Кабаре

Сегодня.

Арсений вздрагивает, получив сообщение от Антона. Он даже поставил точку, и Арс точно знает, что этим хочет сказать Антон, к чему просит его подготовиться. Это своеобразный вопрос, лишь только кажущийся уверенным требованием: Арс знает, что если напишет о том, что не хочет или не готов, то ничего не будет. Знает, что может отказаться в любой момент в процессе, равно как и Антон, — нет никакой уверенности в грядущем, что может случится вечером, не появится ли какого-то необъяснимо странного обстоятельства, заставляющего отказаться от планов. Драка? Заебанность долгим рабочим днем? Злость и раздражение на прохожего, который вдруг обольет Арса, спешащего в кабаре, проезжая по мокрой дороге на полной скорости (хотя какой дождь, если уже неделю стоит жара, не спадая)? Самая прелесть в том, что Арсений уверен в Антоне и в том, что если вдруг не сегодня, то они устроят подобный вечер потом. И даже если не потом, то они поговорят друг с другом, оставляя души открытыми нараспашку, и получая что-то гораздо более ценное взамен. Сейчас же Арсений, очевидно, не хочет отказываться от предложения, поэтому просто оставляет сообщение прочитанным, глупо улыбаясь в постели и предвкушая вечер. Он только проснулся, два часа дня, но это его нормальный режим сна, учитывая работу. Шаст обычно просыпается вместе с ним, они нежатся, завтракают, расстаются ненадолго по делам, чтобы вечером встретиться в кабаре. Но сегодня у Антона поставка алкоголя, и он встал часа на два раньше, чтобы успеть все сделать, подписать договор с новым поставщиком, удостовериться в качестве продукции, — нет, не попробовать коньяк на язык, а проверить, везде ли есть акцизные марки, не подлит ли вместо чего самогон, пусть самогон и может быть многограннее в оттенках вкуса, но вероятность того, что случайно набодяжили метанол вместо этанола, заставляет отказаться от рискованных поставок производителей из ближайшего села. И именно поэтому Арсений и не услышал это заветное «сегодня» от самого Антона. Заветное, потому что Арсений начал фантазировать об этом еще до того, как они с Антоном сошлись, будучи тогда в отношениях работник-подчиненный, без двойных смыслов и подтекстов. Арсений тогда не знал, с кем эту фантазию хочет осуществить, ему просто хотелось быть на виду. Хотя, хотелось — недостаточно. Его изнутри жгло огнем, чесалось в глотке так, что не достанешь, не уймешь, организм весь взбесился и играл с Арсением, сбивая сердце с ритма и подгибая колени при одной лишь мысли. Это ведь не просто желание, это нужда, потребность, без нее, казалось, никак, потому что хочется кричать на весь мир «вот он, я, смотри на меня и не отводи взгляда». Но тогда он не был достаточно смел даже для того, чтобы просто озвучить вслух, признаться даже себе в том, что хочет, не то чтобы просить. И да, просить было некого. А теперь было кого, и в правильном месте, потому что кабаре у Антона проходит в формате секс-вечеринок, с танцами, историями и оголениями. Наверное, потому что именно в таком пространстве люди и нуждались: чтобы можно было не душить секс в себе и окружающих, а относиться к нему, как к диалогу в автобусе. Не так банально, конечно, но без табуированности и сокрытия по подвалам. В зале царила атмосфера расслабленности и удовлетворения, — собой и окружающими. На сцене обязательно было представление раз в неделю, каждый месяц разное, броское, заигрывающее с посетителями и ни к чему не принуждающее. Были официанты, иногда присоединяющиеся к компаниям, что-то добавляющие в разговор, свои истории, иногда приносящие карты, шашки, незаметно удаляющиеся, когда это надо, — и это была их работа, быть своеобразными хозяевами, развлекать гостей. Эта дымка голых тел в одних углах, жарких, любящихся, и шума компаний, веселья, смеха, интереса в других и делала это место особенным. Арсений когда-то просто пытался устроиться на должность официанта, потому что постоянные пробы, подработки, кастинги были вещами чересчур непостоянными. А Сережа, его лучший друг, с удовольствием порекомендовал Арса Антону на место бармена. Просто так было не попасть в клуб ни в качестве гостя, ни в качестве работника, и не потому, что место было чересчур шикарным и зазвездившимся, а, наоборот, потому что люди, доверяя друг другу себя в уязвимости, нуждались в безопасности и уверенности в том, с кем и как они проводят время. Это было близко Антону ценностно, и пусть он мог бы поменять формат, приобретя больше клиентов, он потерял бы то, что когда-то искал сам и что позволял почувствовать гостям: они дома.

