Ты пахнешь пожарами

Закатное солнце ярко-оранжевыми пятнами ложится на мебель в кухне, переливается в стеклах еще закрытых бутылок и слепит глаза. Сейчас темнеет поздно и светлеет слишком рано, Антона это раздражает невероятно — сон по ночам и так не идет. Под глазами залегли жуткие синяки, и он бы с удовольствием списал все на подготовку к сессии, по поводу сдачи которой и намечается скромная тусовка в квартире одногруппника, но виновата не она. Народ все активнее подтягивается, и Антон с ужасом замечает все больше людей с другого направления. — Дим, я, наверное, все-таки пойду. Давайте без меня, а? — он встает и почти умоляюще смотрит на Журавля, который активно зазывал его сюда, чтобы «развеяться, Шаст, тебе бы точно не помешало», обещал, что «мы только нашей группой, никого лишнего». — Шаст, да забей ты. Его не звали, все в норме. Держи пивка бахни, — протягивает бутылку и ободряюще хлопает по плечу, и Антон с тяжелым вздохом плюхается на диван. Он, если честно, даже не помнит, почему они расстались. Помнит последнюю ссору и обрывки фраз, фантомную боль в груди и то, как отчаянно пытался удержать чужое, вырывающееся из объятий тело; тяжелый хлопок двери. Дальше он не помнит почти ничего. Застрял на какой-то из пяти стадий принятия — утонул в тупом отрицании и депрессии, так и не дойдя до последней. Сколько прошло с того дня? Антон не вспомнит, потому что топил все в алкоголе и углублялся в подготовку к ненавистной сессии, которую впервые сдал настолько хорошо. Спасибо, сука. За последние месяцы он вынырнул из этого лишь однажды и на пару минут — когда увидел его в коридоре в день одного из зачетов. Не помнит ничего, кроме яркой счастливой улыбки и звонкого смеха, слегка отросших темных прядей, спадающих на лоб. И острой боли в груди — не с ним, не для него и не из-за него. Вот как, значит. Перед глазами плывет, тусовка в самом разгаре — кто-то пьяно флиртует в сторонке, активно агитирует вложиться в новый стартап (читать: продавать шавуху в Бибирево), играет в глупую правду или действие, будто им всем тут по пятнадцать, а Антон сидит в углу на диване, нечитаемым пустым взглядом пялясь в одну точку. В стакане, наверное, водка — ему похуй, лишь бы спирта побольше и мыслей в голове поменьше. Но их не меньше: накатывают непрошенные воспоминания о том, как на одной из таких тусовок они и познакомились. И пьяные поцелуи на балконе он помнит, и первые робкие касания, и как всегда в толпе безошибочно взглядом цеплялся за чужую макушку… И сейчас цепляется. Блять. Ему же показалось, да? Просто бред, перепил, забылся в мыслях, потерялся, зрение упало — он просто ошибся. — Ооо, Арсюха пришел! — он всегда сразу приковывал к себе взгляды. Всегда ослепительно великолепный, обаятельный и окруженный вниманием — Арсений и сейчас выглядит как ебаное произведение искусства. В глазах рябит, а в груди разливается паника, почти дикий животный страх, который по пьяной голове бьет еще сильнее. Хочется слиться с этим диваном или телепортироваться домой, придушить ебучего Журавля с его обещаниями, хочется… забыть все эти тупые два месяца и сгрести любимое тело в охапку, вдохнуть привычный запах и прижаться к теплым губам. Нет, он так не может. Надо срочно покурить. Антон слишком резко встает и чуть не падает, чем привлекает лишнее внимание к себе. Журавль обеспокоенно косится на него с другого конца просторной гостиной, будто извиняясь и оправдываясь одновременно, мол, я не знал. Антону похуй. Он быстрыми шагами направляется в сторону балкона, на ходу вытаскивая сигарету дрожащими пальцами. Ну зачем, зачем он пришел? Почему