Сквозь рёбра – к сердцу

Фредди Трампер прекрасен. Он грациозно гнётся, выламывая спину, отбрасывая назад волосы, что осыпались на глаза, и полностью падает в чувства. Восхитительный. Фредди громко, несдержанно стонет, когда скачет на члене Сергиевского, вколачивая в себя. Он ловит русского в свои руки, упирается ладонями в его грудь, царапает ногтями рёбра. Но не решается взглянуть из-под дрожащих ресниц глаза в глаза. Фредди Трампер безбожно прекрасен. Элегантен в своей наготе. — О господи, — причитает он, почти срывая голос. — Чёрт, Сергиевский, ещё… И русский с рыком покорно движется ему в такт. Глубже. Резче. Так, как нравится им обоим. Сам он глушит себя, зажимая рот сгибом запястья. Прячет собственный голос, с изыском кусает губы. И чертит свободной рукой каждый изгиб желанного тела. Внизу живота грохотливо пульсирует и сводит возбуждением, больно сдавливая в тиски. Анатолий невероятно очарован Фредди. Восхищён, влюблён и привязан. И потому позволяет сейчас быть сверху. У него по кистям сыплется дрожь, стоит ему только взглянуть, как чужие рёбра гуляют под кожей. Дух захватывает и кости ноют, когда Трампер забирает его ладони и сжимает в своих, скрестя пальцы. Вот, что отличает их секс от быстрой связи. Они всегда, всегда держатся за руки. Тянутся друг к другу, как в последний, посмертный раз. — Ты невозможный, — вырывается у Сергиевского. Сбивчивые стоны мелодией звучат по стенам комнаты. Даже когда катятся в полувскрик. Фредди чувствителен, и охотно орудует этим. Он намеренно ускоряется, насаживаясь глубже, стоит только Анатолию задеть нужную точку внутри. Они оба почти на грани, близки к концу — русский и видит, и чувствует сам. Его позвоночник яро пронизывает дрожью, как стальной нитью колючей проволоки. Ключицы болят. Горло вскипает и трескается. Трампер с измятым, разорванным вздохом целует чужие костяшки — и Сергиевский тает от ласки к нему. Сразу хочется поймать его в объятия и до разрыва сердца не отпускать. Фредди ведь такой тонкий. Он не приемлет, боится грубости — то издержки ранимого прошлого. Он безмерно любит до искр резко, но нежно. Он пугается, ненавидит, когда его душат. Но обожает душить сам. Он выплетает из касания одну ладонь и тут же стискивает пальцы на мраморной гортани Анатолия. Бесстыдно стонет с чужим толчком внутрь и вмиг перекрывает русскому кислород. Сергиевский давится. Блаженный хрип его становится ощутимее — хватка давит на голос; в глазах плывёт и троится; губы сохнут и в груди трескается. А ему до пульса в висках и тремора в позвонках нравится. Фредди слишком красив. И в жизни, и в стремлении доминировать — тоже. Его показная храбрость всегда прятала уязвимость души, и теперь русский видел это. Видел: он — хрусталь, обтянутый сталью; он — сталь, расшитая хрусталём. В груди всё разрывалось на лоскуты и осколки от любви к нему. Ради него — хоть в огонь, хоть в бездну. Хоть на куски. А сердце своё Анатолий давно сжёг — лишь бы Фредди было тепло. — Сергиевский, — скомканно зовёт его Трампер. И тут же срывается на особенно сильный, протяжный стон, выгибаясь, хватая себя за прядки у лба Тугие рёбра вновь разбиваются. Вместе со вдохом американец изящно опрокидывает макушку назад, открывая уязвимую шею. Упавший вниз кадык тотчас её распорол. На коже дрожат следы недавних касаний — и губами, и языком. Повсюду. Они всегда целовались много и долго. Словно в последний раз. Словно больше друг друга не увидят. Словно грядущий рассвет принесёт им погибель, и мир вот-вот кончится. Как же они привязались друг к другу. — Поцелуй меня, — просит Анатолий. Голос у него севший, судорожный. Ему не нужно повторять дважды. Чужая ладонь перемещается с его горла на скулу — это даже больно. Фредди снова искусно ломает позвоночник, сгибаясь навстречу. Дышит безудержно тяжело, мешает их вздохи в симфонию. Расхлёстанно сводит брови и заведённо хнычет, насаживаясь полностью. И наконец-то целует. Особенно трепетно, бережно и растроганно — сразу получает взаимность. Сергиевский ловит его за плечи, обнимает, тянет к себе. Не прекращая ритмично качать бёдрами, врезается в его губы своими. Это до искр галактик в глазах. Это до жидкого пламени в венах. Они оба робеют, когда надо сказать о своих чувствах. Потому выплёскивают всё поцелуями: как дорожат, как привыкли и испуганы друг друга потерять. Трампер нехотя отстраняется, разбиваясь о новый собственный вскрик, и Анатолий напоследок обжигает укусом его плечо. В голове — ни одной трезвой мысли, не задавленной чувствами. Рассудок — взрыв сверхновой. Сергиевский сжимает ладонь на члене Фредди и заново вливается в общий ритм. Его пальцы скользят кольцом по чужой длине — и Трампер остро вздрагивает в ответ. Их движения становятся резче. В лёгких давно бурлит возгорание. Зрачки обнимает туман. Пульс срывается, клокочет до