***

Арс проводит день как на иголках, не уверенный, когда ему начать готовить свои упругие ягодицы к претендующему на них вечером Антону. Думает о вечере и близости исполнения фантазии, когда принимает утренний душ, когда вдруг видит всплывающую рекламу танцевального курса, напоминающего ему о кабаре, листая ленту новостей, даже когда заказывает домой доставку закончившегося молока с лозунгом «наши коровы дают вам самое лучшее». Вспоминает вдруг, как ему лучше всего даёт Антон, и как они оба как-то раз ржали, когда Шаст в процессе предложил его напоить и вышло как-то не флиртово-пошло, а неуместно смешно до колик в животе. Арсений потом сцеловывал смущенную улыбку краснеющего ушами и втянувшего голову в плечи Антона в попытке его успокоить и показать: такой ты мне тоже нужен. Ему хорошо в предвкушении, зудящем под ребрами, искрящимся нервными импульсами по телу. Он не ждет чего-то особенного или конкретного, не ждет даже, что ему понравится, но ждет контакта с Антоном, хочет узнать себя нового в этом еще не осуществившемся желании, в дуэте с ним. Арсений, наконец, на кровати. Он представляет себе Антона, будто бы он сидит в спальне на кресле, стоящем в углу, и жадно наблюдает за ним. Губы сами расплываются в улыбке, и он довольно тянет шею, наслаждается тем, как плавно поддаются мышцы движению. Прикрывает глаза, чтобы чётче представить эту картину, заставляет себя не оборачиваться, чтобы оставить в голове иллюзию чужого присутствия. Он лежит на животе, опираясь на локти. Тянется к тумбочке, где лежит смазка, и из-за этого он растягивается поперёк кровати по диагонали, и теперь Антону бы было видно его лицо и правый бок. Льёт смазку на руку, и по ней проходит легкая дрожь из-за контраста температур. Подносит пальцы к носу — кокосовая — лижет, хотя ему обычно не слишком нравится химозный привкус средства. Зато нравится ощущать пальцы на языке, давить на щёки изнутри и снаружи, чувствуя легкую грубость, пренебрежение собой. Пренебрежение не совсем правильное слово. Он будто бы крошечный, незначимый, сосредоточенный только на теле и его отклике и кроме тела нет ничего, он болтается в космосе, нет, в пустоте, где есть только он, и даже он незначим, как незначимы и ничтожны его мысли, проблемы, тревоги. Антону бы понравилось то, как он трахает себя пальцами в рот, как они выпирают, когда он проводит ими по внутренней стороне щеки. Для Антона все это про доверие и уязвимость, которую сам себе он не всегда может позволить. Он не умеет так: напоказ, — но читает откровенность Арсения как безопасность для себя, как плато для уюта и откровенности их обоих. Арсений почти мурчит оттого, как пальцы оттягивают щеку в сторону, и как чуточку щиплет уголок рта. Он вытягивается на локтях, медленно отводит назад плечи, по телу прокатывается разогревающими вспышками возбуждение. Слюна стекает по его ладони — язык, проходящийся по центру нежно щекочет. Арсений ловит себя на желании вскинуть бедра, плавно проезжаясь по простыни. Это немного чересчур для нежной кожи члена, и он сдерживает свой порыв. Арсений вытаскивает руку изо рта с хлюпающим звуком, чтобы поймать капли, не дав им скатиться на запястье. Внюхивается в кожу: гель для душа, смазка, — запахи дома. Он зажмуривается, трется лицом от тыльную сторону руки и стонет: так много тактильности, его плавно затягивает в водоворот удовольствия. Антон бы стонал? Нет, сейчас бы негромко дышал, но наверняка не отводил бы взгляда от него. Смотрел бы на блестящие от слюны и смазки губы, на подрагивающие крылья носа, на часто вздымающуюся грудь — Арсово дыхание сбилось из-за невозможности вдыхать ртом, — на россыпь веснушек на плечах и бёдрах, на то и дело поджимающиеся пальцы на ногах. Арсений набирает рукой ещё смазки и спускается к ягодицам, — надо спешить, ему скоро выходить, хотя он уже погладил костюм (не брючный — ох, далеко не брючный, — а только-только выстиранную форму, он сам вышивал кое-где узор и приклеивал стразы, поэтому забирал ее с работы домой), приготовил себе ужин и перекусил. Не поздно ли он начал? Хотя выходить только через сорок минут, а ему только растянуть себя, подрочить и одеться. Если он не подрочит сейчас, то кончит в считанные минуты в кабаре. Нет, надо отвлечься, вернуться к телу, — жалко, что нет Антона, у него отвлекать получается мастерски. Если бы он был сейчас здесь, Арсению бы не пришлось выгибать руку, чтобы засунуть в себя пальцы, и если бы Шаст попросил шоу, Арсений бы выгнулся в пояснице, шире расставил ноги, игриво повернул голову к тому углу, в котором он, Антон. А выдержал ли он там, в кресле? Не подошёл бы уже сейчас ближе, нависая, но не касаясь? Арсений бы не дал себя коснуться, — в конце концов, зря он начал это представление? Если бы Антон вмешался — ах, если бы он только вмешался! — Арсений бы шлепнул его по руке, улыбнулся, не выдержав, поцеловал, и отстранился. Он хотел бы почувствовать на себе все внимание, которое Антон может ему дать. Хотел бы почувствовать себя желанным, впитал бы эту уступку со стороны Антона, побыл капризным, но несмотря ни на что любимым и обожаемым. Он тихонечко стонет, — хорошо, что ещё немного и они увидятся, что его прижмет к себе, наконец, тёплыми ласковыми ладонями Антон. Он понимает, что может сфотографировать себя сейчас и приберечь это на потом: когда Антон не будет готов, не будет знать о его намерениях, когда Арсений захочет поиграть. Или, может, поиграть сейчас? Да, он сам своим «сегодня» попросил Арсения подготовиться к вечеру, но что, если не один только Арс будет разгоряченным, голодным и выжидающим? От этой мысли проходит дрожь, он довольно жмурится, по телу, будто капельками шампанского, разливается радость. Он вытирает руку влажной салфеткой, берёт телефон с держателем и ставит в тот самый угол, на подлокотник кресла. В закатном солнце тело Арсения просто прекрасно: тёплый свет подчеркивает плавные линии плеч, округлые ягодицы, выступившие на кожу капельки пота. Ему везёт: удаётся один из первых кадров, — благо в комнате убрано, нет выбивающихся из интерьера тапочек, забытых на тумбочке кружек, только чистые, но сбившиеся в клубки белые плед и простынь. На дверце шкафа, конечно, висит Антонова толстовка, а на стуле халат Арсения, но ничего из этого в кадр не попадает и не портит вид. В голове возникает мысль: а портит ли это вид? Не отражает ли их с Антоном быт и привычки? Ему кажется, что такие детали и создают свой уют и особую атмосферу, что это стоит того, чтобы быть запечатленным, может, не сейчас, но вообще. Он улыбается, глядя на свою спину на фотографии, рельефные ягодицы и пальцы в анусе, открывает диалог чистой рукой и пишет: Хочешь увидеть, как я растягиваю себя к вечеру, Киса? Ответ приходит незамедлительно, это голосовое, и слышится протяжный стон и даже жалобный хмык вперемешку со звуком улицы, клаксонами машин, жужжанием двигателей, топотом ног прохожих и едва разбираемой какофонии музыки из придорожных клубов, кафе и заведений — Антон наверняка курит снаружи. — Прости, родной. Мне надо подготовиться к сегодня, сейчас не могу, но, Боже, если ты прибережешь свои стоны и фото на попозже, э-э-э, давай вечером, я с радостью посмотрю и послушаю. Хочешь, при тебе. «Хочу», — быстро отвечает Арсений в чат. И это «хочу» в тихом протяжном стоне, в запрокинутой выгнутой шее, во впивании ногтей в бедро. Он включает голосовое, приписывая к нему «на вечер», чтобы Антон не прослушал его ненароком сейчас, и решает записать хотя бы некоторые стоны, которые пусть и не льются рекой, а скорее капают подтекающим краном, — он шумный обычно с Антоном, но не один. Они давно хотели попробовать что-то подобное, поэтому Шаст, печатая ему, не ждет ответа, понимая, что Арс записывает себя:

Бля, так бы и вылизал тебя всего. Погладишь себя по рёбрам для меня? Раздвинешь ноги как можно шире?

Арсений стонет и выполняет просьбу: ему нравится, что Антон отдаёт ему всё время, которое готов был уделить себе в перерыве от работы. Знает также, что Антон не может сейчас ни послушать его, ни открыть фотографию, даже, увы, долго писать не сможет: весь в делах. Откликается на просьбу, зная, что Антон послушает его голос потом: — Рёбрам щекотно. М-м-м, хорошо, — голос срывается. — Мои ноги сейчас тянет оттого, как сильно я пытаюсь раздвинуть их в стороны. Немного, — ах! — неприятно, но так живо, так остро. Хотя Антона здесь нет, но щёки всё равно жутко краснеют: разговоры одному, в пустой комнате, — не кажется ли он смешным? А кому кажется? Себе? Соседям? Антону, который еще ничего не слышал? Он хныкает от этих мыслей, подгибает под себя ноги, пытаясь спрятаться. Чувствует коленями мягкость простыни, дышит глубоко, пытаясь расслабиться. Ему так горячо от этого: жар стыда и щепотка возбуждения, — кажется, даже пальцы немного подрагивают. Он тихо смеется, понимая, как много эмоций бурлит сейчас в нем, разгибается и ложится снова плашмя. Арсений устаёт стоять на локте, и распластывается на матрасе всей грудью, животом. Шея и поясница расслаблены, он подложил под колени и нижнюю часть живота маленькие подушки, и ему кайфово оттого, как равномерно распределен вес на постели. Наверняка, в голосовом это звучит, как шуршание ткани о ткань, звуком проминающегося матраса и тихими вдохами-выдохами самого Арсения. Рука неестественно выгнута, но все равно всласть мять ягодицы, поглаживать яички и мягко давить под ними. Антон пишет:

Ты даёшь мне так много, Арс. Ты здесь, ты со мной, хотя, казалось бы, в другой части города. Я так предвкушаю сегодняшний вечер, так хочу видеть тебя, погрузиться в тебя, в твоё тело, видеть, что ты тоже наслаждаешься нашей шалостью, что готов к ней.

