(never) let me go

обада: песня, встречающая или оплакивающая наступление рассвета, традиционно голосом уходящего любовника.

***

Сны, в каждом из которых представлены разные воплощения Риддла, приходят разрозненными фрагментами: Лорд Волдеморт падает в Большом зале; крестраж, визжащий во власти Адского пламени; и, наконец, худощавый мальчик, сидящий на каком-то грязном подоконнике и смотрящий холодным взглядом прямо на Гарри. – Ты вернулся, – говорит он, а затем добавляет, прежде чем Гарри успевает испытать шок от того, что оказался увиденным, – но ты уйдёшь, как и все остальные. «Не уйду», – хочет возразить Гарри, вот только комната 27 уже мелькает, и мрачность Ист-Энда сменяется холодом подземелий Хогвартса. А мальчик, в свою очередь, преображается, конечности удлиняются и глаза краснеют, сковывая Гарри под своим телом. – Освободи меня, – шепчет он, блуждая ледяными (мёртвыми, мёртвыми, мёртвыми) руками по лицу Гарри. – Только ты можешь. Я не хочу. Гарри хватается за вторую мантию мужчины, испачканную сажей. – Я не знаю как. – Ты лжёшь. – Но ты исчезнешь. – Освободи меня. Последняя мольба произносится на Парселтанге, свистящие слоги беспокоят похороненные воспоминания, и Гарри резко приходит в сознание. Он сбит с толку комфортом. Кровать мягкая, воздух благоухает солёным морем, и повсюду тишина, если не считать случающихся дуновений бриза из окна и треска из камина, когда каждое полено уступает своей судьбе. Но самое главное, что вокруг него обвивается тело, тёплое и надёжное. Всё ещё с закрытыми глазами Гарри поглаживает руку, закинутую на его талию, подушечки пальцев скользят по тонким волоскам и небольшим мурашкам, физический контакт посылает волны желаний, пронизывающих его. Тело смещается, рука напрягается, и он вспоминает. Его рука прошла через плечо Риддла. Предостережение Дамблдора и неодобрение Снейпа. Выручай-комната, трансфигурирующаяся в эту приморскую комнату. И всё, что произошло после. Гарри робко приподнимается на локте, замечая парня рядом с ним. Риддл, думает он, потому что даже после физической близости не может видеть мужчину под другим именем. Оно олицетворяет его так хорошо: тайна, загадка. Рука обвивается вокруг плеч Гарри, и тот позволяет увести себя под одеяло. – Я разбудил тебя? – шепчет он. – Я же не сплю, помнишь? Озарённый мягким лунным свечением, Риддл выглядит умиротворённым и невинным, идеальное подобие человека в расцвете жизни. Гарри приглаживает его тёмные кудри и восхищается чертами лица: высокими скулами, аристократическим носом и чётко очерченной линией подбородка, унаследованными от его ненавистного отца маггла, испорченными десятилетиями тёмной магии и возвращёнными ему Смертью. Глаза Риддла темнеют от удовольствия. – Я польщён, что ты находишь меня эстетически привлекательным. Гарри фыркает, но не спорит. Рука Риддла ведёт по его спине и потирает круги на голой коже. Дыхание Гарри сбивается. Всё кажется таким чертовски домашним, что он почти может притвориться, будто они – двое влюблённых в отпуске на море, нежащиеся в лучах любовных ласк. Только сон вновь угрожает настигнуть его, как Риддл говорит. – Уже скоро, не так ли? То, что тебе сказал Дамблдор. Гарри напрягается, выдавая ответ без единой возможности солгать. – Я в самом деле сомневался, будет ли моё нынешнее состояние устойчивым, – Риддл звучит на удивление нейтрально. – Думал, что способ есть, но… – Но его нет. Даже для Повелителя Смерти. Разоблачение сохраняется между ними. Гарри первым разрывает зрительный контакт. – Ты знал? – Не до недавнего времени. Услышал твоих друзей, обсуждающих Дары Смерти в библиотеке, – Риддл переворачивается лицом к потолку. – Раньше я не слышал ни о них, ни о легенде о Повелителе Смерти. Неуязвимость к смерти без ущерба для своей души – это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Да. Легенда неверна. – Нет. Всего лишь очередной тупик. Оказывается, Смерть довольно настойчива. – Есть… Есть другой путь, – выпаливает Гарри. – Оу? – Смерть дала тебе два выбора. Либо позволь мне помочь тебе перейти, либо стань призраком навечно. – Навечно