На краю гибели
28 марта 2025 г., 20:20
Примечания:
Четвертый уровень в школе Линбао сопровождается тем, что человек продлевает жизнь на десятки тысяч лет, то есть обретает долголетие, граничащее с бессмертием.
Флешбек не для впечатлительных
Владыка Песен и Скитаний прибывает на рассвете, когда вуаль тумана еще не обратилась вспять. Легкой поступью она ступает по каменной тропинке, не всколыхнув ни единой травинки, ни пожелтевших листочков с куста. В саду за игрой в вэйци Аякс не сразу замечает таинственную гостью: все его внимание завлекают стратегия Чжунли и утренний озноб, от которого не помогал чай с поэтичным названием и шелковый золотистый танчжуан, накинутый поверх рубашки.
Холода, впрочем, можно было избежать. Моракс желал создать благоприятную среду с теплом утреннего солнца и прохладой сумеречного ветерка. Аякс же, напротив, настаивал повторять в обители погоду извне, чтобы лишний раз напоминать о неумолимом беге времени.
— Какой пылкий молодой ум, еще не настала пора завтракать, а он бросает вызов самому Мораксу, — раздается за спиной голос, подобный пению ручьев и мелодии скалистых ветров. — Такую дерзость могла позволить себе лишь Гуйчжун.
Аякс, понуро опустивший голову в знак поражения, немедля выпрямляется. Облачко пара слетает изо рта вместе с удивленным возгласом. Вполоборота он бросает беглый взгляд на незнакомку, но тут же попадается в капкан очарования. Все нормы правил, все слова и даже мысли улетучиваются, растворяются в дымке иллюзорного образа. Перед ним стоит не человек, это очевидно, как то, что небо голубое, а Чжунли любит позанудствовать. Ее платье развивается в колыхании ветра, которого нет, волосы струятся и переливаются серебром, хотя лунный диск давно уступил место солнечному. Среди тумана, стелящегося под ногами, она будто марево или же рябь на воде: неуловимая и далекая, как самый сладкий сон.
Наваждение спадает, стоит Чжунли встать. Конец игре. Аякс спохватывается позже, робея как мальчишка перед столь красивой девушкой, что даже стыдится румянца и того, как неправильно может это все понять возлюбленный.
— Позволь представить тебе ту, чье мастерство игры на цитре за тысячу лет не переплюнул ни один музыкант, ходивший под небом.
Поклон. Но уже не тот, когда он пытался задобрить рассерженных адептов. В этот раз манеры не дипломатичная уловка.
— Ах, Тарталья, рада снова тебя видеть, — приветствует она, почтенно склонив голову перед ними двумя. — Желтый тебе к лицу.
Моракс фыркает не то довольный собой, не то уязвленный замечанием.
— Снова? — Недоумение нарастает по мере того, как память перебирает сотни лиц и не находит соответствий. Оно и неудивительно: если один раз такую встретишь, не забудешь вовек. — Позвольте, я вас прежде не встречал.
Девушка приподнимает руку, чтобы скрыть смех в широком рукаве. Он, словно звон колокольчиков, полностью очаровывает.
— Так ты меня видишь действительно впервые. Мы не раз беседовали на террасе Юйцзин.
— Вы? — слова застревают в горле. Насмешка ли адепта или правда? Очень неуверенно, почти шепотом Аякс произносит, боясь прослыть дураком: — Мадам Пин?
— Действительно я, мой дорогой друг.
Ее улыбка так же очаровательна, как и она сама, отчего замешательство становится лишь больше.
— Но почему вы решили обратиться в старушку?
— Мы, адепты, не стесняем себя одной личиной, предпочитая образы, наиболее подходящие ситуации. Где-то привычнее находиться в облике зверя, во время музицирования стоит использовать иной образ, а в другой день, — она замолкает на полуслове, взгляд скользит подальше от глаз Тартальи, прячась в вязаных шнурках танчжуана, а потом возвращается, наполненный чем-то глубоким, что совсем не мешает ей лукаво закончить: — Когда хочется проникнуть в мир людей, стоит обратиться к преклонному возрасту, так никто не будет осуждать за неосведомленность в новомодных словечках.
— Так значит, вы будете моим учителем, — с неловкой улыбкой проговаривает он, не в состоянии до конца сопоставить двух диаметрально разных людей. Ее нынешний голос полон переливов ясности, отнюдь не скрипучий медлительный тембр, коим она делилась о интересных местах гавани.
— Не буду вам мешать, — говорит Чжунли и усаживается обратно за столик допивать «Ворсистые пики с Желтых гор».
Мадам Пин окидывает взглядом сад, выражение лица сменяется с задумчивого на удовлетворенный, когда выуживает уголок у пруда с массивными плоскими камнями и ярко-розовым кустом бересклета. Она тут же направляется туда; ее походка плавная, словно покачивание лодки в безоблачную ночь. Аякс идет следом, не в силах противиться, ведь на кону не просто счастье Фу Юнь, но и жизнь без терпимости к болезни. Должен же он быть хоть на что-то годен. Если уж себе помочь не в состоянии, то хотя бы так: от лечения царапин и ссадин до тяжелых травм и, возможно, только лишь возможно, освобождение отца от непроходящих головных болей.
Классная комната ограничивается камнями вместо стульев и цитрой на коленях адепта. Тонкие пальцы пробегают по струнам. Звук напоминает барабанную дробь дождя о крышу, затем мелодия течет неотрывно, нервно.
— Какой мятежный дух, сколь много на тебя возложено.
Мелодия постепенно обретает хаотичные нотки, темп ускоряется, и сама мадам Пин невольно хмурится. Но затем звук резко обрывается, нежный взгляд утешающе смотрит словно в саму суть аяксовой души.
— Мне жаль тебя огорчать, но я не в силах обуздать столь амбициозные порывы.
Познать речи адепта — значит познать саму суть судеб на перекрестке дорог, настолько же витиевата и обширна их мысль на острие слова. Словно шифр в несколько оберток смыслов, как конфета, что сначала кислая, а потом становится сладкой — фраза не поддавалась Аяксу. Узнала ли она то, чего не должна? Читают ли адепты мысли как открытую книгу? Душу? Порывы каких категорий она не может обуздать?
— Я думал, вы будете меня учить лечению, а не музыке, — срывается враждебно под гнетом мыслей.
— Закрой глаза. Я покажу тебе целительную силу мелодии.
Стоит коснуться струн, все мироощущение Аякса накреняется и сворачивается по спирали, пока не исчезает за абсолютным ничего. В пустоте он находит утешение от гнетущего прошлого, тяжести бессмысленного настоящего и страха неизведанного будущего. В этой утробе одиночества нет ничего, кроме мелодии колыбельной, удерживающей сознание закрытым. Ему подвластно все и одновременно не подвластно ничего, поэтому нет смысла волноваться и переживать. Он есть все и ничего. Он…
Мелодия обрывается, а вместе с тем и бесконечный сон. Открыв глаза, Аякс чувствует влагу на своих щеках, пронизывающий кости холод и мягкость шелка на коже. Одно мгновенье он был самым счастливым человеком на земле, и даже этому пришел конец.
— Теперь ты понял? — произносит она уставшим от печалей мира сего голосом. — В отчаянной борьбе за жизнь никогда не постичь истинного Пути. Только отринув невзгоды и страсти мирские, можно обрести гармонию с собой. Я могу научить тебя лечебным мелодиям, но пока твоя душа в смятении, они будут не более чем красивой музыкой.
Аякс вздыхает. И снова те же заповеди, те же безусловные истины. Легко говорить все отринуть, когда их жизнь — вечность, бессмертное нетленное тело, беззаботная отрешенность без потребностей в еде и воде. Он, может быть, и рад бы от всего этого отказаться, только такими темпами неровен час оказаться в могиле, а не в познании Дао.
— И как мне этого добиться?
— Вспомни это ощущение, которое ты испытал. Запомни его хорошенько и стремись лишь к нему одному. Конечно, я не оставлю тебя. Вместе мы пройдем этот долгий путь, но только лишь если ты не будешь противиться.
И так началось обучение.
Солнце успевает обойти дом и сад, отдохнуть в листьях гинкго, ускользнуть за вершины гор. Успехи Тартальи оставляют желать лучшего. Все, что он делает — это сидит на прохладном, теплом, горячем камне и слушает, внимает, мирится, сосредотачивается на бесконечной мелодии жизни, текущей из-под пальцев мадам Пин. Он удивлен и подавлен, когда Чжунли зовет их обедать, радостен и взволнован, когда наступает пора ужина. Эта песня — море, и он задыхается под ее приливами.
Того состояния покоя он больше не достигает ни в тот день, ни в последующие за ним. Лечение все так же далеко и неизведанно, как и прежде. По вечерам он ускользает из обители, чтобы Фу Юнь не пришлось поутру собирать травы, пока адепты уходят бороздить просторы далеких островов. Им есть что обсудить: по словам Чжунли, Владыка Песен и Скитаний давно покинула Заоблачный предел после гибели Гуйчжун, только лишь изредка им удавалось перекинуться парой слов в быстротечной гавани Ли Юэ. Да и Аяксу с ней на удивление просто удалось найти общий язык. Хоть кто-то после Моракса не видит в нем бомбу, что вот-вот взорвется, а обычного человека. Она делится с ним забавными историями посиделок небожителей на празднике морских фонарей, он расспрашивает о местном колорите. Вот так и узнает о великой любви Гео Архонта ко всему квадратному, что даже чаши для питья попали под раздачу. Аякс хохотал до красноты щек и боли в животе, пока Чжунли почти уязвленно делился тысячелетними соображениями, почему пить из квадратных кубков удобнее, чем из обычных.
Но даже в тихой атмосфере обучения и дружеских бесед созревает неуверенность в методиках обучения адепта. И когда терпение Аякса, словно струна пресловутой цитры, лопается, он выплескивает свое негодование:
— Возможно, я чего-то не понимаю, но как я должен научиться лечить, если даже не учусь играть на инструменте?
— Все в этом мире мелодия, все мы из нее состоим. Цитра или колокольчик лишь инструменты для звукового подражания жизни. Чтобы научиться лечить, необходимо уметь слушать то, что на первый взгляд беззвучно, и лишь потом брать дело в свои руки. Слышишь ли ты голос листвы под ногами, а шепот гор? Может, тебе известно, о чем говорят половицы в галерее или пар, срывающийся с носика кипящего чайника? Все они являются порождением Дао, все они говорят о нем.
Обо всем и ни о чем. Как же ему не хватает понятных наставлений: что-то вроде взмахни тысячу раз мечом. А что потом? От немногословной наставницы Скирк причинно-следственных связей не услышишь, но ее безусловная мощь говорит сама за себя. И вот уже делаешь и тысячу взмахов, и десять как миленький, а потом становишься авангардом Крио Архонта.
Аякс невольно улыбается этой мысли, уставшие от однообразного сидения мышцы сводит судорогой, а глаза слипаются. Он скользит вниз по дуге, на секунду думает: вот оно! И тут же мир постигает тьма, приносящая вроде бы покой, но совершенно не тот, которого они все тут добиваются.
Дух, похоже, выбивает из тела: несвойственная легкость поражает конечности — и он парит в океане пустоты. Но все это лишь мгновение перед зловещим предчувствием конца. Сначала видит тень. Огромное скопление мрака возвышается над ним, давит морально. Аякс щетинится, иглы страха пронизывают все естество, когда существо покрывается полосами бирюзового света. Осознание приходит запоздало. Водяные щупальца тянутся к нему, клинки ловко перерубают им путь.
— Жалкий человечишка, тебе никогда не завладеть моей силой, — разносится повсюду булькающий голос Осиала. — Слабакам вроде тебя никогда не стать архонтом.
— Раз так, почему бы тебе просто не подождать, когда я умру? — кричит он, хотя рот остается закрыт. — Разве причитает богу быть нетерпеливым?
Тарталья продолжает рубить щупальца, пусть силы быстро покидают его. Но иначе никак, необходимо продержаться, пока воля мертвого бога не иссякнет вновь.
— Зачем мне ждать, если я могу сейчас овладеть твоим телом и покончить с Мораксом раз и навсегда!