так, блять, больно просто видеть? Он прикрывает за собой дверь и сползает по стене рядом, с силой сжимая волосы в руках. — Блять, блять, блять… — дыхание почему-то не получается привести в норму, хотя ничего, вроде, и не случилось — сердце в груди слишком гулко и быстро бьется, шум в ушах усиливается. — Сигаретки не будет? — Шаст не успокаивается, но выдыхает облегченно, хотя все еще тяжело. Это Димка. Молча протягивает другу пачку и с усмешкой думает, что он о своей скромной персоне слишком высокого мнения — серьезно, он подумал, что Арсений бросится за ним? Что Арсений вообще обратил внимание на его присутствие в комнате? — Тох, ты в порядке? — он нихуя не в порядке. Не понимает, что происходит и почему вдруг поймал настолько жуткую панику, будто висит на волоске от смерти, будто задохнется сию же минуту. — Да, — все, на что его хватает. — Я водички принес. Держи, — Журавль ни о чем не спрашивает, просто смотрит понимающе-жалостливым взглядом и настойчиво протягивает чистый стакан с прохладной водой. Антон жадно глотает жидкость и наконец начинает дышать ровнее. Они сидят в тишине еще пару минут. — Антон, — серьезный тон настораживает, потому что от Димки такой редко приходится слышать, — прошу, подумай о себе. Я понимаю, любовь и все такое, — он останавливается, когда делает особенно глубокую затяжку. — Но так бывает. Ты не должен гробить свою жизнь из-за какого-то парня из потока. Забудешь уже через год ведь. Какого-то… Антон сжимает кулаки и хочет возразить, но у него попросту нет сил. Смотрит на чей-то окурок, валяющийся на плитке, и прожигает его взглядом. — Прошу тебя, подумай о себе хоть раз в жизни. Я не лезу с советами, но это… Это пиздец, Тох, так нельзя. — У Антона щемит в груди. Не понимает, за что ему вообще достался такой друг и почему он заслуживает такого отношения. Журавль привычным движением похлопывает Антона по плечу и уходит, оставляя его наедине со своими мыслями и прохладной июньской ночью. Сквозь балконную дверь доносятся музыка и смех. Паршиво. «Ты пахнешь пожарами и алкоголем» — он, помнится, шептал Арсению в шею эти строки. Называл его «своей атлантидой». — Наша песня играет, — он слышит знакомый голос — узнает из тысячи — над собой. Вместо тревоги в груди почему-то разливается тепло. Ему бы открыть рот и попросить уйти или, на худой конец, уйти самому, желательно сразу домой. Вместо этого Антон похлопывает рядом с собой, приглашая сесть, выуживает сразу две сигареты. Молчат. Иррационально хочется прижаться к плечу рядом, спросить, какого вообще хуя происходит, поговорить. Иррационально, но объяснимо — невозможно, блять, слышать этот знакомый, до боли родной запах так близко. — Антон… Антону тошно — не от Арсения, нет. От себя. Он помнит, почему они расстались, просто легче убеждать себя в том, что этого не было. В том, что это лишь глупая больная фантазия мозга, ложное воспоминание. У него неплохо получалось, но сейчас он почему-то отчетливо понимает, что вот так с разбега прыгать в объятия бывшего нельзя, что его вины почти нет, какой бы поразительной способностью к самобичеванию он не обладал. — Арс, нет. Уходи, пожалуйста, — голос предательски надрывается. Антон не хочет, конечно, не хочет, чтобы он уходил. Но так правильно. Так нужно, так просят крупицы самоуважения, гниющие где-то внутри. — Не уйду, — резко поворачивает Антона за плечи к себе, смотрит своими голубыми глазами прямо в душу, и он сдается. Подается навстречу вперед и замирает в паре сантиметров от чужих губ. Антон успевает несколько раз сойти с ума от близости знакомых тонких губ, от горячего