Он звонко шлёпает себя, — больно все равно самому себе не получится, но сделать так, чтобы красиво звучало — дело чести. Арсений ухмыляется самому себе оттого, как успешно у него выходит. — Я тоже жду вечера, Анто-о-он. Он вспоминает, как когда-то, в самом начале их отношений, они налаживали контакт, учились понимать, что можно, а что не стоит говорить во время секса. Как Антон постоянно добавлял, «если тебе тоже этого хочется», «я был бы счастлив, но если ты не готов, все хорошо» и как Арсений улыбался его робости, целовал в щеки и тёрся носом о его шею, грудь и руки, как просил «говори, говори, говори», как не сразу понял, что от этих вопросов чаще обращается к себе, к своему телу и ощущениям, как учится понимать, что нравится, а что — нет. Как они установили ограничения и стоп-слово, и как бережен с ним Антон, как чуток и как заботлив. Что эти смски — это результат огромной смелости, большой шаг для Шаста не потому, что он боится говорить, а потому что доверяет Арсению отказать, доверяет его молчаливому согласию, потому что сейчас, записывая свои звуки, он не может одновременно печатать и успокаивать Антона ещё одним подтверждением происходящего. Он кружит пальцем вокруг входа, разминает края, раздразнивая себя, вводит только на четверть фаланги, вынимает и стонет. — Во мне теперь палец, Киса, на полшишечки. Как давно Антон не входил в него, — было хорошо и так, с минетами, дрочкой и сенсорной депривацией, но иногда очень хотелось ощутить в себе член. Побыть заполненным, доверившимся, ленивым и защищённым. — А мог бы сейчас меня растягивать ты, — флиртует он с Антоном из будущего. А ведь Шаст навалился бы на него всем телом со спины, шептал глупости в самое ухо, упрашивал, уговаривал, неустанно повторял «можно, можно, можно?» А если бы Арсений перевернулся на спину? Скрипит кровать, и он надеется, что это будет слышно. М-м-м... Какой бы Антон был вожделеющий, ждал бы его, как раскраснелся бы и нетерпеливо пережимал себя у основания. И он наверняка будет представлять себе Арсения, когда получит фотографии и голосовое. Арс, все это время играющийся с собой пальцем, решает добавить второй, с трудом разводя их в стороны, — край очешуительно пульсирует и чуточку жжётся. Более чувствительна, чем вход, только простата. Он думает, что долго не продержится, но все равно приступает, гладит себя, нажимает на неё, шумно вбирая воздух и потявкивая. Из него шёпотом вырывается: «Бля, как же хорошо» Головка члена приятно проходится по простыни, он вынимает пальцы, останавливается, упираясь локтями в матрас, делая перерыв. Падает обратно на подушку, засовывает в себя уже три пальца и трётся, — сейчас уже можно, сейчас хочется, — головкой о подушку, из-за его движений сбившуюся из-под живота прямо под бедра.

Ты уже вставил пробку Арс? Боже, как же меня завораживает твой раскрасневшийся вход, то, как ты сжимаешься, тяжело дышишь.

Арсений понимает, что готов, что пора заменить пальцы игрушкой, слепо шерудит по тумбочке и вспоминает, что её заранее не принес. Какой же он дурак! Забыл достать пробку перед началом, теперь придётся вставать, лезть в шкаф за коробкой, в которой все их игрушки. Он вынимает хлюпающие пальцы, — ему нравится звук, он дрожит, и тащится от еще пары громких звуков, трахая себя лишнюю минуту, не желая прерываться. Наконец, вытаскивает пальцы, быстро встаёт, опираясь на локти, оглядывается немного потеряно, — он в какой-то момент немного выпал, путаясь в смеси фантазии и реальности. Солнце пробивается сквозь шторы, и Арсений щурится. Видит от Антона: «Люблю, Арс, но пора идти». Он выключает голосовое — ого, четыре минуты! Он же все равно не будет ничего монтировать, чтобы шла красивая громкая звуковая дорожка. Наверняка будут и пустые молчаливые места, и довольно громкие стоны. Но, может быть, Антону будет в кайф послушать его? Наверняка, да. А уж если они будут слушать вместе, как Арс сам зальется краской, взбудораженный тем, что он: и тут и там. Арсений досадно хмыкает: на кровати сбившиеся простыни, разбросанные подушки. Он открывает дверцу, встаёт на цыпочки и достаёт коробку с верхней полки. Открывая ее, с удивлением улыбается: там новая пробка и записка: «Хорошенько подготовься к сегодняшнему вечеру. Она некрупная, ты сможешь принести ее в себе, родной. Целую». Он вскрывает упаковку подрагивающими от удовольствия и предвкушения руками, несёт пару игрушек в ванную — старую и новую, — чтобы помыть. Его покалывает, будто в нем волны, бьющиеся о грудную клетку изнутри, щекочущие и заигрывающие. Антон готовился! И какая же это славная мысль. Он не один предвкушал этот вечер. И как хорошо, что он эту пробку купил: некрупную, каких у них ещё не было, гладкую на ощупь и, как и Арсений любит, вырвиглазную, с леопардовым принтом. Интересно, не подошла бы она больше Антону с его-то клубным прозвищем «Кисой», плавно перебравшимся к ним в спальню? Или это способ выразить: «ты теперь тоже кошечка, я принимаю тебя в стаю?» Арсений смеется и выкидывает эту мысль из головы. Он возвращается в спальню, но начинает не с обновки, а берёт кое-что покрупнее, с вибрацией. Учитывая, что в нем помещаются уже три пальца, можно спокойно взять ее. Арсений ложится на бок, смазывает пробку и медленно вводит в себя. Пару раз вынимает и вставляет обратно, судорожно вздыхая, но рука сильно затекает в таком положении, он плюет на все и нажимает на кнопку. Снова включает голосовое: он сейчас шумный, громкий и близок к оргазму, и сейчас ему не мешает даже отсутствие Антона рядом. Вполне возможно, что будут более вкусные звуки. Он ставит средний режим: отдаётся, кажется, в самые кончики пальцев, заставляя икры непроизвольно сжиматься, а поясницу выгибаться. Тело всё здесь: ему невыносимо чудесно на этом возвышенном плато, когда каждое движение, каждое касание — захватывающая с головой волна. Он дышит быстро и мелко: и в голове только «сейчас, сейчас, сейчас». Касается, наконец, члена: и левой рукой, чтобы насухую, острее, ярче, чересчур. Успевает заметить, насколько бархатная на ощупь кожа, но быстро переходит к головке, обхватывая ее в кулак, и трахая руку, подаваясь вперёд бёдрами. Ему хватает буквально пары минут: и жмурится, сжимается весь, правой рукой хватаясь за простынь, зубами прикусывая подушку. Выскуливает что-то на букву А, проглатывая буквы и получая гулкое «Агхто-о-он» с хрипами из-за сбившегося дыхания. Пребывает в наслаждении несколько сладких секунд и вбирает воздух уже спокойнее, — сейчас вибрации много. Слепо шарит рукой, выискивая кнопку на приборе. Выключая, прикрывает глаза и выдыхает. Останавливает также запись голосового.

