.? И написано было иероглифами, которые я прочла, в первые минуты даже не заметив подвоха. Мысленно прокрутив слова медсестры, врача, да и свои, поняла, что сказано все было на другом языке. Судя по звучанию — японский, но проблема в том, что я этот язык не знала. Однако он будто был родным, поэтому я не сразу осознала произошедшее. А вот мыслила я по-русски. После всех процедур врачи установили, что мое физическое состояние полностью удовлетворительное, а я установила, что мои волосы длинные и светлые. И тело явно более худое, чем было. Не сказать, что прошлая фигура — отпад, но там хоть грудь имелась! Пока я пыталась оценить масштабы трагедии, с обследованием закончили и приступили к копанию в мозгах. — Вы помните, кто вы и что произошло? — лучшая тактика, как показывает практика, а именно — прочитанные фанфики — изображать амнезию. А актерское мастерство у меня было на твердую 4, может даже с плюсом, поэтому справиться должна. — Нет. Ничего не помню… — Я притворно всхлипнула, выдавливая слезы, которые появились при мыслях о безуспешном самоубийстве. Они были скорее злыми от обиды на определенные божественные сущности и к демонстративному отчаянию из-за «амнезии» не относились, но врачу откуда знать? — Ваше имя Хара Киоко. Сегодня утром вы пытались повеситься, но в вашу квартиру зашла соседка, чтобы попросить посидеть с ее ребенком. Она сказала, что вы всегда с удовольствием помогали ей. Она обнаружила вас в гостиной, быстро среагировала и обрезала веревку, вызвала скорую. Мы не можем назвать точное время, которое вы провели в петле, но недостаточно долго, чтобы умереть. Повезло, что вы сразу же не поломали шею, петля была неумело завязана и ослабла, поэтому даже сдавление оказалось меньшим, — я отвела взгляд от чересчур доброжелательного лица Мураками Сатору, впившегося в меня проницательными глазенками. Руки ныли после длительного связывания «ради вашей же безопасности», и я постоянно тянулась, чтобы их растереть. — Простите, ничего не могу вспомнить, — продолжила косить под амнезийную. Стоило спросить о возможных близких людях, которые могут заявиться сюда. Хотя, раз уж никого не было при моем пробуждении… — А моя семья? — Приношу свои соболезнования, вы — сирота. Ваш жених…погиб несколько дней назад. Я предположил, что его смерть стала причиной вашей попытки самоубийства, вот только потеря памяти затрудняет поиск ответа, — сокрушенно покачал головой врач, протягивая мне тускло блеснувшее кольцо. Я заторможенно приняла кусочек металла золотого цвета с россыпью мелких камней на ободке, сложенных в неизвестное мне созвездие. Как по мне, причина именно в потере единственного дорогого человека, поэтому лучшим решением было подыграть этой версии. — Мой… — я весьма натурально всхлипнула, прикрывая лицо руками и вздрагивая. Пользуясь жестом, зевнула, вызывая слезы на глазах и отнимая голову от ладоней. — П-простите, у меня такое странное чувство… — Вы не должны извиняться. Это естественно, ведь ваша память все еще с вами, просто ей нужно время для восстановления. К слову об этом: вас переведут в психиатрическое отделение, чтобы помочь этому восстановлению, — скорее, проследить за нестабильной пациенткой с суицидальными наклонностями. Проблема в том, что память ко мне не вернется, ведь ее просто нет. Я — это я, а не… Хара Киоко. Мне оставалось лишь согласно кивнуть с надеждой. Для врача — с надеждой на выздоровление, в реальности — с надеждой на лучший исход. Который подразумевал смерть. Перевели меня недалеко, буквально в соседнее здание. Я вышла из палаты под контролем санитаров, взявших меня чуть ли не за руки, чтобы отвадить от необдуманных действий. Я успела разве что узнать у Мураками, где именно нахожусь. Япония, Йокогама. Может, меня просто в другую страну занесло? Зародившуюся мысль безжалостно растоптали, сообщив мне, какой сейчас год — 2016. Сомневаюсь, что это чертово перемещение душ работает с самоубийцами из разных времен, хотя куда мне до логики Вселенной. Меня даже не сбил с толку быстрый перевод в психиатрический стационар почти сразу после пробуждения. Больнице нужно освободить палату для пациентов, которым она нужнее, а кроме как в отделение для душевнобольных меня перевести и не могли. Проблема в том, что психушка — это куча седативных, тотальный контроль и невозможность закончить начатое.