Нетерпелив, жесток и мстителен — такой нрав сложно обуздать. Но ему и не нужно, ведь есть печати, созданные лишь для этой цели. Аякс мысленно возвращается к ним, воссоздает одну по памяти и выкидывает вперед под удары щупалец. Золотой свет озаряет мрак, стоит им столкнуться. Осиал отступает, Аякс бросается в атаку. Печати прокладывают путь с оглушительными взрывами. В конце ждет не огромное чудище, а мелкая рыбешка. Но как только он подходит к ней, чтобы добить, позади раздается смех. Острая пасть нацелена на голову, одно мгновение отделяет Аякса от гибели.
Дух, похоже, возвращают в тело: забытая тяжесть одолевает конечности — и он снова прикован к постели. Невольно хмурится. Осиал обвел Тарталью вокруг пальца и практически одолел. Теперь в этом нет сомнений — бога так просто не убить, а стремление к жизни готово потягаться за право владеть телом.
— Как ты себя чувствуешь?
Обеспокоенный голос Чжунли тревожит сильнее, чем внезапная встреча с Осиалом.
— Как будто меня избивали розгами весь вечер.
Аякс криво улыбается, скорее от болезненной ностальгии, чем пытаясь произвести впечатление на двух адептов. Но успевает считать неловкость в затянувшейся тишине.
— Что же, если ты с юмором говоришь о таких вещах, возможно, нам действительно не о чем переживать.
Суждение мадам Пин отнюдь не успокаивает Чжунли: он спешно уходит из комнаты, а когда Аякс уже не знает, куда деться от навязчивого предложения акупунктуры после осмотра, возвращается с ароматной рисовой кашей, тарелкой очищенных личи и чаем из женьшеня.
— Несколько печатей с твоего тела исчезли, конечно, я сразу восполнил потерю. — Чжунли ставит поднос на колени Аякса, тот сразу принимается за еду, ведь лишняя порция в череде недоедания как чудо архонтское, даже если являет собой обычную кашу. — В последнее время их состояние меня беспокоит. Ты ничего странного не почувствовал?
Хоть вопрос ожидаем, Чайльд совсем не знает, как на него отвечать. Больше того, что Чжунли уже дает ему, адепты сделать не в состоянии (конечно, если не идет речь о запечатывании). Осиала способен одолеть только он сам.
— Ничего. Совсем ничего.
В увядании беседы чувствуются отголоски вины, но Аякс продолжает хранить молчание, спрятавшись за поеданием каши. Адепты на какое-то время покидают комнату, возвращается вскоре только Владыка Песен и Скитаний. Она садится подле него и играет полную безмятежности мелодию, которая вмиг стирает напряжение от пережитого.
— Возможно, ты хочешь мне о чем-то рассказать?
Атака в лоб — как не свойственно для адепта.
— На что вы намекаете? — невинно отвечает он вопросом на вопрос, чем сбивает оппонента с главенствующей позиции. Стоит ли ожесточенно отбиваться от тех, кто пытается ему помочь — вопрос со звездочкой, но годы тренировок дипломатии не прошли даром.
— Не стоит воспринимать мой интерес в штыки, Тарталья. Я просто хочу понять, почему же такой сильный и смелый воин, как ты, решил учиться врачеванию, тем более когда жизнь висит на волоске от смерти.
Причина. Всегда она. Как будто он не может делать что-то без обоснований, просто от скуки. На деле разум становится похож на обугленную картофелину, которую используют дети в игре вместо мяча. Разве не глупо, что он решился выучиться на лекаря только лишь ради Фу Юнь? Возможно, все ради протеста проповедуемой ими сути вещей, попытка доказать ошибочность их безынициативности и отчужденности. Или за этим стоит нечто большее, что на деле сам до конца понять не может.
— Если мне суждено умереть, не все ли равно, чему я научусь напоследок?
Такой ответ еще больше печалит адепта.
— Мы делаем все возможное, чтобы ты остался жив. Моракс благоволит тебе, но не стоит пользоваться его расположением, чтобы тратить бесценное время на пустые затеи. С чем-то придется поступиться, чтобы не сбиться с Пути.
Адепт уходит. Он остается в потустороннем полумраке, отвоеванном огарком на столике. Из глубин подсознания поднимается страх, как если бы за ним продолжалась охота. Что будет, если он уснет? Закрыв лицо руками, Тарталья надеется спрятаться от пристального взгляда Осиала, который ощущается затылком, скользит бегущим холодом по позвоночнику. Это только чудится. Испуганный взгляд из-под растопыренных пальцев оглядывает совершенно пустую комнату, останавливается там, где темнота сгущается в углах. Сердце мечется заперто и загнанно в груди. Огарок потухает гораздо раньше, чем Аяксу удается уснуть.
***
— Невозможно совершить грандиозного открытия, если довольствоваться малым, — бурчит Фу Юнь, пока палочкой приподнимает широкий лист папоротника. И где только таких слов набралась? Аякс ностальгически улыбается. Девочка уж слишком увлечена поиском заветного лекарства, прямо как Марк, когда искал расшифровку печатей адептов. — Нужно расширить область поисков. И найти еще книг. Чайльд закидывает сползающую сумку на плечо, удивляясь, как в такой темноте она еще что-то различает. Вдали виднеются огни порта Илун. Вырезанный в скалах город удивляет причудливыми устройствами для связи города с остальной долиной, находящейся в низовье реки, где лодочники в любой час дня и ночи готовы довести господ за умеренную плату до Цяоин. Аякс ненадолго задерживает свой взгляд на водопаде, на мгновение щемит в груди, и он отворачивается как раз вовремя, чтобы убрать выкопанные корешки в сумку. — Я вычитала в энциклопедии, что цветок сесилии часто используют в Мондштаде, чтобы сбить температуру и избавиться от похмелья. Как думаешь, долго отсюда до утеса Звездолова? — Эй, ты хоть раз путешествовала дальше Чэньюй? — ему не удается скрыть смех, хотя лицо Фу Юнь остается серьезным и даже в какой-то мере печальным. Ох, ну и кретин же он, раз ляпнул такое ребенку с больной ногой. — Необязательно отправляться так далеко. Я знаю травника в Ли Юэ, у него полно трав со всего света, так что можем наведаться к нему. Сумерки сменяются темнотой, звезды рассыпаются по небу, и только луна освещает им путь до деревни. — Однажды мой младший брат пробрался на корабль и доплыл до гавани, никому не сказав. Каким-то чудом он отыскал меня. Я думал с ума сойду с этим непоседой. Пришлось писать семье, что он со мной, в безопасности, а потом отправлять одного обратно. — Воспоминания накатывают волной о теплых деньках в Ли Юэ, о первой встрече с Чжунли, об острой еде, красоте здешних мест, о тоске по дому… — Послушай, я не хотел тебя обидеть, мне просто не хочется, чтобы ты подвергала себя опасности. Фу Юнь останавливается, руки сжимают лямки рюкзака. Не нужно видеть в темноте, чтобы понять: ничем хорошим это не кончится. — Я понимаю, я обуза для всех. — Это не так! — Да? Тогда почему ты увязался за мной? Тебе, как и всем взрослым в деревне, просто стало жалко меня, сиротку-калеку. Луна серебрит блестящие от слез глаза. Девочка отворачивается и украдкой смазывает их рукавом. — Я хочу помочь найти лекарство. — Даже если это не так и Фу Юнь на сто процентов права, он рьяно отрицает и ищет себе оправдания: — Мой отец болен, и ни лекарства, ни обладатели глаза бога не могут помочь. Как и Фу Юнь. Целебные свойства глаз бога не заходят достаточно далеко, лишь ускоряя процесс заживления. В какой-то мере по этой причине значительного прогресса в медицине давно не происходит, ведь зачем учиться, если можно получить дар от богов. Насколько ему известно, даже в Академии Сумеру, обители мудрости, нет направления, изучающего медицину. — Тогда отведи меня в гавань. Аякс выдыхает. Худшее позади. Пот прошибает все тело, когда он выкручивает рог вправо, пытаясь вписаться в поворот на полной скорости. Водяную тушу нарвала заносит, что не мешает Фу Юнь восторженно вскинуть руки и смеяться от всей души. Ее тело наполовину утоплено в гидро конструкции, вещи находятся в свободном плавании от макушки до хвоста. Солнце не успевает сесть, как они добираются до гавани Ли Юэ. Все высушив, Аякс протягивает руку девочке, и они ступают на улочки города. В порту, как обычно, людно, но это не мешает им с удовольствием поглазеть на товары в лавках. Торговцы, узнав богатого клиента, наперебой предлагают драгоценные материалы и украшения, из-за чего приходится уговаривать Фу Юнь поскорее отправиться в «Хижину Бубу». Перед длинной лестницей девочка одаривает убийственным взглядом, Аякс предлагает прокатиться на своей спине, но упрямица только надувает щеки и ступает на долгий путь наверх. Их приветствует травник Гуй и малышка Цици. Фу Юнь предлагают сесть, но она, взволнованная представшей перед ней картиной, забывает перевести дух и сразу же бросается с вопросами на продавца. Их общение походит на столкновение двух справочников — настолько скучную и непонятную беседу те ведут, что Аяксу приходится довольствоваться общением с Цици, которая с удовольствием рассказала про зяблика и про Яояо, что стала приходить к ней чаще, потому что мадам Пин уехала. Ненадолго Тарталья отлучается. В мыслях о нападках Осиала набредает на Банк северного королевства. На посту Надя, она замечает предвестника и не сдерживается от приветствия взмахом руки. Лицо сияет так, что маска не скрывает радости, поэтому он спешит подойти. — Лорд Тарталья, рада видеть вас в добром здравии, — спешно говорит она, кланяясь. — Разрешите доложить остальным. Он отнекивается, махнув рукой. Ему вообще не стоит здесь появляться: поползут слухи, начнут вынюхивать. Того и гляди другие предвестники прознают о маленьком эксперименте Тартальи и двух архонтов, пусть даже никто из них не обговаривал секретность соглашения. — Да уж, со зрением у тебя явно беда, раз, взглянув на меня, говоришь о добром здравии. Или это была попытка насмехнуться надо мной? — Чайльд подкалывает шутки ради, но Надя уж больно серьезно относится к его словам. — Что вы, новости ходили недобрые, да и за редкими посещениями Чжунли от вас не было весточки. — Вот как выходит, Чжунли не только ходил за провиантом, но еще рассказывал о нем в банке. — Желаете забронировать Глазурный павильон? — Ха-ха, вот по этому я уж точно соскучился, но, увы, откажусь. Надя поникает, ведь не каждый день предоставляется возможность шикануть, но быстро вспоминает о своем положении и выпрямляется. — Так вы зайдете? Аякс поддается искушению и заходит внутрь. Все-таки слишком много приятных и не очень воспоминаний выпадает на это место. Здесь пьяная Надя подтолкнула признать чувства к Чжунли, тут же Моракс выложил все карты и отдал сердце бога Синьоре. Сколько мелких бесед между делом, не доходя до кабинета, сколько разрешенных споров с дракой и без, сколько вздохов Катерины, Андрея и остальных он слышал ежедневно, пока был частью этого места. Теперь холл заполнен новыми лицами и новыми предложениями. Но кое-что остается по-старому — удивленный возглас доброго товарища: — Господин, рада видеть вас в добром здравии. — Да что же вам такого наговорил Чжунли?! — не выдерживает он, смеясь. Теперь по тону сложно сказать, что его это задевает. — О, господин Чжунли рассказал только то, что вам тяжело дается диета для восстановления. Ах, да, тот взрыв при извлечении силы в фальшивый гнозис. Для них это был несчастный случай, который унес жизни исследовательской группы Дотторе и едва не погубил их с Марком. Видимо, кто-то доложил им, что Тарталья лечится в Ли Юэ. Теперь понятно, почему они так рады видеть его даже в столь плачевном состоянии. Небось, надумали чего пострашнее. — Катя, это не диета, это пытка. Представь себе, ни мяса, ни рыбы, одни овощи с крупой. Я сам как овощ уже. — Ха-ха, для едва выжившего вы слишком недовольны. А у нас тут, как видите, работа кипит. Андрей только успевает готовить отчеты Дельцу. Новый план по привлечению клиентов сработал как надо, особенно когда Цисин позволили добычу месторождений в Разломе. — Новый план? — Да, теперь определенные суммы можно взять на беспроцентный срок, но, если не выплатить всю сумму разом, проценты кредитования будут умножаться за каждый день простоя. Все или ничего. Многие желающие открыть бизнес с радостью покупаются на эти