Семейные ценности

Калитка и задняя дверь не заперты, как всегда. В этом районе люди живут вместе много лет и не боятся друг друга. А воры сюда не забредают. Да и нечего брать в доме его детства. Мартин оглядел кухню и ужаснулся. Будто попал в заброшенный дом. Его дети бессовестно врали, что помогают деду по дому. Сам же их дед с гордо поднятой головой отказывался от любой помощи. Лицо его при этом выражало отвращение к жалости в свой адрес. С таким отношением соседи не желали иметь с ним дел, а заходил к нему только единственный оставшийся в живых друг, его ровесник Бенедикт. Александр Джойс вышел к нему в старом порванном халате, который помнил детство Мартина. Он опирался на треножник, который сам сколотил из веток упавшего во дворе дерева. Он волочил левую ногу, и явно не мог ходить без опоры. Со слов соседей Мартин заключил, что отец недавно перенёс инсульт на ногах. Чёрные бусинки глаз смотрят внимательно и строго. Делает ли он вид, что не узнал сына, или действительно не узнал? Мартин не понял. Узнав, он вздохнул и согнулся под тяжестью своих семидесяти шести лет. Перед сыном можно не притворяться. Последний раз Мартин видел его семь лет назад, когда только вернулся в Баварию. Тогда отец захлопнул дверь перед его носом, не сказав ни слова. Сейчас же не стал этого делать, напротив, жестом пригласил сына в дом. С тех пор он мало изменился. Маленький сухонький старик, сгорбленный, но полный достоинства. Даже ни единого седого волоса не появилось в чёрных волосах. Отец продолжил прерванное чтение в гостиной, Мартин же принялся изучать дом детства и ужасаться его упадку. Он вынес огромный мешок мусора из отцовской спальни, вымыл полы и ванну. После всего этого, дала о себе знать старая рана. Он устроился на кровати в своей детской спальне и принялся думать, сколько минимально можно потратить на капитальный ремонт дома, которого тот давно требовал. С фотопортрета из коридора на него смотрела улыбающаяся юная мама. Каким же уютным был дом при ней! Таким он уже не будет. Горько вздохнув, Мартин спустился в гостиную, где, плотно укутав шею шарфом, при свечах читал Александр Джойс. По словам соседей, отец давно перестал платить за электричество и отопление. Мартин, кое-как, превозмогая боль, пустил на дрова остатки упавшего дерева и разжёг камин. Мрачный вечер в конце октября превратил некогда тёплый и уютный дом его детства в обитель холода, сырости и тлена. Сев напротив отца, опустил голову на ладони и принялся смотреть на огонь. Мартин даже вздрогнул от неожиданности, услышав хриплый тихий голос. Отец говорил медленно, явно только недавно заново научился говорить. - Зачем ты пришёл сюда? – он отложил книгу, пристально глядя на сына. Под взглядом этим Мартин понял, что безобидного светского разговора о погоде не получится. - У тебя был инсульт. Я врач. - Неправда, ты убийца, - отец мотнул головой, показывая, что спорить с ним бесполезно, - Ты ничего мне не рассказываешь, но у меня тоже есть друзья. Я знаю, где ты служишь, - он махнул рукой в сторону, подразумевая направление на Дахау, - И знаю, что ты занимаешь там не последний пост. Мартина как стрелой поразила догадка: - Так это ты настроил моих детей против меня?! - А что мне оставалось? – отец развёл руками, - Я не могу доверить тебе их воспитание. Твоей вертихвостке – тем более. Я не допущу, чтобы они стали твоим подобием. Мартин закрыл лицо руками, пряча эмоции. Внутри закипала ярость. - Так зачем ты пришёл сюда? Дома этого ты не получишь. Завтра же напишу завещание и отдам всё… хоть пустоголовым внукам Бенедикта. Лишь бы только не тебе с твоей… любимой женой. - Да и хрен с ним! – Мартин еле сдерживал крик, - Мне есть, где жить. Не нужен мне твой дом! Но за что? Что я тебе сделал? - Ах, ты так и не понял, - отец вдруг заговорил по-французски. В такие эмоциональные моменты он часто переходил на родной язык своей матери, потому что не мог быстро подобрать правильные немецкие слова, - Ты попрал все мои представления о чести и совести. Ты меня опозорил. Эта страна… нет, не страна… Власть, которой ты верно служишь, развязала войну. Ты отказался от моей фамилии не из нужды, а из прихоти. Ты не явился на похороны матери не из-за серьёзных обстоятельств, а потому что не смог оторваться от девки. Ты женился на дряни, несмотря на все мои предупреждения. И что в итоге? Ты опозорил меня ещё и разводом. И, в конце концов, ты – педераст. Мартин понял далеко не все слова, но на последнем вздрогнул, как от удара током. - Что ты тут мне дрожишь? – продолжал отец на языке романтики и любви, - Всё ещё думаешь, что я чего-то могу о тебе не знать? Твоя мать это знала, и я знал всегда. Мартин вылетел из дома, не попрощавшись. Долго ещё, до самой полной темноты, стоял на противоположной стороне улицы, глядя на дом своего детства, в который, как он думал, больше никогда не вернётся. Но завещание так и не было написано, потому что Александру Джойсу не довелось встретить рассвет следующего дня. Мартин хотел сделать хоть что-то, но его мягко отстранили. Пока Бенедикт занимался подготовкой к поминкам и похоронам, его дочери обмыли маленькое тощее тело, одели в единственный оставшийся у него костюм и уложили в гроб, стоявший на столе в гостиной. «Вот она, его настоящая семья, а я здесь давно чужой», - думал Мартин. Он остался на ночь в доме, продолжив приведение его в подобие человеческого жилища. Он не мог спать, не мог сидеть на месте, нужно было направить эмоции в физический труд, иначе он будет рыдать всю ночь. Боль в старой ране не дала ему заниматься этим столько, сколько он хотел. Спускаясь в гостиную, Мартин ощущал себя одиннадцатилетним, получившим низший балл по французской грамматике. Сейчас отец покачает головой и примется указывать на ошибки. Он никогда не повышал голос, но в моменты, подобные этому, лучше бы кричал. Но вместо этого перед глазами встала другая картина. Ему 26 лет, он сходит с санитарного поезда, прибывшего из Франции. Не ожидает от отца ничего, кроме колкостей в адрес всего германского, всего того, что Мартин так любит, и злорадства по поводу проигранной войны. Но вместо этого получает его крепкие объятия. Отец сжимает его, истощённого, раненного, и тихо шепчет, обращаясь вовсе не к нему: «Живой, слава тебе, господи, живой». И вот, ему 48 лет, он обнаруживает себя сидящим на полу в гостиной дома своего детства и, глядя на навек застывший в гробу орлиный профиль, рыдает и никак не может остановиться.