дыхания с алкогольным душком — до головокружения хорошо от этого почти забытого чувства, которое на самом деле не забыто абсолютно, трепетно хранится в сердце и в особенно тяжелые моменты спасает. Арсений отталкивает его так же резко, как притянул. Дышит часто-часто, а в глазах плещется растерянность и отчаянное «блять, это ошибка». Антон эти мысли чувствует, и в груди что-то надламывается, щемящую боль будто возвели в абсолют, и он сейчас где-то на пике. Но это внутри — снаружи он просто выглядит беспомощно печальным, смотрит куда-то мимо Арсения, но боковым зрением все равно улавливает то, как он зажмурился и одними губами выругался. Антон горько усмехается. Арсений молча и спешно уходит, снова оставляя его одного. «Не уйду». Снова, блять, оставляет. Без объяснения причин. Вот и поговорили. В носу противно щипает, и он смаргивает непрошенные слезы. Хочется позорно разреветься, догнать Арсения и закатить скандал, бить кулаками в грудь и кричать. Но так нельзя. Сильным же надо быть. Подавить в себе все, что только возможно. Он все еще сидит на чужом прокуренном балконе, вслушиваясь в шум за дверью и тишину на улице. Мнимое спокойствие. Хочется уйти, но он будто прирос к полу, не может пошевелить конечностями и даже своими мозгами, чтобы адекватно проанализировать ситуацию. Лезут воспоминания, от которых на душе тяжело, эта тяжесть сжирает, медленно и вязко расползается в груди пятном безнадежности. Он — Антон — не виноват. Правда ведь? Арсений тогда просто пришел и заявил о расставании, хотя все было вроде хорошо — даже отлично. Антон помнит эти отвратительные беспочвенные обвинения в том, чего бы он ни за что и никогда не совершил. Горькую обиду и острое чувство несправедливости, переходящие в какое-то ненормальное отчаяние. Арсений, его любимый Арсений, которому принадлежало все его доверие, оказывается, не доверял Антону в ответ. И не то, чтобы предпосылок не было — сами по себе арсовы проблемы с доверием к миру и мания контроля, о которых они неоднократно говорили и которые Антон понимал и принимал, красноречиво предупреждали. Шаст закрывал глаза на беспочвенную ревность. Арсений закрыл глаза на любые попытки оправдаться и защитить себя от противных, совершенно мерзких обвинений. Не захотел понять. Это ощущалось, как ебучее предательство. Арсения он все равно не винил. И что теперь?

```

Арсений на негнущихся ногах выбегает с балкона и идет к кухне. Ловит подозрительный и напряженный взгляд Димки Журавлева, но пытается отогнать навязчивое чувство вины: Антон пиздец как плохо выглядит. Измотанный, уставший, без привычной улыбки и искрящегося тепла в зеленых глазах — нет, это не Антон, не тот Антон, которого он видел два месяца назад. Все еще в прострации хватает какую-то бутылку с крепким со стола и, игнорируя вопросы и голоса, выходит в подъезд, спускается вниз и садится на еле живую лавочку у подъезда. Он сидит, больно сжимая волосы у корней, — не знает, сколько, но алкоголь в бутылке заканчивается, а под футболку по ребрам ползет еле ощутимая прохлада. — Что я, блять, творю?.. — Не поверишь, у меня к тебе такой же вопрос, — Антон опирается на перила и чуть-чуть пошатывается, взгляд менее осмысленный, чем был там, на ебучем этом балконе. Сколько Арсений тут просидел? Пять минут? Десять? Полчаса? Молчание напряженное. — Нахуя ты вообще приперся? А? Нет, не на тусовку, я тебе не мамочка и даже… — снова горькая усмешка, — да я тебе, блять, никто. Чего ты добиваешься? Издеваешься? Приходишь, почти целуешь и опять убегаешь, поджав хвост. Вспомнил, что негоже с «изменниками» общаться? Арсений