призраком, – Риддл выгибает бровь. – Разве я не уже? – Настоящим призраком. Чтобы другие люди тоже могли бы тебя видеть так, как призраков Хогвартса, и ты больше не был, эм, твёрдым. – Понятно. Риддл, ищущий отсрочку в расплывчатой темноте, переключает внимание на потолок. Гарри придвигается немного ближе, его рука приближается к руке Риддла, пока их пальцы не переплетаются. – Что ты хочешь? – осмелился он. – Ни то, ни другое не кажется привлекательным. Хуже ли быть бесконечно запертым здесь? Или хуже быть преданным небытию? Останься со мной, умоляет предательская часть разума Гарри, которую тот поспешно отбрасывает. Он не станет обрекать Риддла на бесконечное мучение. Риддл сжимает его руку. – Каково это было? – Каково что? – Когда я убил тебя в лесу. Как это было? Гарри изучает выражение лица Риддла, но оно показывает лишь искреннее любопытство. Он возвращает свои мысли назад. – Гм, умирать не больно, в этом ты был прав, – говорит он. – Я боялся, что будет. Глупо, правда? В любом случае, я оказался на вокзале. – На вокзале. – Это фактически Кингс-Кросс, но платформы отличались. Профессор Дамблдор ждал меня и вроде как объяснил, что произошло, мол я на самом деле не умер благодаря нашей связи. Твоя, э-э, душа тоже была там. Она выглядела как искалеченный младенец. Хватка Риддла усиливается. – Моя душа? – Да, частичка твоей души, которая была во мне. Я был твоим крестражем. – Моим крестражем, – округляет глаза Риддл, когда осознаёт значимость признания Гарри. Он запрокидывает голову и хохочет. – Ну конечно. Дамблдор любит дурачить нас, не так ли? Гарри морщится. – В каком-то смысле, – признаётся он. Горечь от того, что его вырастили как жертву, уже значительно поубавилась в свете признания собственных жертв Дамблдора ради общего блага. Риддл тихо вздыхает. – Продолжай. – Дамблдор сказал мне, что я смогу либо возвратиться к жизни и сразиться с тобой, либо остаться и отправиться в загробный мир. – И так ты вернулся. За мной. – Я думал остаться, – секретничает Гарри. – Подумал, что было бы не так уж и плохо вновь обрести семью и перестать драться. Но… я был единственным, кто мог одолеть тебя. – Ты сделал смелый выбор. Гарри смущается под жарким взглядом Риддла. – Ты… Ты думал о том, что можешь увидеть? Риддл перебирает варианты. – Океан, – наконец отвечает он. – Океан посреди ночи, где не видно, когда заканчивается вода и начинается небо. И я бы тонул или, быть может, плавал. Просто уплываешь, и никто не видит этого. Печаль сдавливает грудь Гарри; уплыть в океан, неизвестный и забытый, не слишком отличается от фактического ухода из живых Риддла. Ни волн, ни всплесков, только нескончаемая пустота. – Так или иначе, я определённо надеюсь, что не закончу на непонятном вокзале с Альбусом Дамблдором, – говорит Риддл. – Мы крайне мало что можем сказать друг другу. Гарри тоже не может представить, чтобы эта встреча закончилась хорошо. Разрыв между двумя могущественными волшебниками уже не устранить. – Как долго мне осталось? – спрашивает Риддл. – Смерть дала тебе год, так что… – Значит, второе мая. Весьма уместно. У Гарри сжимается горло. – Мне жаль. Если бы… – Я же говорил тебе, Гарри, – с щемящей нежностью отвечает Риддл, – меня нельзя спасти, даже тебе. К тому же, разве будет кто-то волноваться, если мертвец снова умрёт? Да. Гарри поднимает их соединённые руки и проводит губами по костяшкам пальцев Риддла. Я буду. Риддл вздрагивает. – Уже поздно, тебе пора возвращаться в свою спальню, – говорит он, даже не отстраняясь. – Твои друзья наверняка будут волноваться. – Не будут. Они в курсе, что со мной всё будет в порядке, – лжёт Гарри. Рон и Гермиона начнут беспокоиться сразу, как только узнают, что Гарри не возвращался всю ночь, но он придумает отговорку завтра. Сегодня он хочет ещё немного притвориться. Больше Риддл не возражает. Гарри прижимается ближе и располагается на его торсе, прижимая ухо к грудине, что поднимается и опускается с каждым вдохом, бу́хает с каждым ударом сердца. Гарри прямо под этот убаюкивающий ритм снова погружается в дремоту. На этот раз ему ничего не снится.