условия, думая, что сумеют подняться и закрыть долг с процентов доходов. Но… — она наклоняется вперед и прикрывает ладонью рот, чтобы прошептать на ухо: — Почти никто не читает мелкий шрифт, где указаны дополнительные проценты, если прибыль будет превышать месячный платеж по кредиту. Тарталья окидывает взором клиентов банка. В их лицах виден азарт, они с готовностью подписывают под поручителей своих родных и друзей, отдают под залог имущество, лишь бы поучаствовать в золотой лихорадке и урвать еще больше богатства. Хватки Дельцу не занимать, он рассчитывает выгоду там, где никто не заметит возможности прибыли. Даже из армии Снежной он соткал Фатуи, чье влияние распространяется далеко за пределы родной страны. И план на каждый из исходов… — Марк здесь? Мальчишка все также живет в комнате, которую снял Тарталья, как только тот прибыл в город. Чем он тут занимается, ни Катя, ни другие сотрудники банка объяснить не сумели — видимо, очередное сверхсекретное исследование древности. Дверь открывают с задержкой в несколько минут, за которые Чайльд успевает исследовать окружение. Пыль оседает на входной ручке, в щели замка виднеется тусклый свет, а значит, несносный юнец до сих пор затворничает в четырех стенах. Из щели выглядывает два испуганных глаза с падающей на них грязной челкой. Растянутая футболка с пятнами от еды и чернил доходит до колена, где чуть ниже заканчиваются шорты. Запашок от него соответствующий. Аякс тяжко вздыхает, дергает за дверь, что Марк едва не вываливается в коридор, и заходит внутрь, тут же бросаясь открывать окна и включать свет. — Только не исследования! Марк хватается за голову, затем перепуганно хватает листки с пола, тут же их бросает, хватаясь за чернильницу, которая странным образом поблескивает в свете лампы. Аякс отбирает ее, ставя на стол, поднимает за локоть Марка и тащит из комнаты в подвал, где располагается купальня. Только сидя в горячей воде, парень затихает. — Ну и чем же ты теперь занимаешься? — Я не могу сказать. — Опущенная голова, как у побитого жизнью щенка. В купальне на удивление пусто, поэтому Аякс настойчиво липнет к Марку. — Помнится, ты клялся следовать за мной куда угодно, — зловеще шипит он, возвышаясь над парнем. Пусть ему сейчас нет дела до предвестнических игр, а одного из самых смышленых последователей терять не намерен. — Я ищу способ создать настоящий гнозис. Глаза Тартальи расширяются, стоит услышать что-то настолько же безумное, как кража силы Осиала. Если в этом замешан Дотторе, то их с большей вероятностью ждет провал, но, если это приказ Царицы, она не поступится ничем, чтобы добиться результата. — Ты работаешь с Доктором? — В какой-то степени да, но мы лишь обмениваемся данными. В последнее время он не отвечает на мои письма, поэтому я написал напрямую в Заполярный. Как оказалось, Царица очень заинтересована в получении результата в этом направлении, поэтому выделила грант и имеющуюся у нее информацию. Все чудесатее и чудесатее. Некогда Марк чуть зубами не стучал от страха перед встречей с Крио Архонтом, а теперь ведет с ней деловую переписку. Жаль, что с финансовой поддержкой надобность выходить из дома отпала, хотя совсем недавно вроде даже друзей завел. Да уж, сколько времени прошло с тех пор. Со всеми этими архонтскими проблемами он даже не поинтересовался, как живет подопечный. В горести переживаний Аякс распластывается по воде. Взгляд, устремленный в потолок, расфокусирован, а мысли текут густой патокой. — Ты доволен своей жизнью? — Я рад приносить пользу. — Это не ответ. Жизнь ведь коротка, чтобы растрачивать на попытку угодить другим людям. Нужно жить в свое удовольствие, пока есть возможность. Как легко говорить то, чему сам не следуешь. — Мне не нужно пустое удовольствие, если оно единственное, что останется после меня. Я хочу совершать открытия, продвинуться к разгадке тайн этого мира, мне плевать, что обо мне подумают другие. — Целеустремленный, как и всегда. — Аякс опускается до самой головы в воду. — Мне стоит извиниться, что после взрыва не нашел тебя. — Нет, это мне нужно благодарить вас за спасение. Я все чаще вспоминаю тот заснеженный перевал на Драконьем хребте. Что со мной было бы, если б я остался? Вряд ли бы моя сестра попала в Академию, а я повстречал целых двух архонтов. Хотя… все-таки трех. Вот же маленький пройдоха, везде свой нос сунул! Тарталья погружается под воду, чтобы дернуть сидящего Марка за ногу. Тот плюхается с большим всплеском о воду, барахтается в отчаянии, пока над ним раздается злобный смех. Позже, изрядно попарившись и вымывшись, они возвращаются в комнату, где Тарталья излагает свою просьбу, которая должна стать запасным планом по становлению архонтом.***
Страх — это чувство, с которым ему приходится смириться. Каждый день, каждую ночь, медитирует ли, тренируется или засыпает, Аякс проводит в тревоге перед возможной схваткой с Осиалом. Липкий ужас преследует даже во сне, заставляя проснуться с бегущим от судьбы сердцем, мигрени атакуют снова и снова, пока целительная сила мелодии Владыки Песен и Скитаний не прочертит между ними черту, отделяя боль от источника. Но стоит музыке утихнуть, по разуму расползаются ядовитые мысли. Ничтожество. Аякс просит играть больше, пока адепты не становятся настолько обеспокоенными, что заваливают вопросами. Но что он может сделать? Только молить облегчить страдания. — Не исключаю, что пилюля бессмертия вызвала боли. Смертное тело всячески сопротивляется ее воздействию. — Такие радикальные действия… не в твоем духе, — почти подавлено произносит мадам Пин. Чжунли прячет скорбное выражение лица. Она не перестает играть. Когда безупречное лицо портит хмурая складка на переносице, ей приходится просить Чжунли продолжить играть за нее, пока сама исчезает в призванном чайнике. Мелодия Верховного Адепта отличается от услышанного: в ней властвуют медленный темп, побуждающий на размышления, низкие тона и чистота звука. Нечто похожее на постоянство гор и нерушимый дом. — Мне нет прощения, — выдыхает он в отсутствии адепта. — Я должен был стать опорой, а не сносить стены. В горьком разочаровании Аякс не следует зову сердца и молчит. Владыка Песен и Скитаний возвращается с колокольчиком в руках. Чжунли смотрит с состраданием в янтарных глазах. Адепт вручает колокольчик Тарталье. — Пусть мелодия у него проста, один взмах поможет обрести покой. Это последний дар моей доброй подруги, береги его. Мелодия Моракса затихает, когда яркий звон озаряет сад. В этом звуке нет сложных метафор, приходящих на ум, нет мелодии души, как-то было с цитрой, но в то же время создается поразительная чистота мысли, словно благодать, спадающая с неба. Нет слов, чтобы описать признательность, поэтому Аякс бережно сжимает колокольчик и кланяется так низко, насколько может. Позже Чжунли рассказывает о трагедии, стоящим за ним. Утро с благословенным инструментом Архонта Пыли становится по-настоящему добрым. Днем он делает подвижки в обучении врачеванию, наконец сумев затянуть мелкую царапину на лепестке камелии. Воодушевленный успехом, Аякс уходит медитировать за пределы обители, пусть холод и сырость совсем не располагают к этому. У дерева, где запечатан Аждаха, он находит пристанище на долгие часы практики. В какое-то мгновение достигается гармония с миром, пока знакомый холод не прошибает затылок. Звон эхом разряжает тишину Южных небесных врат, и ощущение потустороннего вторжения пропадает, как понимает Аякс, ненадолго. Стоит ослабить бдительность — достигнуть состояние близкое к Дао или уснуть, — как вероломный Архонт Вихрей мигом заполучит над телом контроль. Возвращаясь домой, Тарталья замечает стаю диких кабанов. Голод взывает к чувству азарта, желудок скручивает болью от видений жареного мяса, сочащегося соком и жиром. О, как хочется вкусить один лишь кусочек, да хоть один укус — он готов заплатить любую цену. Лук немедленно возникает в руке. Чжунли ведь не нужно страдать вместе с ним, когда может съесть свой любимый томленый суп с бамбуком. А Чайльд? Даже если не съест сам, то хоть понюхает. Стрела из чистого гидро почти не блестит под окутывающими небо черными облаками, того и гляди польет. Живот урчит, когда натягивается тетива. Наконечник идет ходуном, мышцы спины и рук опаляет огнем. Аякс тщетно пытается прицелиться, стрела вылетает и вонзается в землю на полпути от цели. Шустро кабаны уносятся прочь. Он создает стрелу и кидает в них, та попадает одному в голову. Руки дрожат так, словно Аякс пробежал эстафету, метнул шар, поднялся на гору, поднял тонну — и все это разом. Полный отчаяния вопль вырывается из груди, когда он падает на колени. Все потеряно. Он тащит мертвую тушу до дерева, сам прислоняется к прохладному камню. Постепенно сердце успокаивается под грохотом водопада и завыванием ветра между скал. В поисках ножа в сумке он натыкается на фигурку Архонта Течений. Горькая ухмылка возникает на лице. Если б его сейчас увидели жители гавани, стали бы дальше распространять свои россказни про нового бога? Мастерски разделавшись с полами балахона, Тарталья превращает их в вихревые потоки воды, окружающие фигуру по кругу. Методично ведет ножом по мягкому дереву, чтобы из остатков плаща сделать копье за спиной, которое придерживает правой рукой, левую же оставляет выставленной вперед. У статуй Архонта обычно находится сфера и только у Моракса куб (теперь Тарталья понимает причину), но свою оставляет свободной. Лицо не прорабатывает, так и оставляет безликой оболочкой людской фантазии о нем. Преображенная статуэтка оставляет Аякса в удрученном состоянии. Хочет ли он быть таким? Оставить позади воина и протянуть руку страждущим, стать безликим богом, которому возносят молитвы и ждут помощи. Переделать? Словно то, как расположится копье, перечеркнет все сомнения. Но все же итог один: в фигуре архонта он не видит себя. Вечером кухня наполняется сладким ароматом бамбуковых побегов и тушеного мяса. Адепты неохотно соглашаются на суп, зная, как Чайльду приходится тяжело, но искушение велико. Они с удовольствием едят, пока ему снова приходится давиться безвкусной лапшой с овощами. И пусть все было предрешено, обида все равно разъедает нутро. Уже в спальне, ворочаясь без сна, Аякс спасает себя мыслями о Мораксе. Так не хватает тепла и объятий, что готов хоть на потолок лезть. И бог, как всегда, находит эти мольбы слишком занятными. Они говорят о вещах вечных: о музыке и еде; о вещах переменчивых: о пасмурных днях и настроении. В объятьях так комфортно, и он не сразу понимает, что оказался в ловушке. — Позволь унять любопытство и задать вопрос? — Чжунли ловит сонный взгляд. — Мне не дает покоя твоя фраза про захват мира. И ладно бы я слышал ее впервые, но ведь Путешественник когда-то тоже упоминал что-то такое. Откуда такое рвение? — Скирк сказала мне: если я буду тренироваться дальше, то смогу одолеть кого угодно. В условиях бездны все так и обстоит. Он никогда не оспаривал этот вывод даже в мирное время. — Так значит, это не твое желание? — спокойно продолжает Чжунли, будто весь их разговор о милом хобби, а не покорении Тейвата. — Нет, мое, — голос тверд, хотя не без хрипотцы. Адепт заботливо поправляет упавшую на лицо прядь. — Я хочу показать всем, на что способен. — Так значит, ты хочешь признания? Аякс резко садится в постели. Сон как рукой снимает, когда понимает, куда движется разговор. Он смотрит на лежащего бога с недоверием. — Ну конечно хочу! А кто нет? Весь мир у моих ног, никто не взглянет на меня свысока. — Разве признание Крио Архонта недостаточно? Или Бездны? Я признаю в тебе сильного воина. Чье признание тебе действительно нужно? Он замолкает. Тяжело разбираться в себе, когда вечно вокруг одна напасть другой хуже. — Я… не знаю. Чжунли садится рядом с ним, сплетает их руки. Пальцами нежно хватает за подбородок и поворачивает на себя. — Подумай хорошенько, — шепчет он. Янтарные глаза светятся несгибаемым упорством. — Чжунли, хватит. Что-то надломилось в нем после падения в