хочет что-то сказать, но слова застревают в горле неприятным комом, когда он смотрит на такого Антона — это пугает. У него в глазах плещется какое-то пьяное безумие. — Молчишь? — Арсений поднимает виноватый взгляд на него и, да, — молчит. — Ну и молчи дальше. Ему кажется, что Антон сейчас развернется и уйдет, но тот лишь плюхается на грязные ступени, отворачивается и смотрит в сторону, не обращая внимания на Арсения — будто он не тут вовсе. Но не уходит. Тишина тяжелая и неправильная — сейчас хочется зажмуриться и перенестись на два месяца назад, исправить все, что он натворил — хотя бы поговорить. Вина накатывает с новой силой каждый раз, как он мажет взглядом по Антону. — Я скучаю. Антон не отвечает; накидывает капюшон толстовки и прячет взгляд, продолжая бесцельно пялиться в асфальт. Но не уходит. — Антон? — Арсений звучит почти жалко, смотрит с надеждой и решается: встает и подходит ближе, чтобы сесть напротив. Заглядывает в лицо и тянется руками к капюшону. Антон плачет. У Арсения сердце по ощущениям по-настоящему сжимается и падает куда-то в желудок; он вздыхает и тонет в гадком чувстве вины. — Эй… — берет его щеки в ладони, убирает челку со лба, — Антон, прости меня. Прости, слышишь? Слезы холодные, кривыми дорожками стекают по щекам, и Арсений бережно смахивает их большим пальцем, вглядывается в лицо напротив — Антон все еще смотрит мимо с пугающе спокойным лицом, и единственное, что его выдает — это глаза. Еще более обжигающе-зеленые, чем обычно; с пеленой слез они напоминают июльскую траву в росе. — Прости-прости-прости, Антош, прости меня, — судорожно шепчет, гладит любимое лицо и пытается углядеть хоть какие-нибудь признаки жизни в поплывшем пустом взгляде. — Антон, посмотри на меня. Посмотри на меня, пожалуйста, послушай. И Антон смотрит: потерянно, но, кажется, осознанно. Он устал. — Я был не прав. Я дурак, я полный дурак, ревнивое чучело, не способное справиться с собой. Прости меня, пожалуйста, — Арсений смотрит побитой псиной — виновато и с болезненной надеждой. — Арс… Тише, — и улыбается. Тепло-тепло. — Всё хорошо, — Антон берет его за челюсть и мягко поглаживает, пока Арсений смотрит ошарашенно, не понимая, чем заслужил такое трепетное отношение; все еще улыбается и мажет взглядом по его губам. — Поцелуй меня. Не спрашивает, не просит — требует. Арсений, продолжая поглаживать скулу, осторожно касается сухих губ, запускает вторую руку в копну волос и перебирает их, утопая в ощущениях, — так правильно, нужно и трепетно, что он почти стонет в совершенно целомудренный поцелуй. Пытается извиниться каждым касанием, молча сказать то, что не может. Те многочисленные оправдания, мольбы, и еще тысяча, целая тысяча извинений, что застревают в горле комом. Антон его понимает и так; отвечает так же медленно и не углубляет. Они целуются долго, не замечая, как открывается дверь подъезда. Со стороны они наверняка выглядят странно — вот так, один — в полусогнутом положении на корточках, другой не лучше — сидит на обшарпанных ступенях и пытается куда-то деть свои длинные ноги. — Да блять… — Антон с Арсением отскакивают друг от друга со скоростью света, когда слышат чужой голос над собой, хотя необходимости в этом нет. — Антон, ну какого хуя? Журавль разочарованно смотрит и хочет что-то сказать, но в последний момент закрывает рот и косится на этих двух: сидят и смотрят в ответ испуганно почему-то, как будто Димка собрался их пиздить и растаскивать по углам, скандируя «нет педикам в России-матушке!». Испуганные слегка, но счастливые — по глазам видно. И совсем незаметно переплетают мизинцы внизу.