***

Они не говорят о той ночи. Пасхальные каникулы подходят к концу. Гарри отправляет свой ответ Гавейну Робардсу, поблагодарив того за предоставленную возможность, но отклонив предложение на Аврора. Я хочу остановиться и уделить время себе, пишет он. Спасибо за понимание. Проследив за вылетом школьной совы, он выбирается в маггловский Лондон и возвращается со стопкой путеводителей, которые приносит в Выручай-комнату. Риддл морщит нос. – Зачем тебе слушать советы по путешествиям от магглов? – Магические устарели на десятилетия, если не на века, – Гарри подталкивает к нему несколько книг. – Хочешь взглянуть? Поможешь мне план составить. Риддл сложил руки, показывая, что слишком умён, чтобы попасться на жульничество Гарри, хотя и с интересом поглядывает на обложки. Спустя полчаса они всерьёз планируют поездку Гарри после Хогвартса. – Для начала тебе стоит придерживаться одного континента, – предлагает Риддл. – Качество важнее количества. Избегай туристических ловушек. Не пользуйся маггловским транспортом. Предпочтительнее Портключи или Аппарация. Гарри хмурится. – И всё-таки я хочу посетить известные туристические достопримечательности. Я никогда раньше их не видел. И хотя бы разок сесть в навороченный маггловский поезд. Риддл закатывает глаза. – Отлично. Садись в свои навороченные маггловские поезда и отправляйся в большие города, если так хочешь, но пропусти, по крайней мере, туры по завышенным ценам и исследуй их по своему собственному графику. Самые лучшие места намеренно менее доступны. – Спасибо за разрешение, – усмехается Гарри. Он постукивает пером по магически увеличенной карте, создавая светящуюся линию, представляющую маршрут его поезда. – Поэтому я думаю, что начал бы с Парижа, провёл некоторое время во Франции, может, посетил их Министерство и Шармбатон. А затем есть несколько вариантов поезда из Парижа в Венецию, так что неделю или две проведу в Италии. Риддл гудит. – Италия малость переоценена, но её стоит посетить, – соглашается он. – В Риме недалеко от Колизея имеется аналог Косой Аллеи, что просто замечательно, а в Венеции – отличный подводный рынок, который часто посещают торговцы-тритоны. Их товары ты больше нигде не сыщешь. И если будешь в Италии, тогда также можешь отправиться, как бы то ни было, переполненную туристами Грецию. – Как Санторини! – вспоминает Гарри Тётю Петунью, уговаривавшую Дядю Вернона отвезти её туда на годовщину свадьбы. – Все едут на Санторини, – Риддл пролистывает яркую брошюру с изображением греческого архипелага. – Я бы посоветовал побывать на Китире. Остров по-настоящему живописен и сохраняет некоторые древнегреческие магические традиции, которые больше нигде не практикуются. В особенности огненные ритуалы. А у некоторых потомков магических священников имеются идентичные реконструкции. – Похоже, для того, чтобы добраться туда, мне понадобится арендовать лодку? – Как один из вариантов. Китира довольно далеко находится, а магическая деревня и подавно. К счастью, я бывал там пару раз и смог бы сопроводить тебя… Он прерывается, и Гарри замирает. Их взгляды встречаются, и хотя Риддл небрежно возвращает первому брошюру, дрожь на нижней губе выдаёт его с головой. – Я имел в виду… Гарри подходит. – Можем закончить в другой раз, – говорит он, забираясь на колени Риддла. Комната уже преображается, и диван, на котором они читали ранее, удлиняется в кровать с балдахином. Губы и руки жадно ищут друг друга, одежда падает на пол, и на ближайший час они забываются. Позднее Гарри ложится на бок и наблюдает за Риддлом, который притворяется спящим, в чём, как им обоим известно, он не нуждается. «Представьте, что горе – это осязаемый объект», – предлагали Целители Разума прошлым летом в качестве некого защитного механизма. Гарри пытается представить себе сейчас; форма горя, его тона, текстура. Это сложно. Как он вообще может назвать это горе? Имеет смысл оплакивать добрых, смелых и достойных людей, но взамен он оплакивает кого-то, кто всё ещё здесь, кто не заслуживает быть оплаканным, ведь у него никогда не будет возможности измениться. Я только узнал тебя. А теперь ты уходишь.