***

Когда Арсений приезжает в кабаре, он первым делом переодевается в форму. Когда-то давно, когда он ещё только устроился сюда, он носил рубашку, брюки и жилет, как и большинство других мужчин, работающих на Антона. Катя и Ира, выступающие в красивых юбках миди с перьями, сразу заворожили его. И не только своими плавными движениям и изящными телами, но и тем, с какой уверенностью они носили эти предметы гардероба. Ему понадобился не один вечер, чтобы сформулировать своё желание: он хотел также. Он вспоминает, что первым, к кому он обратился со своей откровенностью, был не Антон, с которым они тогда были плохо знакомы, а Катя, которая была чём-то невероятно похожа на него, Арсения. И пусть в первый раз он не решился надеть юбку, но тем не менее увидел спокойное принятие с её стороны, давшее корни его дальнейшим экспериментам. Чуть более откровенная в своих слабостях, но, также как и он, не умеющая их принимать и с ними смиряться Катя быстро взяла шефство над Арсением и обучила его правилам и порядкам. Кому-то надо было отказывать жестко и прямо, потому что, будучи немного навеселе, не всегда слышали чужое «нет» с первого раза. Кто-то, наоборот, не мог ехать домой и чересчур уязвимый был склонен к слезам, но нужен был не контакт, а уединение. И таких людей, судя по Катиным словам, надо было завести в одну из комнат и дать время побыть самими. Других же, наоборот, не стоило оставлять одних, им можно и нужно было рассказать историю, утешить, и уже потом отправить домой на такси. Конечно, аншлаг был на выходных, во время выступлений. Но и в будни здесь было чем заняться: послушать истории, увлечься более скромными танцами Иры и Кати, не в составе всех актеров, а чем-то личным, своим, но не менее волшебным. Учитывая, что секс-вечеринки было сложно организовать, а их вечера были гораздо большим, разнообразным и сладким, чем один только секс, всегда было много возни с документами: обязанность Дмитрия Темурыча. Он пугал больше, чем Антон, непосредственный начальник и владелец кабаре. Антон ругался, прикрикивал, нависал, но всегда не грозно, быстро срываясь на смех. Роль жуткого начальника была ему не по-размеру, сковывала. Будто он пытался надеть пиджак с галстуком-бабочкой, а по плечу ему была уютная толстовка с капюшоном. Арсений помнит, как пришёл тогда в гримерку, рассматривая многочисленные баночки, разнообразные наряды, кроме обычной формы здесь висела и одежда для представлений, веера, боа, туфли, мужские, женские, на высоком и низком каблуке, сапоги на платформе (владелец вздымался над полом не меньше, чем на пятнадцать сантиметров) и многое-многое другое. Катя красилась: уже заканчивала, рисуя на лице змей подводкой и прикрепляя стразы им, как глаза, в дополнение. Её коричневая юбка с укорочённым передом, многочисленными складками и окаймленная перьями, висела на спинке стула. Уже тогда Арсений обратил на неё внимание. Катя отвлеклась от своего действа: — Ну, что, Арсюшка, сегодня и тебя накрасим? Он не любил почти никаких сокращений своего имени и только ей прощал эти вольности. Они вместе учились на первом курсе и неплохо сдружились, пока Катя не поняла, что это не её специальность, и не перевелась на другой факультет, что, к сожалению, постепенно свело на нет их общение. Зато сейчас они с удовольствием болтали, заново выстраивая если не дружбу, то уж точно приятельство. — Красиво, Кать, — он встал позади неё, наклоняясь через стул и рассматривая змейку в зеркале. Она улыбнулась. — Знаю, Арс. И тебе тоже можем нарисовать. Знаешь, как тебе подводка пойдёт? — она подмигнула ему, глядя на него через отражение. Арсений, краснея кончиками ушей, и вдруг подумал: «вау». В его жизни было так много надо, но сейчас, в этой гримерке, в этом зале, он понял, что на самом деле ему ничто не мешает попробовать осуществить своё «хочу». И пока Катя наносила помаду, он решился попросить её о подводке: — Кать, а нарисуй, — она вышла за контур губ, и даже не заметив этого. Посмотрела на него и увидела его робость. Широко улыбнулась, не став его подкалывать, и кивнула. Она могла бы подколоть. И Серёжа — мог. Друзей он выбирал так, чтобы ничего не таили, были явными, яркими, чтобы не было недомолвок, чтобы его отпихивали, если им было неудобно, но чтобы и он мог огрызнуться на них и быть честным. Антон только был другим. И Арсений видел, как бережен тот был в своем юморе, как предупредителен к окружающим, и почему-то Арс, впервые с таким отношением столкнувшись, не разрешал себе «непонятно почему вдруг» хорошее от окружающих. Казалось поначалу, что где-то в речи Антона таился подвох, но уже спустя неделю он понял, что тот просто в своей сущности безобидный котенок. Сначала она поправила себе ваткой съехавший край, а потом встала, указала ему рукой на стул, села ему на бедра, не смущаясь, и начала рисовать. Арсений хотел скосить глаза, чтобы видеть процесс Катиной работы, но она шлёпнула его свободной рукой по плечу со словами: «не шевелись». Когда Катя наконец разрешила ему взглянуть на себя и слезла с его колен, он обомлел: он был таким, каким давно и сильно хотел быть, блистательным, изящным, привлекательным. На щеках появились ямочки, Арсений довольно крутил головой из стороны в сторону, разглядывая себя. Подводка и стрелки очень ему шли, он вспоминал, как недовольно оценивал его отец, и ликовал, потому что сейчас мог себе разрешить быть таким, каким ему хотелось. — Красиво, Арс. — Знаю, Кать, — он повернулся к ней и уже серьёзно сказал: — Спасибо. Он был в таком восторге, потому что его голубые глаза выделялись в обрамлении чёрного. Пальцы чуть тряслись от ожидания реакции окружающих, но выдержал это, понимая, что, в сущности, всё хорошо. Он вышел в зал, Серёжа уже был там, и Арс встал за барную стойку, пока не принимаясь за работу: начало смены, посетителей совсем мало, но казалось, что все взгляды сейчас