```

Они расходятся по домам почти сразу после прихода Димы, Антон с ним — в общагу, Арсений — к себе на съемную. С утра у Антона один из тех случаев, когда он клятвенно обещает себе «больше никогда не пить». Голова раскалывается, в висках пульсирует, во рту ожидаемо пустыня такого масштаба, что смерть от обезвоживания кажется чересчур близкой. — Сука… — Антон садится на кровати и хватается за голову, пытаясь помассировать виски и восстановить полностью события прошлой ночи. Он помнит Арсения, помнит их разговор и извинения. В целом, он все помнит. Вот только кому от этого лучше? — О, доброе утро. Проснулся? — Дима выглядывает из ванной и насмешливо улыбается. — Нет, блять, лежу в коматозном состоянии, — бурчит Антон, с недовольным стоном поднимается и идет на поиски таблеток. — Что за тупые вопросы, Дим? — Ой-ой-ой, какие мы агрессивные и дерзкие, Антош. Напомнить тебе, что ты за Арсом вчера по первому зову побежал? Антон молчит и жадно глотает воду из стакана, одновременно с этим осуждающе косится на Журавля. — Что он тебе сказал? Извинился? — Димка складывает руки на груди и опирается на дверной косяк, смотрит, подняв брови. — Понял, что не стоит все-таки верить каким-то ебланам рандомным, предавая человека, который ни разу повода для ревности не давал? Мне кажется, ты забыл, из какого состояния мы тебя вытащили. — Дим, отъебись. Сам разберусь, — Антон заметно мрачнеет при упоминании причины расставания. Он же, ну… правда извинился?.. Арсений. Даже про себя произнесенное имя вызывает улыбку. Они, кажется, помирились?.. Но к вечеру ни сообщения, ни звонка — даже на ночное «доехал?» ответа нет до сих пор. «Какого хуя», — думает Антон, и дублирует резонный вопрос в чат с Арсением.

```

Арсений волнуется. Не за себя, что странно: ему только что угрожали; за Антона. Стоит, прижавшись к холодной стене и пытается отдышаться, потому что сердце бьется как в последний раз, еще и аритмия эта конченная, и чуть-чуть потряхивает. Хорошо, что не били. Арсений, получается, неплохой дипломат — лицо по-прежнему не тронуто, и это удивительно: эти три еблана обычно не гнушаются раскрасить чье-нибудь. Ну что за пиздец, какой-то второсортный сериал с первого канала получается: тут тебе и драма с бывшим, и разборки из-за какой-то мутной движухи. Жаль только Арсений на роль девчонки из деревни не подходит, а Антон далеко не миллионер. Что ж, размышления размышлениями, а проблему надо решать. Набирает Сережу. Чересчур спокойно обрисовывает ситуацию, рассказывает все от начала и до конца: про то, как нужны были деньги, про Леху, Саню и третьего (к нему, почему-то, никто по имени не обращался), которые — «Серег, с потока ребята, все время при деньгах и зазывают к себе», про то, как сначала все нормально было, а теперь его без причины прижали к стенке возле дома и обвинили в том, что он деньги зажимает и отдает не полностью. Сережа все время орал и напоминал, какой Арсений дебил-дурак-козел. Телефон, суки, отжали. На следующий день до вечера они думали, что делать. Честно говоря, об этом думал только Сережа: Арсений ходил кругами и думал об Антоне — как он там? Помнит их разговор? Простил ли на самом деле? А что, если он писал, а Арсений об этом даже не знает? — Серег, я поеду заскочу кое-куда, — резко останавливается в какой-то момент и смотрит на него. — Арс, куда? Я тут инфу рою на твоих троих, а ты смотаться хочешь куда-то на ночь глядя. — К Антону. Про вчерашний вечер Сережа не знает, поэтому брови поднимаются мгновенно, и на лице отражается тень тотального непонимания. — Еб твою мать, ты че? — Мы… мы помирились вчера. — Арс, ты… ты — пиздец. Что ни день так приключение. Почему не рассказал? — Сережа подозрительно хмурится. — Не было времени, — пожимает плечами. — Мы же тут с другим вроде как… разбирались.