***

Май медленно приближается. Каждая секунда – бремя, каждый удар Часовой башни – погребальный звон. Каждый проблеск тела Риддла, происходящий с возрастающей регулярностью – суровое напоминанием о грядущем. Гарри привык проводить большинство ночей в их спальне на берегу моря. Иногда они даже не утруждают себя разговором, когда набрасываются друг на друга. Секс теперь отвлечение, зависимость, из которой нет выхода. А он и не желает останавливаться, потому что это не просто секс. Это намного больше, даже если он не может должным образом уловить, что конкретно. Даже если Риддл говорит ему, я не люблю. (Ведь несмотря на отказ, Гарри думает о воздушной лёгкости его поцелуев, о дрожи его рук тогда, когда баюкает лицо Гарри, о нежности, с которой он шепчет имя Гарри, когда их тела сливаются в наслаждении. Поттер думает о том, как их пальцы переплетаются друг с другом, когда они лежат, обнявшись, как он часто просыпается посреди ночи, обнаруживая Тома, смакующего его лицо. Власть, о которой он до самого конца не догадывается). Друзья Гарри не высказываются открыто о его частых отсутствиях, хотя Джинни близка больше всех, когда однажды жалуется: – Выручай-комната всегда занята эти дни, – поймав взгляд Гарри, она краснеет. – Мне нужно было тихое место, чтобы, эм, поучиться. – Учиться – это хорошо, – говорит Гарри. – ТРИТОНы важны. – Учиться с Майклом, – подчёркивает Рон. – Ну, другие люди тоже учатся, что могу сказать. При этом Гермиона смотрит на Гарри, но лишь грустно улыбается ему, прежде чем вернуться к своим книгам.

***

Подходит первая годовщина войны. В честь праздника в Хогвартсе пройдёт мемориал. Гарри вместе с другими бывшими членами Отряда Дамблдора вызвался помогать с приготовлениями. Они по большей части просты: отправка сов почётным гостям, переподготовка палаток с Турнира Трёх Волшебников и согласование с домашними эльфами меню ужина. Некоторые из них менее приятны: несмотря на изначальное сопротивление, Гарри уговаривают произнести речь для представления особой, выполненной на заказ статуи. В награду он и его друзья получают шанс взглянуть на неё первыми. Или, скорее, на них, поскольку он обнаруживает, что смотрит на стилизованную версию самого себя, сражающуюся с такой же стилизованной версией Лорда Волдеморта. Собственный образ статуи неприятно напоминает ему Гилдероя Локхарта с той напыщенной манерой, с которой он бросает Экспеллиармус в статую Волдеморта, прежде чем триумфально воздеть руки. – Это даже не похоже на меня, – бормочет Гарри, пока анимация зацикливается. – Я не такой… блистательный. – Или высокий, – говорит Рон на фоне хихиканья Гермионы. – И я почти уверен, что на тебе не было плаща. – Хотя он придаёт изюминку, – говорит Невилл с невозмутимым выражением лица. – О, смотрите, они даже приделали Сами-Знаете-Кому нос, – отмечает Луна. – Ему идёт, тебе так не кажется? – Пожалуйста, скажите мне, что они собираются отправить это куда подальше, – умоляет Гарри МакГонагалл, чей рот подёргивается. – Ну, – говорит она, – после церемонии мы можем договориться с Кингсли. Атриум в Министерстве нуждается в новой статуе. Гарри со стоном прячет лицо руками, а его друзья заливаются смехом. Он смирился с тем, что в течение следующих нескольких дней над ним будут подшучивать, хоть интерес к палаткам и их содержимому и угасает сразу, как новизна приелась. Гарри вскользь упоминает о мемориале Риддлу, который на удивление просит провести экскурсию. Оказавшись внутри палатки, Риддл мчится к их статуе. Присоединившись к нему, Гарри на мгновение оценивает иронию ситуации: два Гарри Поттера с двумя Томами Риддлами, такие похожие, но такие разные, искажённые отражения друг друга. – Ты прав, довольно преувеличено, – говорит Риддл, сцепляя руки за спиной. – Не говоря уже и о том, что неточно. Я гораздо выше тебя. – Что могу сказать? Я герой, – обращения Гарри сделать замеры более точными до сих пор остаются без внимания. – Я даже могу произнести речь и всё такое. – Историю, в конце концов, пишут победители. – Я никогда не хотел ничего из этого, – тихо говорит Гарри. Веселье, развеянное тяжёлым значением даты, мимолётно, и он не уверен, что Риддл слышит, пока палец второго не касается его запястья. – Я знаю. Риддл, впитывая подробности, движется по палатке. Глаза бегло просматривают помещённые в рамку статьи Ежедневного Пророка, провозглашающих его поражение, его руки едва касаются пустых холстов, использованные для прибытия