бездну. Потребности преобразовались под влиянием ожесточенной борьбы, душа извратилась от хаоса, испачкалась в скверне. Реакции стали острее, раны глубже. Бог терпелив. Он обхватывает ладонями лицо Аякса и смотрит с пониманием. — Аякс, я не хочу делать тебе больно, но я не могу молчать, когда твой разум блуждает в лабиринтах противоречий. Начиная от первой нашей ночи, после которой ты решил, что я тебя брошу, попыток сбежать и заканчивая наплевательским отношением к своим ранам, я вижу человека, который бросается в крайности и боится близости. — К чему это вспоминать? — Чайлд истерически хохочет и закусывает губу. Все это, безусловно, он замечает в себе ежедневно, но поделать ничего не может. Привычное поведение: отстраненность, нелюдимость. Если не срабатывает, то угрозы и побег. Только вот с Чжунли не получилось — увяз по самое не хочу. — Причина твоих реакций лежит глубже осознанных решений. Мне кажется, кто-то очень важный намеренно или нет предал твое доверие. Возможно, в тот момент, когда ты в нем больше всего нуждался. Тарталью будто молнией прошибает, он вскакивает с постели. В темноте угла находит возможность спрятаться от проницательных глаз бога. Он не допускал даже мысль об этом. Как долго убеждал себя, что у них не было другого выхода? Как долго винил себя во всех бедах? Случившееся с ним — катастрофа, но никто не протянул руку помощи. Они злились и плакали, когда он чуть не убил кучку деревенских детей. Они ненавидели его и не скрывали радости, когда Фатуи заломили руки и увели. А он их любил и сейчас любит. Как может, но все же. — Даже если так, все равно когда-нибудь все человеческое во мне исчезнет. Утро на горе Аоцан совершенно неприветливое из-за моросящего дождя и порывов промозглого ветра. Аякс храбрится изо всех сил, чтобы просить помощи у несносной цапли. Он не с пустыми руками: в руках кастрюля с томленым бамбуковым супом, а в сумке — чертеж сельскохозяйственного комбайна, который заказал из Снежной. Жизнь научила решать проблемы радикально. — Как смеешь ты являться перед моим порогом! — раздается недовольный возглас за золотой печатью. Эх, а ведь Чайльд может совсем не по-добрососедски взломать печать и перевернуть все верх дном. Но не делает же! — Ха? Что это у тебя там? — Томленый суп с бамбуком, приготовленный Гео Архонтом. Тарталья низводит свою роль в готовке до нуля, лишь бы Хранитель Облаков клюнула на наживку. Из рассказов Владыки Песен и Скитаний, этот суп глубоко обожаем всеми адептами, особенно когда приготовлен руками Моракса. Рассказанное, похоже, истинно: печать исчезает, вслед ей с потоками теплого воздуха из скалы выпархивает птица. — Ха, Властелин Камня совсем тебя разбаловал. Уму непостижимо, как этот антиквариат решился мне перечить. И в чем! В вопросах питания, когда у меня не один ученик вырос. Я ему говорю: кроме луговой травы и росы твоему ненаглядному ничего нельзя есть. А он: ну как же так, слишком жестоко, — она передразнивает Чжунли весьма умело, что ошарашенный абсурдной тирадой Тарталья едва сдерживает смешок. — А теперь своими супами кормить тебя вздумал! — Позвольте, ни капли этого божественного супа не попало мне в рот, я только хотел порадовать вас тоже. — Он протягивает кастрюлю, хотя не уверен, как адепт будет забирать без рук. В эту же секунду она взмахивает крылом, послав посуду с потоками воздуха на каменный столик посреди пруда. — Слышал, вы великий изобретатель, поэтому принес для вас чертежи с моей родины. Это устройство помогает нам собирать урожай в кратчайшие сроки. Все тот же взмах крылом, чтобы раскрыть чертеж. Как удобно. В таком случае действительно наличие рук необязательно. Хранитель Облаков так внимательно изучает конструкцию комбайна, что Аяксу кажется, будто она вовсе про него забыла. — Занятно, очень интересно, — бурчит под нос, а потом словно одумывается и схлопывает чертеж обратно. — Каков наглец, думаешь, я буду тратить на тебя свое драгоценное время, если задаришь меня подарками? Кажется, будто поладить с ней так же невозможно, как с Синьорой. Но цапля хотя бы честнее в своих желаниях. — Прошу вас, мне больше не к кому обратиться. — Так значит, ты… — ее голос полнится пониманием. Она встряхивает перьями и испускает журавлиный вопль. — Ха, правильно думаешь. Говори же, что тебя привело. Всю ночь Аякс проводит в размышлениях об одном. Если прошлое не изменить, то можно исправить реакцию на него. В безразличии к нему кроется разгадка поиска Пути. — Я хотел бы, чтобы вы, как с Шэньхэ… — Хватит! — гневно прерывает она. — Ты хоть понимаешь, чего просишь? Связать душу красными шнурами — считай оборвать в себе все человеческое. Чувства, эмоции и ценности станут для тебя прахом. Готов ли ты пожертвовать всем? Слова Хранителя Облаков приводят к осознанию. Выходит, девушка вовсе не была просвещенной, как он сперва предположил. Адепты сделали ее такой бесчувственной? — Да и к тому же твоя просьба невозможна, — успокоившись, продолжает цапля. — Шнуры-то наложить можно, только толку с них, если сила архонта не даст вмешаться. Тогда после взрыва Властелин Камня хотел вторгнуться в твое сознание, только вот не смог: вихри Осиала не дали. Аякс поник. В обители бессмертных никто не в силах ему помочь. — Твои поиски напомнили мне историю, которую я услышала у рассказчика в гавани. Однажды один человек пробрался в Заоблачный предел и нашел Властелина Камня, чтобы узнать, как познать Путь. Гео Архонт не ответил. Тогда человек пошел к отшельнику на склон Уван, но тот лишь сказал, что знает, но так ничего более не сказал из-за старческого забытья. Тогда он пошел к семи Цисин, и те поведали ему: «Не задумывайся, не размышляй — и ты познаешь Путь. Ни в чем не усердствуй — и ты претворишь Путь. Ничему не следуй, никуда не стремись — и ты обретешь Путь». Тогда человек спросил, почему же ни Гео Архонт этого не знает, ни отшельник с горы? Цисин ответили, что Гео Архонт воистину прав, отшельник только кажется правым, а мы далеки от правды. — Голос сочится жалостью вперемешку с заботой, которую, возможно, она в редкие моменты дарит своим ученикам. — Я хочу лишь сказать, что ответы, которые ты хочешь получить, мы никогда не сможем дать. Отличная затея довериться адептам, Аякс. Опустошение не дает ему должным образом поблагодарить адепта за проявленную благосклонность, но Хранитель Облаков не взрывается бурей негодования, как обычно, а молча провожает за пределы горы Аоцан. Он бредет по раздробленному временем шаткому мосту, спускается по заросшей тропе вниз. Небо черно. Льет дождь. Но это остается за пределами безотрадной мысли: «Я обречен скитаться в поисках Пути, но так ни разу не познать его сути.» Среди шума дождя он слышит тихое: — Аякс… Мама… Всхлип. От звука волосы встают дыбом, взгляд приобретает осознанность. Чайльд оглядывается по сторонам, не хочет верить, но знает, кому принадлежит этот голос. И точно знает, что таким голосом молит о помощи умирающий. Глаза вспыхивают от боли, когда пытаются разглядеть то запретное, невидимое человеческому глазу. И видят блеклое сияние, уходящее вдаль на север. Не теряя ни секунды, Аякс срывается с места, взывает к глазу бога, лишь бы домчать быстрее. Голос больше не слышно, и он боится опоздать. Фу Юнь лежит у подножья склона, комья влажной земли сползают на хрупкое тело. Но не это первым бросается в глаза, а толпа детей, удирающих в деревню. Злость застилает кровоточащие глаза. Он найдет их каждого и заставит поплатиться. Он призовет реки, чтобы утопить Цяоин навсегда. Ни один жалкий адепт этих мест не сможет его остановить. Аякс хватается за голову и кричит. Как подло и жестоко. Он теряет драгоценное время для призыва колокольчика и избавления от пагубного влияния Осиала. Звон изгоняет призрака из головы, но совершенно не действует на Фу Юнь. У нее нога неестественно подвернута, а из головы сочится кровь. Аякс трясет колокольчик снова и снова. Мелодия напоминает скорбный звон церквей в Снежной. Все тщетно. Он отбрасывает колокольчик в сторону и взывает к своей божественной силе. Но рана на голове не лепесток камелии, так просто не залечить. Он скидывает с себя промокший до нитки танчжуан, заматывает им голову девочки. Золотая ткань вмиг становится багряной. Сквозь ребра и кожу просвечивается сердце, которое движется все медленнее. В попытках сохранить его бег Аякс давит на грудную клетку. Ужас захлестывает, как только он осознает, что Фу Юнь больше не дышит. Он обхватывает девочку и издает судорожный вопль. Печати раскаляются добела, вспышка света очерчивает пространство, а голубые узоры, словно угри, расползаются по коже. Каждая клетка внутри него горит от мучительной агонии, он может только кричать, не замечая вспышку золота, развеивающую мрак. Подоспевший Властелин Камня чертит в воздухе знаки и направляет поток энергии в печати через магические круги. — Помоги, Чжунли, ты-то точно сможешь ее вылечить, — умоляет он хрипло. Его колотит от приступа, удушающая паника мешает дышать. — Аякс. — Бог кладет руку на плечо, но тот ее яростно отбрасывает. Как можно обладать такой силой и снова ничего не суметь? Он вспыхивает ненавистью ко всему учению адептов. — Взгляни. Чайльд замирает. Вокруг него — недвижимая материя из капель дождя, земли и застывшей крови. Три вещи движутся в этом пространстве: он, Чжунли и… Чья-то ладонь упирается в грудь, он поспешно расцепляет руки и неверяще смотрит в открытые младенчески наивные чистые глаза. — Но как? Невозможно. Ее сердце перестало биться, а жизненная энергия течь. Он и сейчас видит пустоту там, где она должна быть. — Жизнь возникает тогда, когда возникает смерть, когда появляется возможность, появляется и невозможность. Сила внутри тебя ответила на зов и позволила сотворить чудо. Но только вот, хм… У каждого чуда есть свои ограничения. Теперь он ясно видит. В момент смерти душа раскололась, но Аяксу как-то удалось остановить распад. Перед ним не Фу Юнь, а оболочка человека, которым она когда-то была. С пустым взглядом, как у куклы, и губами запечатанными смертью. Мрачную темноту разряжает золотой свет. Глаза и кончики волос Чжунли светятся, когда архонт создает из земли точную копию девочки в момент падения. Вокруг них порхают элементальные бабочки. Аякс не может сдержать слез. Все стремления пошли коту под хвост. Стать богом? Вот итог. Фу Юнь не подает иных признаков жизни. Она не просит есть и пить, ночью не спит, а днем не гуляет. В жуткой атмосфере ее присутствия Аякс чуть не сходит с ума от вины. Никто из адептов не знает, как помочь. Их способностей хватает лишь на то, что Аякс итак уже сделал. Так Хранитель Облаков делится, как однажды они спасли Цици от смерти. Но разве такую жизнь стоит считать лучше забвения? Аякс безутешен в попытках собрать осколки души Фу Юнь воедино. Он ничего не смог поделать. Снова.***