```

Арсений долго срался с вахтершей, которая успела его забыть и теперь не пускала. Так и не пустила, к слову. Поэтому сейчас Арсений Попов собственной персоной в темноте — почему здесь нет, блять, никакого освещения? — лезет через забор, потому что комната Журавля и Антона на первом этаже, и ему главное пробраться на территорию. Он чуть не падает, тихо матерится, но в итоге забор оказывается побежденным — и Арсений даже немного гордится собой. Теперь надо отыскать нужное окно. Это было бы не сложно сделать в дневное время, когда на подоконнике весело стоит, покачиваясь, огроменный фикус Артем, который Арсений с Антоном как-то раз, пьяные, купили просто по приколу. Сейчас велика вероятность, что свет в комнате уже не горит, да и Антон может вообще не быть дома, но у Арсения внутри все скручивает отвратительной тревогой и чувством вины, он беспокоится и накручивает себя, и эта мешанина говна внутри толкает на бездумный поступок — наудачу залезть в первое окно, которое покажется знакомым. Он вежливый, поэтому стучит. В комнате темно, и он решает постучать еще раз. И еще. Жаль. Арсений вздыхает и собирается развернуться, как вдруг окно открывается, и оттуда высовывается сонный Антон со словами: — Че, блять, происходит? Арсений удивленно смотрит на него и не может сдержать улыбку, которая ползет по лицу — и этот процесс необратим. Он слишком давно не любовался сонным Антоном. — Арс?.. Ты… Ты что тут делаешь? Арсений мельком оценивает высоту и подтягивается на руках, залезая на подоконник снаружи. — Я волновался, — и накрывает антоновы губы своими. От легкого касания губ их обоих кроет, как впервые. Пробирает до мурашек, и дело точно не в прохладном ветре, щекочущем оголенную кожу. Арсения мурашит от того, как Антон с нажимом проводит по задней стороне шеи, будто пытаясь удержать его рядом, притягивает ближе, хотя ближе уже невозможно — Антон пробрался в самое сердце, и сам запутался в артериях, теперь если выдернуть, то только с жизненно важным органом. На задворках сознания не мелькает никаких мыслей, только Антон, Антон, Антон, Антон. Они отстраняются и смотрят друг другу в глаза, улыбаясь в повисшей и укутывающей спокойствием тишине, а потом сталкиваются носами. Арсению кажется, что больше ничего ему в этой жизни не нужно — только горячее, сбитое от волнения дыхание на своем лице и теплая ладонь на шее. Антон улыбается и большим пальцем поглаживает загривок. — Антон… пожалуйста, скажи, что это не сон, — шепчет он. — Не сон, Арс. — И снова, снова улыбается так, что в груди все сжимается. Арсений с нажимом отодвигает Антона от себя, одним легким движением перекидывает ноги через подоконник, сползая вниз, в комнату; но широкие ладони подхватывают его под бедра и усаживают обратно. Антон пристраивается между ног и укладывает руку на талию. — Поговорим? — Не сейчас, прошу, — отвечает Арсений и тянется к родным губам. Ему их не хватало не как недостающей детали в пазле, а как самих ебучих пазлов — без Антона его жизнь оказалась пустой коробкой без единой детали. И это не нормально, но Арсений плюнет в лицо любому, кто теперь попробует оторвать их друг от друга, забрать у него то, что заставляет жить, и сказать, что так, как у них — неправильно. Антон скользит языком по приоткрытым губам и глубже — так, как раньше. Уверенно, но не слишком напористо, подстраивается под Арсения и целует именно так, как нужно в это самое мгновение, улавливает каким-то сверхъестественным чутьем его желания, даже те, о которых сам Арсений не догадывается. Не взрываются сверхновые и земля не уходит из-под ног — просто сердце в пятки, пульс под сто тридцать и кружится голова от желанной близости и щемящей в груди нежности. От страха снова это все потерять. — Я люблю тебя, люблю, люблю, — еле различимо Арсений выдыхает в губы, оставляет мелкие поцелуи на скуле, подбородке, под челюстью, тычется губами в трогательную родинку на носу и даже попадает в глаза. Он не замечает, как начинают течь слезы, зато замечает Антон: — Тиш-тиш, Арс, я здесь, все хорошо, — успокаивает он и прижимает голову к груди, поглаживая ее медленно. — Я тебя тоже люблю, ты знаешь. Знаешь же? Голос у него тихий и ласковый. — Знаю. Прости, — сам не понимает, за что извиняется — то ли за слезы, то ли за то, как опрометчиво и необдуманно инициировал