портретов, а ноги останавливаются перед той самой мемориальной доской, что он рассматривал в декабре. – Когда-то я считал, что ты безрассуден, – мягко говорит он. Неоскорблённый Гарри наклоняет голову набок. – Как так? – Когда я попросил тебя пожертвовать собой для того, чтобы спасти всех от смерти. Даже мои Пожиратели Смерти сомневались, придёшь ли ты. – Своим ультиматумом ты не оставил мне другого выбора. – Но какая-то часть тебя, должно быть, знала, что я бы не сдержал своего слова. Я бы всё равно убил и причинил боль твоим друзьям после твоей смерти. Прийти одному было желанием умереть. – Как раз таков и был план. Я был твоим крестражем, помнишь? Риддл разворачивается так быстро, что Гарри вздрагивает, вспоминая его полусумасшедший ответ несколько недель назад. Тем не менее, он стоит неподвижно, когда Риддл приближается и смахивает чёлку Гарри. – Моя душа, мой крестраж, – Риддл прижимает указательный палец к поблёкшему красному шраму. – Мой. На сей раз тон его голоса нежный и благоговейный, и глаза Гарри непроизвольно закрываются, когда он впитывает это ощущение. Твой. – Ах, Гарри, как здорово застать тебя здесь. Они оба возникают. Дамблдор появился на одном из пустых полотен. Он, сверкая голубыми глазами, изучает статую с какой-то таинственной полуулыбкой, играющей в уголках его губ. – И Том, – продолжает он. – Взгляни, во что ты превратился. Риддл хмурится. – Ты, – рычит он, однако Дамблдор не смотрит в его сторону. Переводя взгляд с Риддла на Дамблдора, Гарри решает промолчать, чувствуя, что ему предстоит наблюдать, нежели участвовать. – Представляю, насколько ты злишься на меня, Том, хотя, в отличие от Гарри, не могу тебя видеть. К счастью, я знаю, что ты меня и видишь, и слышишь. – Мне не нужны твои насмешки. – Я здесь вовсе не с целью высмеять тебя. Напротив, хочу попрощаться. Мы никогда не делали этого должным образом, не так ли, ни в одной из наших жизней? Рот Риддла кривится. – Я совершил много ошибок в отношении тебя, как в далёком, так и в недалёком прошлом, и за это, я надеюсь, ты когда-нибудь простишь меня. – Никогда. – Что ж, надеюсь, тебе понравится это путешествие. Ты найдёшь его более приятным, чем ожидал, – он оборачивается к Гарри и добродушно улыбается. – Прошу прощения за вторжение. Доброй ночи вам обоим. Дамблдор уходит без лишней помпезности. Поджав губы, Риддл глазеет на теперь пустой холст. – Доставучий старый глупец. – Он не насмехается над тобой. Ему всегда нравится говорить, что смерть – это следующее грандиозное приключение. – Конечно, он будет делать пустые замечания о том, о чём не имеет никакого понятия, – насмешливо отвечает Риддл. Видя тщетность примирения, Гарри кусает губу и воздерживается от дополнительных комментариев. Том одаривает холст последним гневным взглядом, прежде чем выпрямиться и опустить плечи, как человек, стоящий перед своим палачом. – Лондон, – говорит он. – Лондон? – Да. Мой Лондон. Уловив, пусть и не до конца поняв акцент Риддла, Гарри ждёт, боясь дышать слишком тяжело, дабы не разрушить хрупкость этого момента. – Хочу увидеть его в последний раз. Тогда я буду готов, – Риддл устанавливает зрительный контакт. – Ты поможешь мне? Желудок Гарри делает кульбит. Это правильный выбор для Риддла и всех остальных, и всё же… – Конечно. Мы отправимся смотреть Лондон. – Я не имел в виду физически. То есть… — глаза Риддла озаряются надеждой. – Я заперт здесь, но если бы я мог… – Мы попытаемся. Если ты пойдёшь со мной… Точнее, Повелитель Смерти должен же значить хоть что-нибудь, верно? Риддл слегка кивает. – Попытаемся, – повторяет он. Слово с трудом удаётся прохрипеть. – Сейчас? – Нет, пока нет. Мне был предоставлен год, да? – Риддл нежно проводит большим пальцем по уголкам глаз Гарри, смахивая намёки на влагу. – Значит, у меня… У нас есть неделя. Что совсем не большой срок, Гарри хочется кричать. Что они смогут уместить за семь дней? Избавиться от бремени вечных сожалений? Сжать целую жизнь в воспоминания? Искать чудо, которого никогда не существовало? – Неделя, – слышит себя Гарри, соглашаясь. – Спасибо, – костяшки пальцев Риддла задевают щёку Гарри. – Пойдём обратно? В противном случае мы можем обнаружить нашу комнату занятой другими. Их комната, да; их бегство от реальности, их собственное маленькое карманное измерение. – Ага, – отвечает Гарри. – Хорошо. Как-никак нельзя терять время. Обратный отсчёт начинается сейчас. Вложив свою руку в руку Риддла, он следует за ним из палатки.