его. — Ну привет, чертяка, — ухмыльнулся ему Серёжа, заметив подводку. Арсений задумался о том, как впервые получил работу. Никого не увольняли, но Серёжа вдруг из бармена перешёл в разряд выступающих: это был их с Катей дебютный номер на манер пасодобля. Людям понравилось, одного человека на баре стало не хватать. Пока Серёжа выступал, за стойкой был Скруджи, Арс любил с ним работать, было ярко, гулко, шумно. И если Серёжа пленил каждого из посетителей своей мягкой харизмой, то Скря рубил с плеча, и за это был не менее обожаем гостями. Он думал, что будет здесь временно, пока у Серёжи выступление не закончится, и он не вернётся обратно на бар. Но людей после их с Катей дебюта стало больше, кто-то из Антоновых гостей позвал своих друзей. Арсений искренне восхищался тем, как именно после Серёжиного выступления было выкуплено соседнее помещение, еще не отремонтированное, но уже предвещающее перемены. — Через месяц с Катей танец поставим, нравится мне на сцене, — поделился Серёжа, подмигивая ему. — Может, даже еще одного бармена придется искать, и ты уже будешь не самым новеньким. — Эй! — у Арсения дернулась губа. — Я здесь уже два месяца! — Ну, я и говорю: совсем еще младенец, — он ухмыльнулся. Антон подошёл к ним — он часто мелькал вечерами, то сам развлекал гостей, зная их поименно, то курировал поставки еды и напитков, — как и везде, что-то иногда заканчивалось, что-то надо было охладить, что-то не забыть закупить на следующие сутки, когда было нужно, звал охранников, предвосхищая неслучившиеся конфликты. Он тогда приглядывался к Арсению, который слишком сильно пытался, как и во всех других сферах своей жизни: выучил весь бар, узнал предысторию напитков, выведал про посетителей, ища к каждому свой подход, отглаживал рубашки и накрахмаливал, как делала в детстве его мама, воротнички. Антон это все замечал и всем этим смущался до невозможности, иногда не понимая, не улавливая настоящего Арса, но замечая непомерную харизму и ранимость в своем стремлении быть безупречным. — Ну, че, как вы? — спросил Антон, опираясь на стойку, в очередной раз пытаясь найти ключик к своей новопринятой Шахерезаде, и тут же почти обомлел, когда к нему обернулся Арс. Этот Арсений выбивался из привычного образа, привлекал внимание, и Антон, широко ему улыбаясь, похвалил: — Круто, Арс. Глаз не отвести, — и подмигнул, паршивец. Арсений же, на тот момент ещё не всем доверяющий, не со всеми знакомый, был Антоном, открытым, простым, доверчивым и разговорчивым, увлечён. И поэтому приблизился к нему, тоже на локтях, и произнёс глухо: — Нравится, Киса? — Антон, находившийся в опасной близости его носа, только кивнул, продолжая смотреть. Антон сам не часто выступал, он мог завладеть вниманием, увлечь ласковой речью, но считал себя слишком нескладным, чтобы закружить, затянуть, флиртуя. Поэтому подсаживался, знакомился, становился душой компании, когда это было нужно, и умел это делать лучше всех, как кошка, гуляющая сама по себе. Поначалу это удивляло Арсения: высокого, чуть нескладного мужчину называли Кисой и сотрудники, и гости, а потом увидел, как Антон тёрся головой о подушки и подлокотники, прислонялся к плечам близких ему людей, закидывал на них тонкие бесконечно длинные руки, смеялся мягко и заразительно, наполняя собой помещение, становясь из раза в раз центром внимания. Антон провёл языком по своим губам, усмехнулся, когда Арсов взор невольно скользнул к ним, и промычал в опасной близости его рта: — Потанцуем? Арс забыл о том, что он на работе, что у него есть дела и обязанности, — тем более, что может быть важнее непосредственного начальника? — и вышел из-за стойки, протягивая Антону руку. Люди ещё не собрались, выступление не началось, но они пошли на небольшой танцпол. Антон приятно выше него, и Арсений почти никогда не ощущал себя крохотным рядом с кем-то, а сейчас, коварно смотря из-под ресниц, понимал, какое удовольствие такая мелочь — и кто теперь мелочь, а? — могла принести. Антон положил ему руку на талию, другой держась за ладонь. — Арс, я только танцевать не умею, — он вклинил свою ногу меж арсеньевских бедер, плавно покачиваясь. Арсений только рассмеялся на это: — Ты под это предлагаешь раскачиваться? — музыка бойкая, как река, лилась из динамиков, Ира бы позже, на время выступления, села за фортепиано, но сейчас играл блюз, совершенно не сочетающийся с плавными движениями Антона. — А нам кто-то запретит? — он ухмыльнулся, подаваясь ближе к Арсу, — это место создано, чтобы нарушать все правила. — Тебе так стрелки приглянулись? — он наклонил голову набок, не понимая Антона. — Ты себя отпустил, Арс, — выдохнул Антон, поднимая руку, чтобы позволить Арсению покружиться, — и это вкусно. Арсений хмыкнул, не веря, что такая мелочь повела Антона на сближение. Шаст, слыша невольство в голосе, поймал его, прижимал спиной к себе, шепча в ухо: — Не только это, — Арсений ближе прижался к нему, стараясь услышать каждое слово: — ты уже неделю носишь шёлковые рубашки, некоторые с бантами, другие полупрозрачные. Музыку вчера включил Кате новую, но выдержал ритм, не помешал ей, улучшил. Арс сделал оборот вокруг себя, снова оказываясь лицом к Антону. — Ты говоришь с людьми и иногда даже рассказываешь что-то о себе, — Антон провёл языком по губам. — Такой ты сказочный, Арс. Наклонился к нему совсем близко: — С Димой споришь, хотя иногда до дрожи боишься, что тебя отругают. Арсений приблизился и куснул за нос, быстро отдаляясь, смеясь на пару с Антоном, но почти тут же улавливая ровное по интонации, совсем не соответствующее смыслу: — Мне крышу рвёт оттого, какой из тебя хорошего плохой мальчик. И Арс, не выдерживая многодневного напряжения, целовал его в ответ на признание, крепко прижимаясь всем телом. Руки — сами, честно! — нашли Антонову поясницу. Арсений улыбался в поцелуй, ещё не зная, но уже тогда надеясь, что не последний.