***

— Как делишки? — запрыгнул на скамейку пацан в больничной одежде с надорванным рукавом. Букально запрыгнул, усаживаясь на спинку, а ноги размещая на месте, где принято укладывать пятую точку. Я даже воодушевилась возможности наконец поговорить с кем-то более нормальным, чем остальной контингент психиатрического стационара. В отделении я была всего третий день, а уже хотелось выть волком. Единственным плюсом оказалось отсутствие влияния таблеток на мою умственную и физическую деятельность, то есть — они совершенно не действовали, о чем ни за что нельзя было дать узнать врачам. — А у человека в психушке могут хорошо идти дела? Впрочем, я пока жива… Значит, все плохо, — фыркнула я в ответ, не зная, какую реакцию ожидать. Рисковано говорить такое здесь, когда только от моих слов и действий зависит скорость выхода на свободу. Но лучше так, чем застрять в отделении из-за неудачной попытки самоубийства, которая наверняка провалится, даже не начавшись. Потому что возможности отсутствовали от слова совсем. — А мне все нравится! Даже кормят, — хохотнул парень. Я закатила глаза, стремительно теряя желание продолжать общение с данным индивидумом. — Ты самоубийца? Санитарки такие сплетницы, а тут в основном чокнутые, неспособные поддерживать диалог, вот я и решил познакомиться. — Ага, пыталась свести счеты с жизнью. Не вышло, как видишь. А ты здесь как прописался? Адекватнее остальных, уж точно, — согласно кивнула я, не смутившись прямоты вопроса. На мое любопытство пациент тоже отреагировал спокойно. — Добровольно пришел с хронической депрессией. Ну, почти добровольно, — едва уловимо поморщился он, шкрябнув ногтем по переносице и растрепав красные волосы, напоминавшие по цвету ржавчину. Мои брови непроизвольно поползли вверх, а после я махнула рукой — раз сам лег в стационар, то точно с головой проблемы. Впрочем, условия в отделении были чуть ли не царские, если учитывать, что я ожидала худшего из примерных представлений о психбольницах России. Палаты не отдельные, в каждой минимум 6 человек. Буйных и опасных нет, они в другом крыле, здесь же пациенты с более легкими расстройствами и не представляющие угрозы. Предоставлены сами себе почти весь день, на нашем этаже лишь три санитарки да врач, уделяющий каждому больному 30 минут в день. Лично для меня это стало плюсом, но остальным явно требовалась куда большая помощь. — Ангел, ангел… — мимо прошаркал один из больных, иступленно повторяя одно и то же слово с дрожью во всем теле. Не добравшись до пустой скамьи, он рухнул на колени и начал баюкать свою руку, продолжая бормотать «ангел» как мантру. Мой собеседник проводил его мрачным взглядом потемневших янтарных глаз, которые немного посветлели, как только он снова повернулся ко мне. — Скоро обед, пойдем, — я не горела желанием составлять ему компанию, но решила, что смерть от голода — малоприятный способ самоубийства, да и отказ от пищи плохо повлияет на мою репутацию спокойного и идущего навстречу лечению пациента. — Никак не привыкну, — моя реакция на предложенные больницей блюда в первый раз была весьма красноречивой — челюсть буквально отвисла. И еда не переставала поражать, на этот раз: паста с морепродуктами, салат из россыпи свежей зелени и огурцов, даже фрукты. На вкус также здорово, как и внешне, ни в какое сравнение с привычной мне больничной едой. «Даже кормят»? Поправочка — потрясающе кормят. — Хм? — поднял взгляд от своей тарелки парень, который уже успел смести половину порции. Пылесос, чтоб его. — Я вдруг поняла, что мы так и не представились друг другу, — вспомнила я, с удовольствием облизывая ложку. К палочкам не прикасалась, решив не позориться. — Такэда Иоши, — кивнул с набитым ртом новый знакомый. Я напрягла память, выискивая в глубинах разума нынешнее имя. Что-то там «хана»… Мне хана, блин. — Хара Киоко, — чуть не щелкнула торжествующе пальцами, когда вспомнила. На языке вертелось мое настоящее имя, но его я проглотила, как и все рвущиеся наружу русские слова. Едва прийдя в себя после размещения в палате психиатрического стационара, я тихо и длинно выругалась, выражая отношение к ситуации. И тут же прикусила язык, осознав, как прозвучали слова на родном языке. Отвратительнейший акцент! Этого стоило ожидать, ведь это тело вряд ли хотя бы слышало русский, а я сразу говорить начала на нем. И пусть грамматику и фонетику знаю — придется постараться над произношением. Обидно до жути. — Добро пожаловать в дурдом, Хара Киоко.