— Мятеж! Мятеж! Восклицал голос толпы, утопая в безразличном звоне колокола. Сначала один — крикливый голос, который в два счета спутаешь с девичьим. Мальчишка пронесся как ураган вниз по улице, юркнул меж высыпавшихся на улицу людей и исчез за поворотом нести дурную весть дальше. Затем как снежный ком покатился рокот, каждый норовил попробовать на вкус это слово, но никто не был столь смел, чтобы крикнуть его во все горло. — Ах, что делается, ну и ну, — причитала перепуганная женщина. Она стряхнула с сапог снег и вернулась в дом. — Неужто решились против Царицы воевать? Аякс бежал. Бежал с упорством, застилающим глаза слезами, с решимостью не обращать внимание на жгущий глотку мороз, с отвагой предстать перед Ее Величеством Царицей раскрасневшимся растрепанным юнцом, чей вызов на бой она воспримет в качестве шутки. Но иначе не мог, ведь победа над сворой душегубов должна достаться ему. Чем ближе к месту, тем народ обеспокоеннее. Он хотел было допытаться до новостей, но те лишь безропотно мямлили об одном — как бы их не коснулось. А на площади за дворцом, где обыденно проходили марши, проводились празднования и награждения, чей масштаб обрекал каждого запомнить миг торжества на всю жизнь, шел смертельный бой. Лязг орудий встревоженно вклинивался в колокольный набат, в какофонии звука тонули крики и проклятья. Аякс впервые стоял как вкопанный перед сражением, которого так жаждал. А все потому, что в этом комке сплетенных тел, в снежной трясине под сапогами, штык против штыка, ружье против ружья, сражались друг против друга офицеры Фатуи. Потерянный и забытый всеми, Аякс не понимал, что происходит. Его будто забыли позвать на тренировку, которая давно перешла все ограничения: и первая кровь была, и даже смерть. Куча трупов валялась под ногами, мешая живым бороться за жизнь. Он смотрел завороженно, задумчиво. Как те и другие отличали друг друга? За кого биться? В своих размышлениях он не решался хвататься за клинок, пока не увидел знакомые лица в мешанине людей. Тут и там промелькнули лица Жиденкова и ребят, которых чудом вытащил с той башни у тюрьмы. Аякс ринулся к нему наперерез, ведь тот — точно враг, поганый предатель. Руки чесались всадить лезвие прямо в сердце, но разум гнал быстрее, и вот он уже натягивал тетиву лука, как бездна прошептала об опасности. Он отпрянул, взор метнулся в сторону врага, но почти испуганно врезался в фигуру Сергея в черном кителе. В руках у него был обрез, направленный прямо в аяксову грудь, а в глазах горело намерение убить. Жиденков скрылся в пучине людской, когда весь мир Аякса натянулся пружиной, что вот-вот лопнет. В голове столько вопросов, столько горя в груди опаляет хуже проклятых огненных пуль. Хотелось крикнуть с язвительной улыбкой: «Ну наконец-то ты решился пойти против меня снова», но вертелось на языке только: — Почему? И вопрос без конкретики лишь потому, что на большее сил не хватило бы. Непонимание бурлило по венам. — Почему ты пошел против Царицы?! Он подлетел к Сергею, схватил за грудки и затряс, что тот ни выстрелить не успел, ни отпор дать. Конечно, хотелось спросить не это. Ему в действительности плевать на Царицу с высокой колокольни, но в другом вопросе не хватило духа признаться. Сергей стоял столбом. Молча темные глубины взирали на него с презрением, в котором Аякс отыскал толику сожаления. — Ты так ничего и не понял, — грубо сплюнул слова Аяксу в лицо и толкнул в грудь. Желание держаться за такого человека больше не было. Действительно, каков глупец. Злость, начавшаяся из усталости, разрасталась, как плющ, пока не раскинулась в цветущую ярость на Сергея, который, как и вертлявый Жиденков, как Мара, оказался предателем, встав на сторону тех, кто сражается без достоинства. Но в первую очередь Аякс гневался на свою наивность. Он создал два прекрасных прозрачных клинка, отливающих голубым. Сергей возвел ружье. Все недомолвки и противоречия решались здесь разом на поле битвы пред Царицей, чьей волею их пути разошлись. Раздался выстрел. Импульс прокатился от острия к кончикам пальцев, затем метнулся выше, пока нервные импульсы стремительно несли информацию о произошедшем прямо в голову. Тело отреагировало раньше, успев отбить пулю клинком, чем поразило не только Сергея, но и самого Аякса. В мгновение замешательства самое время контратаковать: руки крепче сжали клинки, сиплый вдох наполнил грудь стылым воздухом. Осталось лишь нанести удар. Скирк всегда учила направлять оружие с намерением убить. Эта четкая цель вбивалась ему под кожу ссадинами и синяками, пока клинок в руке не перестал дрожать в сторону учителя. После Аякса учили отметать все мысли, кроме убийства: пусть перед тобой близкий человек или милый зверек — бездна таких ошибок не прощала. Проблемы такого обучения догнали на поверхности, когда он чуть не переубивал соседских мальчишек и солдат Фатуи. Но теперь он нарушил оба правила выживания. Клинок все никак не поддавался, чтобы направиться против того, кто секундой назад выстрелил в него! И мысли бежали ручьем: о боли, о доме, о Скирк и о том, что нет ни единого человека на свете, кто не предал бы его. Раздался выстрел, но не тот. За ним еще несколько залпов прям по толпе. Сергей попятился, ошарашенный, Аякс обернулся и увидел его. Черные одежды прикрывались белоснежным плащом с черным мехом, а голову скрывала маска. Никаких сомнений быть не могло — это был первый предвестник Капитано. Он вытащил вперед меч, покрытый черной аурой, и отдал приказ своему войску. Предатели бросились прочь, ведь знали: от него никому не удастся уйти живым. Лицо Сергея стало мертвенно зеленым, даже кровь, прилившая к щекам, отхлынула в страхе. Он вознамерился бежать, это Аякс понял по трусливому переминанию ног. Решимость, которой прежде не хватило, вновь вспыхнула в нем. Если не он убьет его, то это сделают за него. Не потребовалось много сил, чтобы повалить Сергея на землю, утопить лицо в снегу и откинуть пистолет в сторону, пока тот отчаянно сопротивлялся и лупил куда ни попадя. — Ты хочешь схлопотать пулю в спину или что? — рявкнул Аякс на очередные попытки вывернуться. — Лежи не рыпайся, пока я тебе голову не отрезал. Тело под ним вздрогнуло и обмякло, приняв свою участь. Аякс сплел гидро нитью руки Сергея и сел сверху, дожидаясь конца. Что же он натворил? Зачем спас того, кто пошел против здравого смысла? А если заподозрят в сговоре с ним, а если убьют на месте? Аякс схватился за голову, потянул за волосы до боли, пока душа металась в поисках верного исхода. Так ни к чему не придя, он поерзал на Сергее. Так его! И затих. Как предполагалось, церемониться с беглецами никто не стал: тех, кого удалось поймать, уложили прикладом в голову, других подстреливали куда придется. Выжить в такой суматохе удалось не всем, тем более в целях Капитано такого пункта попросту не существовало. — Кто таков? — строгий и властный голос Капитано пробирал до мурашек. Ему нечего скрывать, но даже так страшно отвечать. — Капитан особого подразделения полковника Богдарева Аякс. — Из уважения к силе, ощущающейся в сгущающемся вокруг первого предвестника воздухе, он поднялся и отдал честь. Хотелось бы попробовать ее в бою. — А это пленный. Сам сдался на милость Ее Величества. Сергей было зашевелился под путами, но Аякс быстро пнул ему по ягодице ботинком, чтобы тот не ляпнул ничего лишнего. — Вот как, тогда почему же ты никак не посодействовал в поимке остальных? — заметил неточность в складной выдумке Капитано. Аякс нервно ухмыльнулся. Вблизи тот выглядел еще более устрашающе с этой бездонной пропастью мрака вместо обычного лица. Казалось, что оттуда шел черный дым. Человек ли он вообще или бестелесный дух в броне, как в сказках? — Они не представляют для меня интереса, а ему наверняка поручили множество секретов организации. Тем более у него отец важная шишка. Хотелось бы выкрутиться. Аякс молился, чтобы Капитано не разгадал реальный замысел. Но пути назад нет — нужно стоять на своем до тех пор, пока родители Сергея не вмешаются. — Отведешь его к «Башням» сам, скажешь на посту, что особый гость. — Так точно, капитан! Плохое предчувствие сразу накатило на него, как только Капитано пошел к своему отряду, выстраивающему уцелевших в шеренгу. Аякс поднял Сергея на ноги, помог отряхнуться от снега и повел к местной тюрьме, которая находилась близ города возле полноводной реки. Сергей не пытался заговорить, когда они уходили с поля боя, но как только они порядочно отошли от владений Царицы, язык развязался: — Ты хоть понимаешь, что тебя обвели вокруг пальца? — едкости в голосе не занимать, однако Аякс понимал, почему с ним не любезничали. Собственными руками он вел друга на верную смерть и не только. Капитано по факту приказал сдаться: только ступит его нога на территорию «Башен», тюремщики повяжут и кинут в камеру рядом с реальным предателем. — Я, по-твоему, совсем тупой? Понятно дело, что это проверка. Если стану противиться задержанию, значит, есть что скрывать, но если покорно сдамся, то тоже подозрительно. — Зачем тогда меня спас? — Сергей меланхолично опустил голову, когда Аякс обошел его и взглянул в лицо. — Потому что должен тебе за спасение, а еще должен твоей семье за заботу. Как вообще можно пойти на такую глупость, живя в подобной роскоши? — Люди умирают, Аякс, — с надрывом ответил Сергей. — От голода, от проклятой зимы, что не прекращается по полгода, от конских налогов, от рабского труда на мануфактурах, от грабежа власти. Думаешь, все эти люди хотели этого? Стали бы селяне бросать свои дома, чтобы присоединиться к мятежу? Пошли бы они на верную смерть, взяв у них глаза порчи, чтобы ты их всех вырезал как скот? Карие глаза горели первозданной яростью, лицо побагровело от накопившейся злости. Аякс впервые по-настоящему испугался слов, хлестнувших болючей пощечиной. Все то отчаяние встреченных людей передалось через Сергея ему. Почему же раньше он не замечал? Или замечал, но не хотел признавать? Или признавал, но не хотел чувствовать их боль. Ведь это тоже своего рода урок бездны — чувства помеха для выживания. Должно быть, что-то надломилось в нем, раз теперь не все равно. Не увидев желаемого ответа в лице Аякса, Сергей двинулся дальше, намеренно толкнув в плечо. Так они молча и неторопливо добрались до «Башен». Те представляли собой несколько четырехэтажных кирпичных зданий, расположенных в форме квадрата, а по углам располагались сами башни, используемые для слежения за заключенными. «Башни» становились первым местом, куда отправляли осужденных, затем их распределяли по другим тюрьмам в зависимости от преступления. Аякс довел Сергея до огромных металлических дверей в два этажа высотой, служивших единственным входом и выходом. На посту передал слова Капитано, и их пустили внутрь. Сопровождающий в форме Фатуи вел их по темным коридорам, навевающим провинившимся ужас. Эхо шагов возвращалось искаженным шарканьем, а лязг металла подвывал в такт своеобразному дыханию жизни этого жуткого места. Они спустились в полуподвальное помещение, где без единого слова конвоиры сомкнули строй и повели между рядов пустых решетчатых камер в самую глубь. Звякнули ключи. Повозившись с замком, тюремщик открыл дверь и протянул вперед коробку. — Оружие, глаза бога и порчи, острые, металлические предметы и жидкости перекладывать сюда. — Поручение звучало четким заученным текстом, разбуди в ночи — расскажет без запинки. Аякс развеял путы Сергея, чтобы тот мог выполнить указ. Сам остался стоять в стороне, будто не при делах. — Тебя тоже касается. — В спину ткнули дулом ружья. Ожидаемо, но все равно обидно. — А я-то причем? Я только пленного привел, — он попытался сымитировать невинный, ничего не подозревающий тон. Никто не купился. Ткнули еще раз, щелкнул курок в качестве последнего предупреждения, так что пришлось повиноваться и сдать все вышеперечисленное. Их обыскали перед тем, как двери камеры закрылись. Сама по себе она выглядела отвратно: металлическая койка, тумба, дыра в полу вместо туалета, плесневелая раковина и маленькое окошко под потолком с решеткой, естественно. Оставалось надеяться, что он здесь ненадолго, ведь камера предполагалась одиночной по количеству спальных мест. Ну или это была своеобразная пыточная для двоих. Шло время. Как с самого утра небо заволокло тучами, так и не прояснилось, поэтому не удавалось понять, сколько сейчас на часах. По сводящему кишки голоду Аякс посудил, что обед давно позади, а он, как и Сергей, не ели ничего со вчерашнего вечера. Хоть упертости ему не занимать — в бездне еда была скорее ситуативной, чем постоянной, — а хотелось иметь хоть какую-то информацию. Впрочем, излишне волноваться тоже нет смысла, вон ведь Сергей даже вида не подавал: сидел тихо, забившись в угол. Хотя первое время даже не хотел делить с ним одно пространство, однако несколько часов стоя кряду сделали свое дело. К нему Аякс лишний раз не лез, не хотел провоцировать того, с кем, вероятно, придется спать в одной камере. Аякс спрыгнул с кровати, подошел к решетке вплотную, надеясь разглядеть пост надзирателя, но получил только трескучий бас: — Отошел от решетки! Как ошпаренный он отшатнулся. — Хотелось