***

Антону приходится приложить усилия для того, чтобы всё организовать. Он подходит к роялю заранее, — Иры не наблюдается, но она и не должна играть постоянно, даже когда гостей нет, её часы с десяти до двенадцати. Когда она не танцует, то садится за рояль. Иногда она играет до, тренируясь, иногда — после рабочих (с двенадцати включают клубную музыку в записи) часов, если её увлекают публика и мелодия. Но пока что он здесь и не за Ирой. Он стоит перед роялем и смотрит: красивый, потрепанный, со своей предысторией, несколько раз ломавшийся, но все равно сердечно чиненный и Антоном — не им самим, мастерами, — и после просьб музыкантов, Егора и Иры, о том, что пора бы подлатать что-то, что именно, сам Антон понять не мог из-за отсутствия музыкального образования. Он стоит сбоку, опираясь на крышку и благодарит всех богов за свой непомерно большой — нет не член, — рост. В ботинках Антонов пах сантиметров на десять выше рояля с закрытой крышкой. Он сглатывает, когда понимает, что Арсений, ложась на него животом, стал бы Антону лучшим из возможных пазлом, давая возможность вжиматься тесно, не сгибаясь в три погибели и, наоборот, не вытягиваясь на носочках до невозможности. А потом идёт искать Иру. Они с Катей репетировали завтрашнее выступление незадолго до того, как разойтись и попрятаться, будто специально, кто куда. А ведь Антон даже не злой! Он предвкушающий, энергичный, как кот, глядящий на птичку из окна и квакающий, когда обращается к хозяину, мол «давай уже откроем створку и набросимся, я же лучший охотник из всех». И Антон только и может догадываться, хотя все сотрудники давно об этом знают, что в таком состоянии он чуточку опаснее, чем в своей быстро утихающей злости, — особенно, когда в прошлый раз в таком настроении полез красить стены у себя в кабинете, надышавшись токсичными парами, или, в ситуации до этого, заказал пару аквариумов с медузами, потому что «прикинь, как они будут смотреться на входе, Поз», а из голубого в интерьере у него была только ориентация. Именно Поз потом гуглил, как создавать течения, как часто аквариумы чистить, где доставать солевые растворы и почему не надо включать лампу в аквариуме на постоянке, чтобы повысившейся от света температурой воды не загубить морских созданий. Он же потом подсчитал, в какую копеечку влетает им корм, покупка морозильников для его хранения и вписывание аквариумов в интерьер: более-менее подошел для этой цели только кабинет Антона, где можно было нагнать таинственности давлением на собеседника необычными беспоз... — никогда больше никаких безПоз решений, Антон! — ...воночными. Ему вообще повезло, что они с Позом сдружились еще со школы. Блистательный, надежный, спокойный, он дополнял Антона, утихомиривая бесконечный поток его идей и сглаживая эмоционального Шаста. Когда ему в двадцать три досталось наследство от нежданно-негаданно почившего отца, ушедшего из семьи и Антоном никогда и не видимого, то вдруг, ни с того ни с сего, Шаст оказался единственным наследником полуразрушенного помещения в центре Москвы. У Димы, к счастью, на тот момент были накопления, тот не знал, хотел ли в самом деле открывать свою стоматологию, так его это дело уже на тот момент достало, что они объединились и воплотили Антонову мечту в жизнь. Итак, стряхнув с себя мысль, что его избегают, а потому можно бы было прислушаться и оставить сотрудников в покое — покой нам только снится, — Антон отыскивает Иру снаружи, сидящую на скамейке, где они обычно курили (можно было и в курилке, но когда посетителей нет, хотелось выйти на улицу). Она не дымит: ест выпечку из ближайшей пекарни и пьет кофе. Антон надеется на самую надежную, даже, можно сказать, жизнепологающую конструкцию своего бытия — авось классический стандартный, — и идёт, скрестив пальцы за спиной, чтобы она не послала его в свой перерыв. — Ты не тихо крадёшься, — она едва поворачивает к нему голову. Он вздрагивает. Ира опять видит его насквозь. Где-то в глубине души он побаивается её, да и Катю в придачу: хрупкие, стройные, но вечно с твердой походкой и прямыми спинами, бойкие, не боящиеся показать свою смелость миру. Антон подходит к ней и садится рядом, когда она сдвигается ближе к краю, размещая между ними коробочку с потихоньку отщипываемым круассаном. — Я хочу тебя сегодня о чем-то попросить. Он окидывает ее взглядом: Ира сидит босая, поджав под себя ногу, несмотря на то, что одета в короткую юбку, не стесняется этого, а лишь только расслабленно наслаждается близстоящими тополями, дорогой с проезжающими мимо машинами и вечно спешащими москвичами. Она оглядывается и только лишь вопросительно наклоняет голову в сторону. — Я хочу трахнуть Арса сегодня на рояле, — Антон замечает, как у нее дрожат крылья носа и непроизвольно расширяются глаза. Слишком уж знакомо ему это выражение: так Ира смотрела на Катю во время канкана, — голодно и предвкушающе. Наверное, его работники тоже были рады быть здесь, находя в возможности не закапывать, наконец, своих демонов поглубже, отдушину. — Кощунственно, — она облизывает верхнюю губу, невольно слизывая и крошку, оставшуюся там после последнего укуса десерта. — Хочешь, чтобы я сегодня не играла? У Антона в голове будто восклицательным знаком загорается идея: — А ты можешь играть с закрытой крышкой? — она фыркает, снова становясь безопасной и в чём-то домашней. — Могу, конечно. Звук будет мягче, хотя не знаю, с трахающимися на нем людьми еще не пробовала. Поглотите мне весь звук, — Ира изгибает уголок губ. — Звук поплывет, прервусь, конечно. Она отпивает кофе из своего стаканчика, предлагая его и Антону жестом. После непродолжительного романа, между ними так и остались расплывшимися кое-какие границы. — Я хочу посмотреть, Антон, — она, беря паузу, добавляет: — можно? — А с игры не собьешься? — он почти высовывает язык, капризничая. — Прекрати, — фырчит она. — Арсений не против? Антон невольно вспоминает, как как-то раз заставил — чересчур сильное заявление, кто тут еще кого заставил, — Арса мешать коктейли, несмотря на то, что Антон, стоя позади него, шумно дышал тому в ухо и дрочил. Скря тогда закатывал глаза и, хотя поначалу прерывал их, загораживающих часть напитков и доступ к инвентарю, потом бросил эту затею, стал перебрасывать ноги, ходить по стойке, уже с внешней стороны добираясь к тому, что ему было нужно. Клиенты подходили в основном к Скре, но потом один из гостей спросил у них, может ли он понаблюдать, — Арсений застонал гулко и громко, так, что Антону пришлось пережать его у основания, чтобы тот не кончил раньше времени, и Шаст предложил низким, чуть запыхавшимся голосом: — Можете даже попросить его что-нибудь вам налить. Арсений запищал: — Скотина, — с восхищенным придыханием. Антон отпустил его член, вырывая непроизвольное хныканье. Арсений потёрся о него задом. Антон, удерживая его за бедра, проворкотал на ухо: — Давай, родной. Поиграй со мной, — он укусил Арсения за кончик уха, языком лаская раковину. Арс включился мгновенно, ему и так нравилось, когда он был у всех на виду, но особенно, когда на него могли смотреть, но не трогать. — Хо-о-отите коньяк со льдом, — предложил этот хитрец то, что стояло ближе всего. Гость только завороженно кивнул, не замечая этой уловки. Насыщающийся таким безобразием Антон уткнулся Арсу в шею с поцелуем: — Умница. Антон мотает головой, возвращаясь из воспоминания: они замечательно провели тогда время, хотя после и не пробовали публичный секс, хватало друг друга, хватало заёбанности на работе. Потом Арс попросил о рояле, и Антон вмиг зажегся, будто идея была совсем близко, на поверхности, но он в темноте и не видел её, такую прекрасную и желанную. — Когда мы начнем, спроси у него, я не против, если ты посмотришь, — выдал, наконец, Антон, — он обычно балдеет от взглядов, но давай уточним. Ира щурится уходящему солнцу, а потом, засматриваясь на дорогу, трёт кончик носа и добавляет: — Я рада, что ты с ним. Со мной ты был несчастнее, — Антон медленно выдыхает, в замешательстве не зная, что ей на это ответить, но Ира сама продолжает: — Тебе нужно было кого-то любить, смотреть так, чтобы не оторваться, а меня это душило, — она глядит вниз, на пожухлую от адской жары траву, — а ему надо, чтобы на него одного и смотрели. Его сердце отбивает неспокойный ритм этой откровенностью, он тронут, но сказать может только потерянное: — Да… Ира поворачивает к нему голову, у неё очаровательные ямочки, будто говорит о чуде: — Катя даёт мне пространство. Мне хорошо с ней, Антон, — он нащупывает её ладонь и сжимает крепко, будто они сняли все слои ненужного, наносного, и увидели друг друга такими, какие есть. — Тебе не больно? — она резко и высоко поднимает брови. — Ну, смотреть на нас, на меня? Ты не против? Она смеётся спокойно, гладит его по большому пальцу, наклоняется к нему, будто собираясь выдать страшную тайну: — Катя тоже любит смотреть. А еще больше: смотреть, как я смотрю, — она ухмыляется, опускает их руки, поднимаясь со скамейки, — я работать, Антон. — Ага, — он будто только что прогрел замерзшие ступни у костра. Антону хочется немного посидеть на скамейке: ему роскошно с Арсом, настолько больше он получает взамен, чем от отношений с Ирой. Восхищается им, таким полным мечтаний, желаний, планов, а главное, — повернувший с Антоном голову в одну сторону. Они оба не хотят сидеть на месте, наоборот, зудит что-то строить, пробовать, придумывать. Есть у них идея добавить стенд-ап в качестве какого-то из выступлений. Не романтично ни разу, но им хотелось сделать Антонову задумку универсальности заведения, принятия человека такого, каков он есть, разностороннего, более плотной, осязаемой. Телефон пищит. «О Господи, Арсений, блядь!» — только и думает Антон. Решает поиграть в эту игру вдвоем.