невозможности быстро, на поражение. Губы снова жмутся друг к другу — рвано, но сердечно и искренне. Души теплеют в привязанности. Фредди размашисто движет бёдрами, шепча имя русского, и забывается напрочь. Анатолий, приподнявшись к нему, льнёт ещё ближе. Целует в шею, дрожа, кусает в ключицы, хранит в объятиях. Ускоряется следом. Их секс — словно взаимная расправа. Настоящий пожар. В нём, касаясь, сплетаются два тела и уединяются сердца. Трампер кончает первым — гнётся под напором ощущений — и, порывисто жмурясь, пачкает животы обоих. Сергиевский толкается глубже, с рыком перехватывая чужую талию крепче, и следом изливается внутрь. У обоих в головах пустота, как после пистолетного выстрела. И только сердцебиение всё ещё беспокойно. Стучится о капкан рёбер, крошится вместе с костями. А губы снова друг друга находят. Анатолий цепляет Фредди в поцелуй. Отрывает от объятий руку и гладит его по взлохмаченному, взмокшему затылку. Трампер в его руках стеклянный. Он рушится на две половинки, когда они отпускают друг друга, и кусает себя за язык. Всхлипывает, роняет с ресниц осколок стекла. Срывается — плачет. Фредди бьёт себе сердце, просыпав слёзы, — всего лишь от переизбытка эмоций. Он всегда насыщается слишком много. Так, что потом рвётся на части и давится. Но лишь потому, что переполнен чувствами, задушен любовью. Он слишком счастлив с Сергиевским. А русский спокойно — привыкше — даёт ему наплакаться. С пониманием клюёт в мокрые, минеральные щёки. Гладит по штрихам бровей. Он уже почти не удивляется такой концовке оргазма. — Я люблю тебя, — хрипло напоминает Анатолий и треплет пальцами льняные пряди. — Ну-ну, не ранься. Фредди неловко жмётся к его плечам, пережидая накативший калейдоскоп эмоций. Теплится в руках, пока не утихает. Он доверял Сергиевскому. И телом, и сердцем. И русский отвечал ему тем же. Хоть и совместный их путь к этому был долгим, тернисто-сложным. Их отношения начались, будто стихийное бедствие. От похоти к искренности. От скупого желания и злобы к принятию, пониманию. И теперь, спустя время, оба из них не боялись открыть своих чувств. Доспех души сброшен. Защищаться больше незачем. Их судьбы не размыкались ещё с матча в Мерано — вот тогда всё и началось — и крепко держались бок о бок по сей день. Они всегда друг друга находили. Даже когда жизнь расторгала их порознь путями и расстоянием. Они не расстанутся — не смогли и больше не хотят. Анатолий, кренясь пополам, целует Фредди в шёлк тонкого живота и теснее забивается в объятия. Роняет взгляд в окно, по самое горло о чём-то задумавшись. Вдруг осознаёт: — Ты меня не отпустишь, — плохо скрывая сердечный трепет. — Как и ты меня, — пожимает плечами Трампер, тычась лбом в чужую шею. Они невыносимо редко видятся, раскиданные по судьбам, но неотъемлемо друг другу нужны. По-настоящему влюблены. Они вместе. Когда объятий хватает по самые скулы, оба разнимают руки. Теряют касания, но не уходят, не бросают. Сергиевский, всё ещё обнажённый, курит возле окна. Снова падает в размышления, затягиваясь крепко и горько, отворачиваясь спиной. Свет луны тускло полосует его кожу, словно тонкий атлас с гроздьями родинок. — Завтра поедем на телестудию, — напоминает Трампер, кутаясь в одеяло. Трёт ладонями влажность щёк. У них впереди интервью, что в итоге наступит Анатолию на горло. Раскрошит его жизнь, как когда-то он сам раскрошил чужую, выиграв чемпионат. — Вместе? — только спрашивает русский, не пытаясь скрыть своей тихой надежды. — Вместе. Им сложно существовать. Непосильно строить вид, будто они всё ещё враги и кроются по разные стороны баррикад. Тяжело прятать друг друга и, вместе с тем, заново строить лучшую жизнь. Фредди — всё ещё нежеланный ребёнок судьбы, а Сергиевский запутан не меньше. И оба боятся будущего. — Мы справимся, — пробует ободриться Трампер, — Только, пожалуйста, помни, что всё, что я скажу — ложь, не от моего сердца. В груди ослеплённо ютится вера в то, что счастье их ещё не покинуло. Анатолий слышит, как американец выбирается из одеяла и легонько шагает к нему. Секунда — и ощущает его объятия с касанием губ меж лопаток. Тело пробирает то ли холодом ночи, то ли острыми звёздами чувств. Сергиевский тотчас оборачивается, оказавшись лицом к лицу, и сам рушится в руки Фредди. Он едва не роняет сигарету на ковёр, когда ловит поцелуй в челюсть. Вновь согревается с уюте объятий. Им сложно не друг с другом, а стоять вместе против всего мира. — Забери меня, когда всё закончится, — шепчет Трампер, дрожа обнажёнными рёбрами. — Уедем куда-нибудь вместе. Ведь они, в конце концов, оба хотели просто оказаться рядом. Спрятаться вдвоём от той битвы, что их вынудили начать. — Заберу, — клянётся Анатолий, целуя его в лоб. — Теперь я без тебя — никуда. Они сражены и изранены собственной жизнью, но, пока они вместе, их ничто не погубит.