бы уточнить, когда я могу побеседовать с господином Первым? — ему претила эта наигранная учтивость, но по-другому здесь никак. — Ага, ща, бежит и падает твой предвестник. Вот и весь ответ. Аякс вернулся на место, облокотился к стене, благо верхнюю одежду не отобрали, и мысли накатили одна другой хуже. — Как думаешь, что с нами сделают? — Меня расстреляют, тебя за компанию тоже, — выдал неутешительное заключение Сергей. — А твой отец? — Ему теперь жить с клеймом сына-предателя родины, будет лучше для всех, если он оставит все на самотек. — Так говоришь, будто тебе жить не хочется. — Аякс повернул голову, чтобы взглянуть на Сергея. Тот сидел в капюшоне и глядел в решетчатое окно. Надежда на освобождение исчезла, а вместе с ней притупились все обиды. — Еще как хочется, но по-другому совесть не позволяла. Совесть — вот оно как. Живи да не высовывайся, преумножай богатство, доставшееся от семьи. Странный он все-таки, как и все эти, думал Аякс. Одни из них сектанты, что веруют в прошлого Крио Архонта, которого ни один живой человек не застал, другие ставят на кон все ради того, чтобы помочь семье, третьи готовы сытую жизнь променять на ледяную камеру с дыркой в полу. А он-то что? Ни туда ни сюда. Власть Архонта необъятна, сила непостижима — как вообще такому противостоять обычным людям? Только еще большая сила способна что-то поменять. Не по нем это. Только вот все равно в камере их двое. Под вечер им выдали баланду — непонятную жижу с парой кубиков картошки и моркови — и постельное белье на одного. Пришлось лечь валетом, чтобы не мучить друг друга сном по очереди. Засыпал Аякс нервно, обстановкой и неизвестностью камера напоминала первые дни после встречи учителя. Подорвали их спозаранку: небо черно, только тусклый свет свечи на столе надзирателя рассеивал мрак; холод пробрался под тонкое шерстяное одеяло и камзол, пронзив кости; а за единственным, что напоминало о свободе, окном невыносимо громко надрывались вороны и заливались лаем собаки. Им, как животным, кинули на подносе тарелки с едой на пол, когда удостоверились, что они встали и сложили постельное на тумбу. Ели молча. Сваренная вкрутую каша, казалось, могла вызвать удушье, застряв в горле. Ему даже пришлось пить прямо из крана, чтобы смочить горло. Сергей брезговал, а каши съел от силы пару ложек, пока не разразился кашлем. Днем их развели по разные камеры, и только ближе к вечеру стало ясно почему. В коридоре раздались шаги нескольких человек. Один — конвоир, второй надзиратель, третий человек имел грузную поступь, из чего следовало, что тот либо высокий, либо полный. По звяканью цепочек Аякс понял, что к ним направлялся не кто иной, как Капитано. Четвертый и вовсе не был человеком, по легкой частой поступи и характерному шарканью, которое ему уже доводилось слышать, он осознал всю степень серьезности ситуации, ведь к нему направлялся не один, а целых два предвестника. — Эх, Аякс, Аякс, я-то пророчил тебе светлое будущее в рядах Фатуи, а ты за решетку угодил. — Господин Пульчинелла, что вы здесь делаете? — Аякс не знал, встать с кровати или нет, чтобы удобнее было говорить с Пятым, но в конце концов поднялся. Из вежливости. Низкорослый эльф добродушно засмеялся, пока Капитано молчаливо наблюдал со стороны (хотя из-за маски никогда нельзя быть уверенным, что тот делал). — Как что? Собираюсь очистить имя своего протеже от клейма предателя. — Вы мне верите? — Если я не буду верить тому, ради кого заручился поддержкой Ее Величества, то разве же я был мэром этого города? — Хм… — хмыкнул Капитано. Аякс выдавил растерянную улыбку. — Что же, мы получили сведения от пленных о местоположении основных сил противника. Действовать нужно незамедлительно, — сухо изложил факты мэр, повернувшись под конец речи к Капитано. — Аякс славится не только своей силой, но и способностью быстро просчитывать ситуацию, как раз то, что нужно для данного задания. — Предлагаешь взять его с собой? — с тенью сомнения в голосе спросил Капитано, сложив руки на груди. — Мальчик не станет тебе помехой, он вполне способен тебя удивить. — Будь по-твоему, но если он погибнет… — Не стоит волноваться. Взор Царицы не останавливается на тех, кто не способен принести ей победу в войне. Идем, Аякс, тебя нужно как следует подготовить. Двери темницы открылись. Оставалось только повиноваться. — Как вы смеете врываться в частную собственность?! — крикнула хозяйка питейной, когда вооруженная группа Фатуи вторглась в заведение. По напряженной позе и стиснутой челюсти Аякс догадался — ей было что скрывать. Капитано вошел последним. Ему пришлось нагнуться, чтобы войти в проем, но даже в этой неловкой ситуации движения не растеряли свойственной предвестнику грации. Аякс затаил дыхание. Первый в своих черных одеждах производил впечатление посланника смерти, которому не занимать упорства в достижении цели. Так и здесь, никто не смел произнести хоть слово, пока тот не заговорил: — Госпожа Желедина, вы обвиняетесь в тайном сговоре против Ее Императорского Величества и покрывательстве особо опасных преступников. Вы признаете обвинения? Таково было его слово. Невольно руки хозяйки опустились, она склонила голову. Долгие секунды напряженной тишины посетители бара имели возможность только напряженно вглядываться в стройные фигуры солдат, ожидающих дальнейших приказов. Аякс был среди них. И пусть остальные смотрели строго прямо перед собой, как того полагал устав, он украдкой рассматривал предвестника. — За сговор вам грозит смертная казнь, но ежели вы сознаетесь сейчас, спасете себе жизнь. — Ха-ха, — горько ухмыльнулась она. — Что-то из ваших лагерей никто живым не возвращается. Разве ж это все, что вы способны мне предложить? Она вздернула голову, глаза ее налились кровью. Аякс тоже злился от того, что ровным счетом ничего не происходило. К чему пустая болтовня, когда им доподлинно известно, что преступники засели в подполье и выжидали, словно крысы. — На правах Первого Предвестника Фатуи я даю слово: если вы скажете, где скрываются мятежники, никто вас не тронет. Невольные слушатели переводили взгляд с Желединой на Капитано и обратно, впитывая каждое слово. Всем им хотелось потом посудачить с соседями о пережитом. Кто бы мог подумать, что эта вдова сумасбродством таким занималась. Так предполагал Аякс, вслушиваясь уже не столько в разговор, как в шорох под полом. — Да кто ж со мной после такого дела иметь захочет? — улыбнулась она нарочито кокетливо. — Я же, знаете, баба не простая, был муж да сгинул, а как сгинул, так я отряхнулась и дальше пошла. Эка невидаль! Только вот простить все никак не могу вашу свору, что моего Ярослава сгубила. Лицо женщины помрачнело, а сама она бросилась к стойке. Только вот не успела — всю облепил лед, а в руке застыла бомба. Аякс побелел. Содрогнулся. Хотел было ступить вперед, но Капитано преградил путь рукой и отдал немой приказ к наступлению. А дальше все закончилось быстрее, чем началось. В подвале среди бочек и бутылок ими было задержано больше дюжины заговорщиков. Их оставили на случай, чтобы погоня не догадалась о секретном проеме, ведущем в канализацию. Аякса и еще пятерых лучших воинов Капитано отправили по обе стороны канала, Первый же в одиночку отправился по третьему пути, ведущему в тупик. Эти крысы могли откопать там лишний лаз. Чуяло сердце неладное, когда на пути их не сопровождало эхо шагов впереди. Они бежали и бежали вперед к центру города по коллектору, их ботинки вязли в грязной воде, достающей до щиколоток, вонь стояла мерзкая, однако жаловаться никто не спешил. Аякс остановился. Та бомба в руках мятежницы была отнюдь не простой. Если в этом замешана Мара, ввязываться в бой в замкнутом пространстве — самоубийство. Двое других пробежали несколько метров вперед и остановились. — Здесь никого нет, — ответил на их молчаливый вопрос Аякс, хотя чутье подсказывало обратное. — Слышите? Только вода течет. Мы уже пробежали больше, чем способен любой другой человек за то время, пока Капитан торговался. Мы их упустили. За это замечание на него покосилось два озлобленных взгляда. Конечно, слышать нелестные слова о своем капитане наверняка неприятно. — Откуда нам знать, что ты не их пособник? Вот оно — очередное доказательство, что его нигде не примут. Одно зацепилось за другое, другое за третье, третье за четвертое, но только это не сказка про дружное вытягивание репки, а спутанный клубок ошибок. Аякс — изгой и всегда им будет. — Потому что вы еще живы. — Он развел руками. Подчиненных Капитано не устроили подобные доводы, поэтому они ушли вперед. Аякс отмахнулся от них и осмотрел трубу, из которой стекала кашеобразная жидкость из снега и воды. Вполне возможно мятежники смогли забраться по одной из таких труб наверх к люку. Такая ловкость под стать молодой террористке. Эта девица только и делала, что водила за нос. Однако злости на нее он не держал, скорее напротив, Мара подстегивала в нем интерес. Позади него раздался взрыв. Аякс бросился обратно, осознавая свою ошибку. Логично, если уж бежать от преследования, то за город, где леса раскинулись до горизонта, но раз так, то не лучше ли двинуться в центр, где легко затеряться в толпе. Ловушки лишь подтвердили второй вариант. К несчастью мятежников, из группы никто не пострадал, те двое намеренно взорвали гранаты. И тут, когда звон в ушах затих, им на мгновение удалось услышать хлюпающие звуки бега. Мгновение, и снова такая же гнетущая тишина. Их трое, может, четверо. Одна из них точно Мара, и Аякс, как бы ни хотел прямиком ринуться вперед, сдержал порыв. Он указал на глаз бога, а затем на ноги. Гидро поток заструился по низу, создав небольшую платформу. Ее он не успел хорошо протестировать, нужно было контролировать не только форму, но и положение в пространстве, а также сохранять все параметры при нахождении на ней. Это давалось труднее всего. Теперь, сосредоточив всего себя на этой прямоугольной голубой плите, он поднялся на нее. Те двое молча указали на себя, однако Аяксу пришлось принять свою слабость и отказать им. Вода — стихия прихотливая, и со стойкостью и надежностью гео не сравнится. Лук отдавал приятной тяжестью в мышцах. Натянутая тетива только и ждала команды. По звукам шагов невозможно сходу определить, как далеко те находились, поэтому ожидание еще больше подстегивало воображение. В полутьме каждый выбивающийся кирпичик казался силуэтом мятежника, а трубы насмешливо выпирали из каменных стен, как бы зазывая заглянуть. Канализационные воды оставались спокойны. Плита остановилась как раз перед натянутой леской. Взрыв, который не случился, остался позади в глухой тиши, разбавленной капающей водой. А впереди ждала труба, а в ней — скорченный силуэт девушки. Округлое лицо тускло обрамлял красный цвет пиро глаза порчи, из-за чего глаза, казалось, горели бездновским светом. Пока воспоминания не хлынули в голову, Аякс нацелился ей в сердце. — Мара, сдавайся, пока не поздно. Ни единым движением не показала она страха, наоборот, дыхание смерти будто раззадорило сильней. Она спрыгнула в воду с поднятыми руками, а потом создала гранату и крикнула, что есть мочи: — Бегите! Аякс не мог поверить, что она решила погубить их вместе, что даже не обратил внимания на троих, вывалившихся из труб. Они переглянулись с Марой и без лишних слов кинулись бежать дальше. — Ты сумасшедшая! — крикнул Аякс с перепугу. Но тут же собрался и вскинул руку вперед, объяв гидро стихией руку с гранатой. Это, конечно, не заморозка от Капитано, но тоже сработало. Пока Мара не воспользовалась второй рукой, Аякс дернул с плеча глаз порчи и бросил в стену. Стекляшка разбилась на мелкие осколки, а вода утащила их дальше по течению. — Ты! — воскликнула девушка. — Как же я тебя ненавижу! Она бросилась вперед, замахнувшись кулаком, но не успела ударить, как вода парализовала ноги. Когда Аякс связывал ей руки, к ним подбежали двое подчиненных Капитано. — Трое мужчин, вероятно, не вооружены, — скоординировав их, он двинулся с Марой к