***

Они навещают каждый уголок Хогвартса, за исключением Запретного леса, которого избегают по негласной договорённости. Неделя пролетает слишком быстро. Вскоре наступило первое мая. Они проводят последнюю ночь в Выручай-комнате. В сексе недостаёт привычной страстной жестокости, поскольку они пытаются продлить каждый поцелуй, каждое прикосновение. Риддл впервые остаётся внутри Гарри ещё долго после того, как стихает их оргазм, и они обнимают друг друга, вспотевшие и насытившиеся, оттягивающие неизбежное. Попрощавшись с комнатой, которую Гарри уже считает своим домом, они покидают замок и направляются к главным воротам Хогвартса. Под пристальным наблюдением крылатых кабанов Гарри сначала делает шаг вперед, затем оборачивается к Риддлу. Риддл колеблется. – Я много раз пытался пересечь их. Они никогда меня не пропускают. – Вот. Возьми меня за руку. Сжав протянутую руку, Риддл делает нерешительный шаг вперёд, за которым следует более уверенный. Стражники гудят в знак сопротивления и неохотно расходятся, когда магия Гарри покровительственно окружает Риддла, который выглядит изумлённым тем, что наконец оказался на свободе. Гарри, готовясь к последней отчаянной попытке побега, напрягается, но Риддл только говорит: – Я готов. – Хорошо, – Гарри представляет себе Ист-Энд, в котором он побывал во время поиска квартиры. – Не отпускай меня сразу же. Слабо улыбаясь, Риддл переплетает их пальцы. – Я не отпущу тебя. Ночь в Ист-Энде – целая какофония чувств. Они в тот же миг, как только появляются, оказываются атакованы яркими неоновыми вывесками, стучащими танцевальными ритмами из близлежащих клубов и мускусным запахом города, смешанным со свежестью недавнего дождя. Субботним вечером улицы полны людей, начиная от парочек на свиданиях и больших компаний друзей, гуляющих по пабам, заканчивая измождёнными предпринимателями, бредущих из своих офисов по домам. Риддл медленно разворачивается на месте, демонстрируя как дезориентацию, так и любопытство, впитывая в себя пять десятилетий перемен. Гарри думает, что понимает; всё и все, кого он когда-либо знал, ушли. Оправившись, он начинает прогуливаться. Гарри спешит, дабы не отстать от Риддла, петляющего по улицам в соответствии с картой, чётко запечатлевшейся в его памяти. Узкая аллея здесь, закоулок там, а затем обратно на главный бульвар. Время от времени Риддл останавливался, разглядывая витрины, полные переоценённых сувениров или дизайнерских товаров. Гарри представляет, как выглядели магазины в его время. Вероятно, многоквартирные дома или обломки Блица. Серый и тоскливый, а не громкий и красочный. В конце концов, время, хоть и в какой-то мере сила разрушительная, превратило нарывы ​​войны в нечто блестящее, нечто новое и, для Риддла, нечто совершенно незнакомое. – Я пробирался сюда во время лета, когда всё вокруг ещё выглядело как помойка, – говорит Риддл, заглядывая во вход изысканного коктейль-бара. – Я был слишком молод, чтобы пить, но магия смогла быть более убедительной, – Он делает паузу. – Сами по себе напитки были отвратительны на вкус. Гарри слушает, поглощая и собирая небольшие крупицы прошлого Риддла. Он тоже заглядывает внутрь, исследуя толпу; как много других призраков, задаётся вопросом он, спутались здесь для того, чтобы вернуться к своему прошлому? Темп Риддла в конце концов начинает замедляться, и Гарри узнаёт эти окрестности. Они останавливаются перед участком, где когда-то стоял Приют Вула, а в настоящее время расположены глянцевые, безликие офисные здания. Несколько окон, благодаря трудолюбивым работникам, всё ещё освещены. – Вул, – говорит Гарри, вспоминая мрачное здание