***

Арсений, уже переодетый в юбку — пусть он и забрал её из дома, но там не рискнул надеть, не в идеальном мире живём, — приходит не к открытию, чуть попозже, всё равно сегодня не его смена. Дело не в том, что он вдруг опаздывает — Боже упаси! — он хочет появиться тогда, когда уже кто-то пришел, чтобы Ира начала играть, а люди уже были чем-то капельку увлечены. Прийти в клуб к открытию — застать странную атмосферу спокойствия и тишины. Один раз Дмитрий Темурович зачитался и не ушёл, когда двери открылись для посетителей, усевшись на самый мягкий и уютный диванчик в центре. Так люди, потихоньку начавшие приходить, уселись вокруг него и попросили продолжить вслух. Славный выдался вечерок, семейный какой-то, пусть и необычный. Он идёт к бару, не видит пока в зале Антона, а в кабинет подниматься не спешит, вдруг отвлечёт от чего-то важного. Там Серый, который, не ожидав увидеть Арса в выходной, поднимает брови и здоровается: — Приветик, Арс. Ты тут?.. — он не продолжает, не любит использовать лишние, по его мнению, слова, если уже сказанных хватает. — Жду Кисоньку, — Серёжа ожидаемо закатывает глаза. — Работать или?.. — он поигрывает бровями, и Арс удивлен, что вообще добавил «работать» в предложение. Он ухмыляется Серёже в ответ, довольно кивая. Раньше бы они оба подумали, каково это, видеть, как лучший друг занимается при тебе сексом. Это казалось табу, появлялась неуместная ревность, мысль о том, что твоему близкому человеку не хватает тебя, раз нужен кто-то ещё. Разграничивало каким-то отчуждением. А сейчас вдруг вся концепция секса стала другой. Было охренительным быть собой, получать удовольствие от своего, от музыки, от бокала вина, пусть даже кто-то рядом и был увлечен друг другом, сердце радовалось при виде них: им хорошо по-своему, Арсению по-своему. И это было классным чувством. У него внутри пробка, пусть и маленькая, но при резких движениях напоминающая о себе. Он осторожно присаживается, выдыхает резко и просит у Серёжи что-то безалкогольное. Долго ждать ему не приходится. Арсений, чуть покачивающий головой под музыку на высоком барном стуле, оборачивается, когда его обнимают и прижимаются теплым животом к его спине. — Моё сокровище, — мурлычет ему Шаст на ухо. Арсений лениво, сдерживая радость, которая, кажется, дискошаром начинает сверкать из-под кожи, поворачивает голову к Антону. Шаст целует его в услужливо подставленную щеку, трётся носом о неё, вдыхая знакомый парфюм с древесными нотками. Обходит Арсения, оказываясь лицом к лицу, и целует, лаская тёплые губы своими. Ему нравится вкушать чужую сладость с кислинкой апельсинового сока. — Рад тебя видеть, — Арс приветствует его, открывая глаза, которые жмурил совсем недавно, упиваясь плавным вливанием в его жизнь Антона. Серёжа протирает бокалы, здороваясь с Антоном кивком. — Мне так нравится юбка на тебе, — Шаст проводит рукой по бархатной ткани, цепляя стразы, обводя их по контуру, следуя за узором, пока не находит бедро Арсения. Он тянет его на себя, и Арс покорно идёт следом. Шаст говорит: — Ты знал, что Ира может, — здесь он запинается от переизбытка эмоций, и у Арсения уголки губ будто по волшебству разъезжаются от уха до уха, — поиграть с закрытой крышкой. — Ага, — кивает он, — я надеялся, что так и будет, Антон. Руки у Арсения трясутся, а по всему телу медленно разливается возбуждение: то ли от периодически задевающей простату пробки, то ли от предвкушения. Антон прислоняет Арса спиной к инструменту, медленно спускаясь руками с груди по ребрам, животу до бедер, — Арсений выдыхает, теряя фокус глазами от прошедшей по телу дрожи, сильнее вцепляясь в рояль. Антон обводит рукой член через ткань, упиваясь тем, что Арс уже готов, хочет его, предвкушает. Сжимает руками ягодицы и прижимает к себе, целуя. Его всегда так вело от такого Арсения: мягкого, теряющего голову, постепенно становящегося всё больше и больше его, сливающимся с ним в одно целое. Арс шепчет ему, комкая рукой его рубашку: — Люблю тебя. Когда-то давно они договорились: если один из них говорит «люблю», а второй чувствует, что он ценит эту искренность, что по телу теплом проходят пузырьки счастья, но это не совсем «любовь», а благодарность за признание, то второй отвечает: — Я тебя вижу. Со временем это «вижу» стало чем-то большим, чем «люблю», только их, со своим посылом. Антон трется носом о его скулы, ухо и щеки. Ему так нравятся Арсовы морщинки в уголках глаз: свидетельство того, как Арсений учится быть счастливым и замечать свои улыбки. Антон приподнимает его, сажая на рояль. Арсений расставляет ноги пошире, изгибается в пояснице и улыбается, шкодливо проводя языком по губам. Плечи отведены назад, а пальцам не вжаться в гладкую поверхность инструмента. Антон устраивается у него лицом между бёдер, расставив руки для устойчивости на крышке, заключая Арсовы ноги в кокон. Антон цепляет пальцами перья, — они щекочут ему центр ладони. Он задирает юбку и видит, что Арсений без белья. Почти воет: паршивец, знал же, что боксеры не подходят под образ и даже надевать их не стал. Арсений проводит рукой по его кудрям, обращая на себя внимание, и ухмыляется: — Нравится? Антон отодвигает резинку чулка и впивается поцелуем в чувствительную кожу бедра, мол, да, «ещё как нравится». Арсений шипит о резкости движения и жмурится, наклоняясь чуть ближе к Антону, тычась головкой в щёку. — Какой резвый, — Арсений не разбирает этой реплики, слишком много звуков окружают его сейчас. Антон слабо сжимает Арса рукой и обводит головку языком по кругу. Он чувствует, как Арсений крепче сжимает его бёдрами и мычит от удовольствия. Антон проходится рукой спиралевидным движением вместе с непрерывным ласканием щёлки, то и дело прижимая головку плотно к нёбу. Арсения пробирает и от того факта, что он сейчас на рояле, что играет музыка, что кожей он касается лакированной поверхности. Здесь играли сколько? Да, не важно даже сколько людей, важно сколько песен, как долго он был частью этого помещения, был велик и несокрушим, тронут только теми избранными, кто прошел сложный путь познания музыки, как смеси науки и искусства. А сейчас здесь он, на вершине, невероятно близок к тому, чтобы испачкать, осквернить этот инструмент, показать, что и он был сделан людьми и для людей. Что он, Арсений, тоже часть искусства, но искусства, как секса, творец и объект одновременно. Антона прошибает пониманием: все смотрят на них, и все видят, что Арсений такой для него. И каков он, Антон, для Арса: на всё готовый, счастливый, наслаждающийся. Арсений на вкус чуть соленый, и это невероятно льстит: он течёт для него, жаждет, забывается и иногда чересчур сильно впивается пальцами в волосы. Он выпускает Арса изо рта. «Господь, ну нельзя же так!» — член еще больше пульсирует и болезненно упирается в ширинку от этого хлюпающего звука. Антон разгибается, — нет, долго он так не выдержит, поясница у него уже и так износившаяся и реагирует стоном боли на такое предательство по отношению к своему обладателю. Даже если это предательство самого себя. — Давай, Арс, перевернись для меня, дорогой, — Арсений стонет, но покорно слезает с рояля, — хочу проверить, как ты подготовился. Арсений переворачивается, опирается на локти, тяжело дыша, но давая доступ к себе. Антон закатывает юбку — сзади подол действительно долог, — и видит стоппер пробки, так манительно торчащий из Арсовой дырочки. — Ёб твою мать, — выдыхает он, вызывая хихиканье у Арса, довольно запрокидывающего голову и призывно виляющего ягодицами. Антон зарывается в них носом, упиваясь Арсовым запахом и прикусывая упругую кожу. Руки он тянет вниз, пока языком облизывают каждую из родинок: возле крестца, на внутренней стороне бёдер и ягодицах. Редко встречающиеся волоски приятно щекочут язык, его все больше и больше затягивают тактильные ощущения. Антон расстегивает ремень, пряжка бы громко звенела в пустом помещении, и он немного жалеет, что не может слышать все звуки. Его это сильно заводит, и Арсений, играющий на его желаниях, как музыкант на давно знакомом инструменте, записывает для него периодически голосовые, упиваясь реакциями. «Наконец-то», — он ощущает свободу: пряжка больше не сдавливает член, и удовольствие прокатывается по нему приливом. Он пользуется освободившимися теперь руками: раздвигает ягодицы и видит во всей красе леопардовую рукоятку. — Можно, Арс? Сейчас, можно, родной, пожалуйста? — Арсений поворачивает голову на звук, разочаровывается, оттого что не видит такого сладкого, стонущего Антона и громко выскуливает «да». Антон вытаскивает её целиком, тут же резко вводя назад, издеваясь, раззадоривая и мучая своего Арсения. Ноги у того дрожат, и Антон нежно целует Арса в крестец, успокаивая, будто говоря «я рядом». Арсения будто жжёт магмой от контраста, от разницы в мольбе, движениях то резких, то плавных. Пиздец, как же он любит такое. Антон пожирает глазами пульсирующую дырочку: съезжающиеся друг к другу края, чуть покрасневшие, нежные и такие красивые. Он ввинчивается языком в Арса, тот