выходу. Аяксу столько хотелось сказать, столько спросить, пока вел ее обратно, но ни один вопрос не казался действительно важным, чтобы разделить эту сковывающую язык тишину. Мара тоже не горела желанием с ним разговаривать. На каждое движение она брыкалась и вертелась, что ему даже захотелось закинуть девушку на плечо и донести так. Мара как раз была из тех чудаков, которые верили в воскрешение старого Архонта. За такое с легкостью могли сослать, а то и вовсе казнить. Но, начав служить Царице, он уже не мог так запросто повернуть назад. Многое оставалось для него непонятным. Что хорошо, а что плохо? Мятежники жгли и убивали, но Сергей и другие офицеры решили их поддержать — выходит, лишать жизни ради блага можно? Нет, вовсе нет. Все происходящее лишь борьба интересов, в которой просто погибли люди. — Мне жаль. Он не знал, за что именно жаль: за то, что собственноручно вел ее на смерть или что помешал добиться справедливости для всех, а может, и вовсе извинялся за собственную глупость. — Уж лучше так, чем быть безвольным оружием Царицы, — ответила Мара беззлобно. Больше она не сопротивлялась. Пурга прошла, оставив после себя ухабистые снежные барханы. Аякс поправлял золотые пуговицы на мундире. Пульчинелла посмеивался с реакции подопечного на приглашение Царицы, поглаживая усы, но после того, как ему передали записку, радость сменилась задумчивостью. — Ах, мальчик мой, мне придется покинуть тебя ненадолго. — Он повернулся к солдату Фатуи и приказал ему: — Отведи к Капитано на задний двор. Смена обстоятельств не смутила Аякса, ведь Пульчинелла всегда славился своей занятостью. Он вообще удивлялся, как тот нашел время, чтобы прийти к нему в тюрьму и на награждение. Ему выдали верхнюю одежду — черную утепленную куртку с символом фатуи. На заднем дворе уже стояли солдаты в черных камзолах с ружьями. На подмостках, возвышаясь над всеми, стоял Капитано и руководил процессом. Он даже не одарил Аякса взглядом, когда тот подошел. — Пульчинелла тебя предупредил? — спросил Первый после того, как все дела были улажены. — О чем? — Вся ситуация заставляла изрядно понервничать. — Царица изволила видеть тебя ее правой рукой на казни. Аякс сглотнул. Тело прошибло холодным потом. — А кого казнят? — Тех, за чью поимку мы благодарны тебе, — послышался позади женский голос, пронизывающий до глубины души. Аякс не смел повернуться. — Ваше Величество, — Капитано первый разорвал застывшую картину, склонив голову и поцеловав протянутую руку. — Сегодня Вы прекрасно выглядите. — Как всегда, благородства вам не занимать, но боюсь, мероприятие не располагает к комплиментам моему убранству. — Прошу простить мне мою оплошность. — Все хорошо, ведь я действительно позаботилась о внешнем виде, чтобы произвести впечатление на нашего юного воина из Морепеска. Аякс согнулся в поклоне, не зная, как дальше быть, но Царица более от него ничего не требовала, лишь устроилась на трон, который только поднесли. — Подойди, Аякс. Сковавший озноб схлынул, и только сейчас он узрел величие Крио Архонта. Перед ним была женщина в светло-голубом платье, ушитом рюшами, драгоценными камнями и серебром. В светлых локонах прятались нити жемчуга, они же украшали тонкое запястье. Руки обрамлялись пышными рукавами, оголяя плечи, но холод ее не страшил. Она, точно фарфоровая кукла, была бледна, даже румяна на щеках не придавали лицу жизни. И тем не менее ее красота захватывала дух. Он встал подле нее, вверяя свою жизнь в руки архонта. Она отдала приказ начать казнь. Сначала вывели простолюдинов. Среди них была та хозяйка питейной, которая скрывала мятежников. После зачитывания приговора по лицам многих стали течь слезы, кто-то успел выкрикнуть проклятья перед безоговорочной кончиной. Подернутые дымкой смерти глаза Аякса жадно впитывали увиденное. Как в солнечных лучах искрились сугробы, тела без голов отбрасывали голубые тени, а жар вытекшей крови растапливал снег. И все это подле дворца Царицы — в центре Снежной. Затем вывели заключенных с мешками на головах. Их поставили коленями на землю. Аякс побледнел, из легких будто воздух выбили. Все они носили офицерские мундиры. Начали зачитывать приговор. В середине него с них сняли мешки, и многие из них дернулись в страхе, когда увидели лужи крови под ногами. То, чего Аякс боялся больше всего, случилось, ведь среди дюжины офицеров, дерзнувших восстать против Царицы, стоял, склонив голову, Сергей. — Ее Величеством Царицей постановлено казнить через расстрел офицера Конюшева, Жиденкова, Паклепкина… — Капитано зачитывал список фамилий слева направо, как они стояли. Сергей был последним. Аякс не знал, куда себя деть от волнения. И вот Капитано дошел до конца. Тяжелый взгляд Сергея прожег место, где сидела Царица, а после глаза распахнулись от опаляющего негодования. Аякс с трудом выдержал этот напор. Уж лучше гневом наполнятся последние минуты жизни товарища, чем сожалением о совершенном. Фатуи в черных под траур одеждах возвели ружья и дулами прислонили к головам революционеров. Необходимо было что-то сделать, пока последний вздох не сорвался с хладных тел. Но что он может перед лицом той, чей один лишь взор способен пригвоздить к земле? Паника овладела им, и даже стиснутые до боли кулаки не облегчали внутренних метаний. Секунды текли так медленно, что Аякс даже не заметил, как они перешли в минуты, а приказ все еще не был исполнен. Ждавшие исполнения бунтовщики от напряжения стали впадать в истерику, чуть ли не умоляя убить их поскорее. Кто-то начал просить пощады, кто-то закрыл глаза и трясся, а кто-то, как Сергей, возносил последнюю молитву богу перед ним. Никто из них не хотел умирать здесь. Внезапно для себя Аякс заметил на себе взгляд Капитано. Тьма под маской будто пыталась что-то поведать, но до него не доходило, пока тот не перевел взгляд на Царицу. С опаской Аякс повернулся, чтобы ужас вновь сковал сердце. Царица мягко улыбалась, но на неестественно белой коже улыбка выглядела абсолютно жуткой, что внутри все передернуло. — Ваше Величество? — нервозность таки прорвалась через напускное спокойствие. — Если бы у тебя был выбор спасти кого-то из них, кто бы это был? — спросила она, словно читала мысли. — Я бы спас Сергея, Ваше Величество, — тихо прошептал он, боясь высказанного желания. Он уже знал, что это была проверка от и до: когда Пульчинелла с ним попрощался без слов, когда Капитано перед приходом Царицы рассказал про казнь, и теперь, когда эту просьбу могли либо исполнить, либо извратить. Больше всего Аякс боялся стать причиной смерти товарища. — Ты уверен? Он коротко кивнул. Капитано поймал молчаливый приказ архонта в пристальном взгляде и кивнул застрельщикам. Аякс ничего не успел осознать, кроме безысходного отчаяния, захлестнувшего его, когда воздух разрядила какофония выстрелов. Лишенные жизни тела безвольно свалились в кровавый снег. Горло резануло от судорожного всхлипа. Лишь один из дюжины остался стоять на земле. — Спасибо, Ваша Светлость. В избытке чувств Аякс примкнул губами к руке Царицы. Слеза сорвалась с ресниц и впиталась в шелк перчатки. — Не время лить слезы, казнь еще не завершилась, — ответила Крио Архонт на благодарность. Она с нежностью провела по рыжим волосам. Боль пронзила сердце, когда Сергея увели обратно, убрали тела и привели новых осужденных. На их головы надели точно такие же мешки, но лишь одну вели в открытую. Аякс стиснул зубы. В эту игру не суждено победить. — Та, что пошла против воли моей, воспрепятствовала законам этой страны, приговаривается к сотне ударов плетью. Ежели останется жива… казнить через повешение. Другим же отсечь головы. Солдаты мигом принялись исполнять приговор: в опущенные головы связанных по ногам и рукам мятежников нацелились окровавленные сабли, а царский палач принялся наматывать плеть на руку. Тонкая изящная рука Царицы в белом кружеве перчаток взмахнула вверх, другая же ледяным объятьем обвила плечо Аякса и крепко, почти до синяков, сжала. — Смотри. И под тяжестью приказа не смог он даже шелохнуться. Стыла кровь в венах, не спасала ни овечья подкладка, ни соболиный мех. Казалось, если отвести взгляд или ненароком зажмуриться, мороз стремительным потоком пронесется по венам и окутает сердце февральской стужей. Проверять Аякс не стал. — Смотрю, Ваше Величество. Царица опустила руку, в эту же секунду раздался звон сабель, а следом свистящий звук разрезал воздух и хлестким ударом лег на спину Мары. Из сцепленных с силой зубов вырвался лишь хрип, глаза по-прежнему горели праведным гневом. Легкая рубашка, накинутая лишь для вида, окрашивалась багряным и рвалась в лохмотья от каждой встречи с хлыстом. Вытерпев с десяток другой ударов, когда кровь залила подмостки, а глаза заволокло туманом, она безвольно опустила голову, и из бледных губ сорвалось одно лишь слово: — Яша. Аякс дернулся против воли и здравого смысла, бросился наперекор приказу. Закружились в голове воспоминания об их вечерах вместе, о теплом смехе, о чужой семье, что приняла как родного. И в тот же момент ледяное жало пронзило грудь, а хватка на плече усилилась. Он остался стоять, собственным бессилием обрекая Мару на смерть. С каждым ударом плетью из него выбивали все то хорошее, что осталось в нем. Крики девушки резали наживую, сердце обливалось кровью от этого зрелища, молило пощады или быстрой смерти для них обоих. Когда отмучилась Мара, отмучился и он. После всего душа опустела от всяких эмоций, закостенела без чувств. Все в ней мертво стало и блекло. — Не пожалел о выборе? — Нет, Ваша Светлость, — сухо ответил Аякс. Легким взмахом руки она подозвала слуг и поднялась. Две женщины поправляли складки платья, а как закончили, двинулись за Царицей невидимыми тенями. Только двери за ними закрылись, с ресниц Аякса упала слеза. Капитано все еще стоял рядом. — Почему вы служите Царице? — этот вопрос мучил на протяжении всей казни. Капитано в кругах Фатуи слыл доблестным воином, чья сильная воля и несгибаемость приносили нескончаемые победы для Крио Архонта. Но сегодня тот предстал вовсе не рыцарем в сияющих доспехах, а палачом. — Ее помыслы чисты, а цель благородна. — Даже если страдают люди? Он не хотел, но все же не удержался от последнего, самого болезненного взгляда на Мару, нет, на то, что от нее осталась. Бездыханное тело закинули на носилки и унесли прочь. — И все же яд мятежа проник в твой разум. — Аякс провожал взглядом последний путь Мары, ведь не ждало ее отпевание и погребение по обычаям Снежной. И эта их встреча последняя. — Мы ожидали сопротивления, но просчитались с размахом. Не всем дано понять замысел Царицы, многие не доживут до дня, когда Селестия падет. Тогда завершатся все войны, а души умерших обретут покой. Такой ответ хуже прямого согласия. — Для тех, кто все потерял, остается только идти вперед. Это единственное, что мы можем противопоставить надвигающемуся шторму. Капитано прошел мимо Аякса к двери, через которую ушла обратно во дворец Царица. Он остановился на пороге, развернулся и произнес торжественно: — Готов ли ты ступить на этот путь и претворить план Царицы в жизнь? Искрился снег. Светило ярко солнце, едва ли согревая. Кровь стекала по каменной брусчатке, забивалась в щели, впитывалась в землю — делала все, чтобы оставить след в истории. Но где она и оставила след навсегда, так это в душе Аякса, который наглядно увидел, что бывает с теми, кто идет против воли Царицы. Он сделал шаг. Другой. Он шел вперед навстречу неизвестности. С него сняли камзол, Капитано накинул поверх мальчишески костлявых плеч накидку, какую носил сам. Сердце, не знающее пощады весь день, трепетало в груди, сжималось до боли. Его замутило, когда вошел в церемониальный зал, где по обе стороны стояли те, о ком лишь смутно слышал. Самые влиятельные, опасные и коварные люди Снежной собрались, чтобы поприветствовать нового Предвестника Фатуи. Но не на них был обращен его взор, а на Царицу, чей взгляд прожигал насквозь холодной решимостью. Она сияла, словно капля росы в лунную