из воспоминаний Дамблдора. – Мы в самом деле пришли сюда в прошлом году, так как думали, что ты запрятал бы здесь крестраж. – Небезосновательное предположение, хотя я никогда бы не связал свою душу с этим местом. Риддл подходит ближе, а Гарри отступает, предоставляя ему уединение для того, чтобы отдать дань уважения своим собственным призракам. – Я всегда считал, что вернусь с ликованием после того, как стану Лордом Волдемортом, – говорит он. – Забрать и переделать здание для моего использования. Показать магглам, что я значил гораздо больше, чем они заслужили, – смеётся он и качает головой. – Кто бы мог подумать, что оно переживёт Блиц только для того, чтобы оказаться уничтоженным маггловскими застройщиками? – Ну, времена меняются, и приюты уже как десятилетия ликвидированы. – И скатертью дорога, – Риддл указывает на одно из зданий. – Давай зайдём. – Не знаю, стоит ли нам, – говорит Гарри, оглядываясь по сторонам. Даже если улица безлюдна, если не считать целующуюся под мерцающим фонарём парочку, не замечающую ничего, кроме друг друга. – Я только хочу увидеть, а у тебя есть магия, чтобы, если потребуется, спрятать нас. Гарри всё ещё сомневается. – Но… – Пожалуйста. Поттер уступает. Защищённые Заглушающим и Дезиллюминационным заклинаниями, они без проблем проскальзывают внутрь. Проходят к лифтам через ярко освещённый вестибюль, покрытый блестящим мрамором, и ковровые коридоры. На последнем этаже они отпирают лестницу, ведущую на крышу. Ночной воздух встречает их прохладными и нежными объятиями, а, из-за протянувшихся дождевых облаков, всё, что видно на небе – лишь осколок луны. Они направляются к краю крыши и упираются локтями в перила, вбирая сверкающий вдалеке городской пейзаж. – Хороший вид, – говорит Гарри. – Я пробирался на крышу приюта раньше, – говорит Риддл. – Это было прекрасное место, где я мог спастись от всего. – Тогда вид, должно быть, был совсем другим, но я думаю, что небо было бы более чистым для наблюдения за звёздами, – отвечает Гарри, вспоминая о любви Риддла к Астрономии. – Хочешь верь, хочешь нет, но раньше было хуже. В Лондоне стоял такой ужасный смог, что люди иногда падали в Темзу из-за плохой видимости. Гарри вздрагивает. – Это ужасно. – Вероятно да, или он был неким спасением. Жизнь после войны была непростой. Улицы полнились отчаявшимися людьми. Для них смерть оказывалась милостью. Резким движением Риддл перепрыгивает через перила и рискованно встаёт на выступ, раскинув руки. – Риддл, – предупреждает Гарри, на всякий пожарный доставая палочку. – Я не прыгну. Теперь нет смысла. Но я думал об этом ранее, когда был моложе. Спрыгнуть с крыши и покончить со всем. Начать всё заново. Я ненавидел это место. Единственным, что удерживало меня, было окончание Хогвартса и побег из этой адской дыры навсегда. Гарри изучает силуэт Риддла и представляет мальчика из его снов, свисающего с края. – И ты ушёл, – напоминает он ему. – Ты пропутешествовал по миру и достиг того, о чём другие могли только мечтать. – Бедность живёт в костях, Гарри. Ты никогда не сможешь забыть. Неважно, насколько богатым или могущественным станешь, как далеко отправишься, она никогда не оставит тебя. Иногда мне кажется, что я никогда по-настоящему не покидал Ист-Энд. – Но ты можешь намного больше, чем мог раньше, – Гарри осторожно садится на перила. – Подумай обо всём, что ты преодолел. – Преодолел ли? В конечном счёте, разве я не всего лишь ещё одно имя, затерянное в истории? Кто вспомнит, что когда-то здесь был Том Марволо Риддл? Пролетает самолёт, добавляя ещё одно мерцание света в бескрайнее лондонское небо. Риддл не ошибается. Так