их расставание. Скорее всего, за все сразу. — Давно простил, Арсений. И снова целует глубоко, забирается руками под футболку, оглаживая бока. Не отрываясь от губ, подхватывает (с трудом, потому что колени предательски подкашиваются) Арсения под бедра и делает два шага к кровати, — а что вы хотели от студенческой общаги? — роняет их так, что Арс оказывается у Антона на коленях, и случайно притирается пахом об него. Стонут надсадно в унисон и продолжают целовать друг друга более напористо, почти остервенело, пытаясь наверстать все упущенное. Здесь, в этой крохотной комнате, только распахнутое настежь окно, покачивающийся на подоконнике от ветра фикус Артем и два тяжелых дыхания, сливающихся в унисон. — Антон… — Взлохмаченный, он неохотно отрывается и обеспокоенно смотрит на Арсения. Губы у Антона чуть опухшие и немного саднят от бесконечных поцелуев, ладони потеют от какого-то непрошенного волнения, будто это их первый раз. — А Дима?.. Антон выдыхает облегченно и притягивает Арсения еще ближе, схватив за ягодицы, и шепчет на ухо, как бы невзначай касается чувствительного места носом, и Арсений честно пытается сдержать скулеж, но уже просто не выходит. — Дима вернется часа в три, не волнуйся, — горячий шепот обжигает, мурашки по шее не бегут, а несутся, — а что, у тебя есть какие-то планы на нашу комнату? — шелково ласкает уши словами, а в голосе появляются игривые нотки. — Абсолютно никаких, — отвечает Арсений и валит Антона спиной на кровать, прижимаясь губами к шее. Антон откидывает голову, шумно выдыхая и прикрывая глаза, пропускает через себя каждое прикосновение любимых губ к чувствительной шее. Арсений с энтузиазмом мокро выцеловывает ее, прихватывает зубами кадык и ведет кончиком носа по линии челюсти, пока Антон не подтягивает его настойчиво выше, возвращая к истерзанным губам. —Хочу тебя пиздец, — выдыхает он. — Ты бы знал, как я соскучился. — И пальцами скользит по бокам, чтобы в нетерпении начать стягивать с Арсения футболку. Он помогает, откидывая ее на пол, снова льнет ближе — чтобы кожа к коже и глаза в глаза, которые во тьме комнаты блестят от возбуждения у обоих, а затем двигает бедрами и вжимается в Антона, чувствует его вставший член через тонкие домашние спортивки и жалеет, что сам в джинсах — грубая ткань давит и мешает. Антон, видимо, его мысли слышит, и с недовольным бурчанием в духе «опять свои джинсы ебучие в облипку нацепил» стягивает их сразу вместе с бельем и своими штанами. Расторопно хватает Арсения за талию и прижимает к себе. Тот надсадно и облегченно стонет Антону на ухо, вызывая волну мурашек. Полностью обнаженные друг перед другом, они снова целуются в знакомой и уже было приевшейся общажной комнате. Дышат тяжело и часто, хаотично трутся телами и бродят руками по всем частям тела, до которых могут дотянуться — изучают заново не забытое, но успевшее показаться совсем потерянным. Все еще это — ощущается как ебаный сон. Как видение в бреду, потому что это не секс, это больше — страсть, боль и любовь в одном флаконе. Чувства. Их чувства, которые похоронить не смогли даже они сами, а значит никто, блять, в этом мире — не сможет. — Арс… — Антон стонет, когда их члены соприкасаются и скользят от обилия естественной смазки, крепче впивается в кожу на бедрах, оставляя белые следы. — Что? — задушено отвечает Арсений. — Не уходи больше… — слова импульсами под кожу, не мимо, а в самую цель, царапают в душе то, что хочется скорее забыть и оставить пеплом покоиться в прошлом, которого быть не должно. Арсений жмурится, чтобы затем распахнуть глаза и посмотреть в зеленые напротив, прошептать тихо, но уверенно: — Никогда. — Проводит пальцем по скуле и смотрит прямо, не отводя взгляд, а другой рукой обхватывает оба члена и проводит снизу вверх. — Антон, веришь мне? Никогда. Никогда не уйду. Антон скулит и согласно кивает, на большее — не хватает. Он тянется губами к груди Арсения и целует в солнечное сплетение, между ребер, мажет губами по коже, чтобы чувствовать его ближе, пока Арсений рвано и быстро доводит их до разрядки. Когда они оба, липкие от пота и спермы, пытаются восстановить сбившееся напрочь дыхание — Арсений думает, что вот оно. Настоящее, непритворное и самое искреннее, побитое и с немного поломанными крыльями, но — счастье. — Ты — мое счастье, Антон.