мгновенно насаживается ближе, приходится чуть придержать его руками, ласкает то по кругу, то только верхний или нижний край, обхватывая, насколько возможно, губами. Арсений стонет, он горит от коктейля стыда и возбуждения сейчас, видит Иру и прячет лицо в ладонях, хотя ей ли не знать, как умело Антон умеет применять свой рот в ласке. Он вылизывает расселину, пачкается лицом в своей слюне и той смазке, которая оставалась внутри Арса, — как же восхитительно от понимания, что кто-то боготворит каждую, даже, казалось бы, неприглядную, часть Арсения. — Пиздец, пиздец, пиздец, сейчас, Киса, — требует он, ногтями, кажется, царапая крышку рояля. Антон отстраняется послушно, напоследок пройдясь рукой по упругим бёдрам и икрам — какой же Арс мощный, красивый в этой своей увлечённости спортом. Потому что он такой: активный, неутомимый, постоянно стремящийся найти что-то новое, попробовать; потому что в спорте тот находит отдушину, способ выпустить пар, ощутить то, каким подвластным, пластилиновым может быть собственное тело. И эта потребность в контроле, которая уменьшает его тревогу, любование собой, — это то, что делает Арса Арсом и то, что Антон так любит в нём. Хотя помацать сладкие ягодицы — тоже один из мотивов, но тч, он этого не говорил! Он встаёт, достаёт из кармана баночку смазки и презерватив. В голове проносится: «хоть бы с первого раза, хоть бы этот пакетик легко разорвался и не выпал из рук». Сейчас ему плевать на людей, — он соврёт, если скажет, что не покраснел бы от такого конфуза, но, блядь, как же, сука, хочется поскорее войти. Он вытирает мокрое от слюны лицо рукавом, проводит пальцем по расщелине, предупреждая, и вставляет самый кончик уже обернутого члена, не рискуя проникать глубже. — Пиздец, как в тебе, Арс, — Антон придерживает его за тазовые косточки, удерживая от резкого насаживания, он и сам не хочет кончить сейчас, хочет продержаться хотя бы ещё чуть-чуть и боится порвать, пусть и подготовленного, но чересчур взбудораженного сейчас Арса. Арсений, зараза, совершенно с этим планом не согласен, сжимается изнутри, ёрзает. Антон же, распластываясь на нём всем телом, пришпиливая эту трепыхающуяся в его руках бабочку к роялю и не давая пошевелиться, кладёт руку ему на шею, плавно поднимая подбородок и ласкающе выводя узоры пальцами. Арс шипит, упираясь ногами и не давая окончательно обрушиться на себя: — Не прижимай член, задавишь. Антон тут же ослабляет хватку, спрашивает: — Ты как? Выйти? Передох… — Не смей! Антон снова чуть усмиряет, на это раз учитывая особенности анатомии и наваливаясь только сверху. — Ну, потерпи, потерпи, сладенький, я же так не выдержу. — Не хочу-у-у терпеть, — канючит Арсений, но покорно ждёт, не шевелится, давая Антону немного времени. Он ловит на себе скользящий по ним взгляд Иры и подмигивает ей. Она на мгновение отводит взгляд, чтобы буквально через секунду перевести его обратно. У неё расширенные зрачки, а пальцы, что пытаются порхать по клавишам, едва заметно подрагивают. Арсений скорее догадывается, чем слышит, что она шепчет восхищенно — благослови его никому не нужное умение читать по губам, — «охуенно». Он стонет громко и, с трудом доставая из-под себя свою руку, кладет её на Антонову, проводя пальцами по костяшкам. Арсений сейчас для себя — дива. Внимание окружающих, насколько это возможно, направлено на него. Мелодия, которую играет Ира, будто отзывается ещё большей вибрацией в животе. — Ну, Киса, Кисонька, ну, пожалуйста, — кажется, он так сильно жмурится, что на глаза накатывают слёзы. Ему так органично с Антоном, он так мечтал стать оголенным, открытым, собой перед всеми и получить взамен свет прожекторов в чужих глазах. Шаст начинает двигаться: медленно, не выходя до конца, но часто, — один раз услышав довольный Арсов вскрик, он не собирается сбиваться с курса и менять позу. Это хорошая тактика: есть вероятность, что он не кончит за пару минут. Арсения мотает по гладкой поверхности рояля. «Почему его не сделали хотя бы шершавым, пусть уж не мягким, сука?» — задается он вопросом внутри себя. И то, что безумно привлекало его до, перестаёт привлекать сейчас: он гуглил, отмываются ли капли спермы с рояля, а потом думал, как охуенно было бы оставить на память о своих чувствах белые следы на чёрном дереве. Сейчас же ему плевать, локти болят, спина без подушек под поясницу — тоже. Ему хочется быть в комфорте и удобстве. Антон находит ладонью и вторую руку Арсения — тот распластан на рояле животом и локтями, — и переплетает их пальцы. Арс мокрый: ему жарко от Антона, который везде, на нём, в нём, целует в загривок и шею и хрипит в ухо. Ему вдруг так плевать, где они, с кем они, — ему важно, что это Антон рядом, укрывает его собой, защищает, заботится, и этого хватает. У него желанием под кожей зудит одно слово: «кончить». — Ант-о-о-он, — срываясь, просит он, — к черту рояль, локти меня убивают, пойдем на, — он теряется, пытаясь осознать, где что будет ближе, — кресло. Антон разгибается, выходит из него — Арс стонет, чуть переходя на писк, да ожидаемо, что придется переждать пару мучительных секунд, чтобы переместиться, но было так головокружительно с членом внутри, — поворачивает его лицом к себе и впивается глубоким поцелуем. Лижет язык, сталкиваясь с Арсовым, ведёт по нёбу. Обнимает руками крепко, трется головкой о юбку, шипит, задевая стразы. С трудом отодвигается от буйного, накрывающего лавовой волной в своей страсти Арса, и тянет его к креслу. Они как в тумане лавируют между несколькими посетителями, стоящими у них на пути к цели, — честно, сейчас так поебать, удобно ли им, когда мимо них проходят взъерошенные, увлеченные друг другом Арс и Антон. — Сядешь на меня, дорогой? — Иди на хер, Киса, — Арсений сам садится на подлокотник, беря Антона в кольцо ногами, — хочу кончить, хватить играться со мной. Антон благодарен Арсу за это решение, ему, честно, сейчас тоже не хочется медлить — а так, увы, часто бывает, когда на тебе скачут, — и он, держась обеими руками за бедра, начинает вколачиваться. Он уже на вершине, не хватает совсем чуть-чуть, кошке — вот именно, ему самому, — на лизок. — Сожмись, Арс, — просит он, почти умоляет Арсения. Арс подчиняется и почти сразу же хнычет: ему тоже оставалось немного, а теперь придется ждать, пусть и самую капельку. Антон виснет на нем, все ещё крепко прижимая к себе, продлевая секунды своего наслаждения. Антон выходит из него. Арс тянет Антона на кресло, садится на него и целует в шею, ещё потерянного, тяжело дышащего и лишь медленно поглаживающего в ответ по пояснице. Арсений стягивает презерватив аккуратно и завязывает в узел. Сидящий неподалеку парень за столиком бросает: — Было красиво. Арсений, даже не оборачиваясь, кидает: — Отстань, — в нём ещё искрится напряжение, — смотри молча. Ему сейчас важен только Антон, его Киса, «лишь бы только скорее пришел в себя». Он дрожащими пальцами закатывает рубашку и трется членом о Антонов живот, почти неспособный выдержать эту мучительную паузу. Антон хихикает, обхватывает Арса ладонями и целует то в нос, то в лоб, то в щеки. Он бы продолжил и дальше, если бы голодный, жаждущий Арс не забрался языком ему в рот, вытрахивая им скопившееся в теле желание. Он на секунду жалеет, что не взял антисептик и не может сейчас отсосать ему — микрофлора смешается, к черту, так хотелось взять в рот снова, держать Арса, который мог бы всем весом опереться на него, скользить по лицу, доверять себя в лучшем из возможных смыслов, и понимать, что этот потрясающий, теряющий благодаря нему голову и готовый открыться ему человек — его. Антон счастлив: ему так тепло от такого Арсения, пробирающегося под кожу змеёй и пульсирующего глубоко в сердце. — Я люблю тебя, — выражает он вулкан эмоций, греющий сейчас изнутри, способный на взрыв, но сейчас спокойно дымящийся. — Я вижу, — саркастично выстанывает Арс, на грани с болью, когда не хватает совсем чуть-чуть до пика. Антон смеется — как же он обожает такие его состояния, такую потерю себя, превращение в оголённый провод, — спускается рукой, сжимая подрагивающий член, и резко ведя рукой снизу вверх, придерживает за бок другой, чтобы, дергающий бедрами дурак — его дурак, на минуточку! — не свалился на пол. Арсений вцепляется в его плечи и, выстанывая гласные Антону в плечо, кончает, весь изгибаясь и вмиг замирая. — Пиздец, как мне хорошо с тобой, котёнок. Антон вытирает сперму о свою рубашку, — какая разница, всё равно стирать — и гладит устроившегося на его плече Арсения по волосам (чистой рукой, разумеется). — Как тебе рояль? — спрашивает Антон. — Нахер рояль, ему место в кустах, а не в главной роли, — тихо проговаривает разомлевший Арсений. Антон усмехается: «это не кровать с ортопедическим матрасом, он полностью согласен». — Спасибо, что осуществил со мной мечту, — мурчит ему Арс. — Даже если реальность тебе не понравилась? — Даже, — утверждает Арсений, потираясь макушкой об Антона, — мне нравится с тобой вычеркивать пункты из списка «попробовать» и вписывать вместе новые.