ночь. Капитано занял свое место по правую сторону. Под нарастающий звук труб и барабанов Аякс шел к своей новой судьбе. Пьеро прикрепил к поясу электро глаз порчи и отошел в сторону. — Готов ли ты стать моим клинком, которым я свергну старый порядок? — От ее голоса по залу прокатилось громоподобное эхо. — Да, Ваше Величество. — За сим нарекаю тебя Тартальей и дарую титул Чайльда, Одиннадцатого Предвестника. Отгремели казни, умер бунт и последовали реформы. Страна стояла на пороге новой эпохи, когда жизнь граждан разменивалась за деньги, коих Панталоне имел с избытком. Основные руководящие силы мятежников скрылись в Нод-Крае, Чайльд собирал отряд, чтобы преследовать их хоть до Селестии. Но не представлял он себе войска без одного конкретного человека. — Если для тебя жизнь не разменная монета, если ты все еще чтишь отца и мать своих, то служи мне верой и правдой во имя светлого будущего Снежной. Тарталья протянул руку в перчатке, пыша здоровым оптимизмом и верой в остатки здравомыслия Сергея. Он поставил своей целью больше никогда не увидеть близких на краю эшафота, где смерть смывает всякую приверженность идеи, за которую даже с жизнью расстаться не жалко. Но Сергей руки не протянул. Как бы ни бурлил раскаленным металлом гнев, Чайльд ничего не сказал и ушел. Пока товарищ в безопасности, совсем не важно было: в клетке он тюремной камеры или же мысленной. А пока он гончим псом преследовал призрачные следы мятежников, пытал и убивал тех, кто хоть что-то мог знать. — Приступайте. Возвели ружья. Скрежет металла разлетелся в глухом к мольбам безмолвии. В воздухе витала сладкая дымка смерти, ею насквозь пропахли осужденные. Но, казалось, кроме одиннадцатого предвестника, этот докучающий смрад никто не замечал: ни когда застрельщики дулами ружей поравнялись с головами, ни когда грохот зарядов прочертил полосу между жизнью и смертью.***
— А что Сергей? — вопрос, который ожидал и боялся услышать. Аякс сжимает кулак, натужно ведет большим пальцем по выпирающим граням. — Он не сразу смирился. Горячая голова. В какой-то момент он обо всем узнал, долгое время не хотел меня видеть. Но его родители… они не отступились. — На языке появляется запоздалая горечь. Чжунли не должен заметить. — Они так меня благодарили, почти обожествляли. Разумеется, ведь даже отец Сергея, генерал-лейтенант, не смог ничего сделать для своего сына, а тут я. Ха-ха. Да уж, — вздох. — Ему пришлось нелегко. Аякс затихает, предаваясь не самым приятным воспоминаниям, а Чжунли учтиво оставляет вопросы на потом. В какой-то момент в интимной тишине их союза человек спросил архонта: — Разве я достоин стать богом? Первым ответом становится тяжелый вздох божества, вторым — замершие пальцы в рыжих волосах, а третьим — слова, ручейками пробивающие себе путь через скалы: — Боги не святые, а люди забывают историю так же легко, как ветер сдувает семена одуванчика. Пока у них остаются красивые легенды, передаваемые из уст в уста, я обречен помнить каждый свой грех. В далекие времена моя цель была сохранить любой ценой народ, который по контракту поклялся защитить. Многие боги имели последователей, и некоторые из них искали не защиты, а силы. Они были готовы пойти на все ради своего архонта. Боги вели свои народы на других богов. Земли были усыпаны трупами и пропитаны кровью. Я участвовал в бесчисленном количестве сражений, и отнюдь не всегда оборонительных. Я покрыл земли Ли Юэ телами, заточил сотни богов, подчинил десятки народов, а тех, кто противился, уничтожил, чтобы память о старых богах исчезла навек, перестав питать их останки силой. Сколько якс сошли с ума от миазмов, сколько адептов и своих же людей пришлось убить мне, чтобы успокоить их обремененный тяготами безумия разум. Крови на моих руках столько, что ими можно наполнить океан. И все же я здесь, сияющий в лике собственной славы бог-покровитель Ли Юэ. Наверное, никто из жителей не поверил бы в услышанное — настолько это звучит безумно из уст достопочтенного консультанта и их архонта. В этот момент Аякс вглядывается в Чжунли, стараясь запечатлеть в памяти редкий образ могущественного существа, победившего в Войне Архонтов. Трудно представить тысячелетие сражений, когда беспощадный и бесцеремонный Моракс в этот самый момент с такой нежностью гладит его голову, будто ребенку, уставшему от ночных кошмаров. — Ты сам определяешь границы дозволенного, но помни: архонта не всегда определяет сила. Архонт — это в том числе о людях, идущих за ним. — Так значит, мне нужно искать последователей? Легально ли в Ли Юэ создавать культ? Конечно, он это не серьезно, и бог поддерживает шутку бархатистым перекатом смеха. Чжунли утыкается в рыжую макушку и целует, медленно втягивая воздух носом. — Поверь мне, людей, идущих за тобой, гораздо больше, чем ты думаешь. Аякс греется в этом бесконечном потоке любви архонта, веря, что совсем скоро наступит момент, когда их мгновения близости не будут омрачены витающим в воздухе напряжением. — Я слышал ее голос… — он хочет продолжить, однако воздух застревает в горле, перекрывая путь словам. — Ты делаешь успехи. Попробуй услышать, что я думаю о тебе. Тишина. Гул мерного биения сердца под головой. Шорох волос. Аякс прикрывает глаза, вслушивается в голос, которого не слышит, не видит говорящего. В окутавшей мир темноте есть только он и тепло. — Ничего не слышу, — горько признает он. — Возможно, ее эмоции были слишком сильны в тот момент, из-за чего удалось построить связь. Не беспокойся, научишься со временем. На утро пустота постели заставляет съежиться от зябкости. Вставать в такую погоду — пытка, хочется укутаться потеплее, а еще лучше — впасть в спячку до весны. По нему и не скажешь, что это тот же самый человек, который разгуливал по Драконьему хребту с оголенным животом. Да уж, время не щадит никого. Он поднимается с шумным зевком, прибивает волосы к голове и совершенно неохотно откидывает одеяло. Озноб легко стрясти активными движениями, но после легкой разминки хочется свалиться замертво. Перед зеркалом Аякс сбрасывает с себя одежды, полностью обнажаясь. Итог упорных месяцев обучения на лицо. Рукой он ведет по впалому животу без намека на крепость мышц, поднимается по выпирающим ребрам и груди, обтянутой истончившейся кожей. Каждая кость в теле болезненно выпирает, того и гляди вывалится наружу. Некогда молодое непринужденное лицо будто обдало дыханием смерти. И как Чжунли продолжает испытывать к нему что-то кроме отвращения? Так больше не может продолжаться. Ему больше нечего терять и нечего добиваться. В тонкой не по погоде накидке из шелка на голое тело и просторных ситцевых штанах босиком он проходит мимо спален, галерей, уборных и кухонь, чтобы в столовой при свете ниспадающих лучей солнца заявить: — Я так больше не могу. Получается не так, как хочет. Там, где должна быть кипящая лава, океан удушения. Слишком долго он копил недовольство и отчаяние, что они превратились в бессилие, от чего даже голос подводит, ломаясь. Владыка Песен и Скитаний учтиво молчит, пусть удивление столь велико, что сбивает с толку. Верховный Адепт, Властелин Камня и просто Моракс, ныне Чжунли, задумчиво молчит, нахмурившись. Он собирается пренебречь им, как и всем прочим недовольством Аякса, но, лишь взглянув в лицо, поспешно меняет мнение: — Что тебя натолкнуло на эти соображения? Но даже сильная вовлеченность не дает отставить в сторону пиалу чая, чем еще больше задевает обнажившуюся душу Аякса. — Посмотри на меня. — С досадой Тарталья вскидывает руки в стороны, оголяя грудь еще больше. — Такими темпами я скоро умру. После взгляда архонта Мадам Пин поднимается с места и удаляется прочь в гостевые комнаты. От нее остается пленительный шлейф из цветочного аромата, который ненадолго заземляет Аякса. — Но Хранитель Облаков сказала… Аякс жмурится от одного упоминания этого имени. Его главный враг и последняя надежда. Усталость вновь сменяется гневом. — Почему ты вообще руководствуешься ее советами? Не думаешь, что сработало на нескольких адептах и людях, может просто не сработать на мне? — Прошло не так много времени, — неуклонно, планомерно, как негнущийся под ливнем бамбук, но стоит подуть ветру… — Я думаю, Заоблачный предел не то место, где понимают мою истинную природу. Чай все-таки остается на столе, когда пылающие огнива поднимаются из пучин зари. Аякс щетинится от этого взгляда, словно под этой неподъемной силой погибнет вмиг, и пусть тот еще сидит, в глазах архонта он чувствует себя не меньше назойливого насекомого. — О чем ты таком говоришь? — Ни претензия, ни вопрос, а что-то между, как-то, во что меньше всего хочешь верить, но оно случается в самый неподходящий момент. — Я должен отправиться в Бездну и найти учителя Скирк, — решается Аякс. Если бы не льющее бескрайним светом солнце на небе, по-летнему безоблачному, Чайльд решил бы, что позади него разразился протяжный майский гром и земля раскололась пополам. Но все это — рокот сердца в груди и слабость в ногах на пустыре из выжженных слов. — Как опрометчиво было полагать, что ты перестал искать с ней встречи. Но все же, я не могу позволить тебе в нынешнем состоянии отправиться туда, — тихо добавляет бог, как будто приняв поражение, ведь если чего Аяксу взбредет в голову, то его ни силой, ни армией не остановишь. — Не опаснее, чем находиться здесь, — слова застревают в горле. Он борется с собой, с тем, что должен сказать. — Осиал пытается завладеть моим телом. Лицо Чжунли искривляется, будто от невыносимой боли, кажется, даже с губ срывается шипение. Аякс весь сжимается от напряжения, но продолжает сверлить бога пылким взглядом. Он не отступится. Не может. Не теперь. — Ты… — не договаривает он, сбиваясь на другую мысль — редкость для него. — Как долго? И взгляд у него жалкий, словно у тех мятежников, что он казнил: в нем читается и боль, и неприятие, но главный вопрос: «За что?» И ведь правда, за что так с ним, Аякс? Однако не любовью тоже объяснял свое молчание Чжунли? — Совсем недавно, — сдабривает горечь недомолвки Тарталья, хотя знает: для них день — катастрофа. Бог молчит, молчание ножом режет лоскуты кожи, вскрывая гниющие раны. И разрывает их единственную связь — взгляд. Вот что тогда чувствовал Чжунли в доках. Так больно просто смотреть. — Это началось с Фу Юнь? Нет, думаю, еще раньше. Тогда, когда печати ослабли и адепты собрались запечатать тебя, ведь так? Проницательности Мораксу не занимать. Теперь утаивать нет смысла, только хуже делать. Он коротко кивает и тут же отводит взгляд от расширившихся глаз архонта. — Четыре месяца, Аякс. Ты скрывал это четыре месяца, — повторяет он в тумане своих мыслей. — Безрассудный, упрямый мальчишка, ты хоть представляешь, какому риску ты себя подвергал? Голос Чжунли надламывается, теперь уже от сдерживаемого гнева то ли на Аякса, то ли на себя. А когда заканчивает говорить, обхватывает лицо руками и смеется горько, безнадежно. От этой картины холодный озноб пробирает насквозь, настолько неестественно и жутко выглядит Чжунли. Аякс тянется к нему, но в то же время хочет отпрянуть. Первородный страх бьет тревогу. — Теперь я понял, зачем ты хочешь вернуться в Бездну, и не могу тебя более задерживать. — Он вдруг хватает протянутую руку Тартальи и сжимает так бережно, словно она из фарфора. Оставив нежный поцелуй на ладони, Чжунли продолжает: — Прошу тебя, будь осторожен. Золотые глаза блестят от непролитой влаги. Сердце Аякса, не привыкшее к подобному зрелищу, вмиг рассыпается осколками и тянется к единственному, кто может его починить. Он не противится желанию: сокращает между ними расстояние, прижимает в объятиях Чжунли к груди, будто так сможет унять страх перед царством мрака. — В прошлый раз я не был готов, но теперь все будет хорошо. Пожалуйста, верь в меня, Чжунли. — Я буду.
Примечания:
Довольно много времени прошло с прошлой главы, за это время произошло несколько тревожных моментов, связанных со здоровьем, но я снова здесь! Пожалуйста, дайте знать, как вам глава