много людей незаметно жили и умерли здесь; так много заблудших душ, ищущих то, чего они так и не нашли. Разве будет кто-то волноваться, если мертвец снова умрёт? – Спасибо, – говорит Риддл. – Я увидел то, что хотел. Теперь можем возвращаться. – Подожди, – Гарри сглатывает. – Прежде чем мы это сделаем, позволь мне показать тебе одно место. – Какое? Гарри протягивает руку. – Я покажу тебе. Том поднимает брови, однако покорно берёт Поттера за руку. Они появляются на деревенской площади. В этот час никого нет на улице, и окна небольших коттеджей затуманены. Небо вдали от города украшено звёздами. Гарри делает глубокий вдох. В последний раз, когда он находился здесь, он был расстроен, преследуем и напуган, ломался от боли из-за того, что скучал по своим родителям, и только за руку Гермионы можно ухватиться в утешении. Ночью снег сменился теплом середины весны, а печаль – вновь обретённым покоем. Пальцы Риддла дёргаются в руке Гарри, когда они проходят мимо военного мемориала. – Годрикова Впадина, – говорит тот, стирая любые сомнения о том, узнаёт ли он это место. Гарри мягко подталкивает Риддла. – Давай, сюда. Ворота на кладбище скрипят на петлях. Риддл застывает, пока они приближаются к белому мраморному надгробию. Недавно кто-то положил букет цветов; вероятно, какой-то добрый самаритянин, поскольку Гарри замечает те же букеты, украшающие близлежащие надгробия. Пробормотав тихое спасибо, Гарри колдует и кладёт рядом с букетом венок из белых лилий. – Я хорошо их помню, – говорит Риддл, сжимая и разжимая пальцы по бокам. – Молодые, но смелее и талантливее большинства. Им удалось трижды бросить мне вызов, и я подумал, жаль, что я не смог завербовать их на свою сторону. – Они бросили всё, чтобы спасти меня. Краем глаза он видит, как Риддл меняется. – Если ты просишь меня принести извинения или сказать, что я сожалею… – Не прошу. Сожаление не вернёт их. – Что тогда? – Я хотел, чтобы ты это увидел, – Гарри проводит пальцами по надписи на надгробии своих родителей. Последний враг истребителя – смерть. Риддл проводит пальцами по вырезанным буквам и повторяет эпитафию себе под нос. – Вокзал, – говорит он без предисловий. – Ты будешь там? – Но я… – Если я подожду тебя, ты будешь там? Небо начинает светлеть. С соседнего дерева чирикает ранняя пташка. Гарри проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони Риддла и прижимает её к своей груди. – Да, я буду, – твёрдо отвечает он. Том громко выдохнул, как если бы груз, который долго беспокоил его, наконец-то спал. Он говорит: – Знаешь, я бы сделал. Поттер, глядя на него, моргает. – Однажды ты спросил меня, сделал ли бы я другой выбор… – он оглядывается на эпитафию. – Это ответ. В некоторых случаях – да. Гарри прислоняется лбом к плечу Риддла, не веря в его способность говорить. С губ духа срывается дрожащий вздох. Он гладит волосы Гарри и кладёт руку ему на затылок. Не говори это. Не… – Нам нужно вернуться, – говорит Риддл. – Почти пора.

***

Они возвращаются в Большой зал с рассветом. В заколдованном потолке на горизонте появляется слабейшая розовая полоса. Риддл медленно озирается. – Как жаль, что наше время вместе было таким коротким. Я буду скучать по тебе. Я буду скучать по всему этому. Его очертания становятся всё тусклее. Гарри почти протягивает руку, разрываясь между желанием прикоснуться и страхом потери. В итоге именно Риддл кладёт руку на плечо Гарри. – Живи более полной жизнью, чем я, Гарри, – мягко говорит он. – Мир может быть прекрасным местом. Я только хочу… Гарри качает головой, к горлу подступает ком. – Не надо. Риддл кивает. – Хорошо. Можно мне его сейчас, пожалуйста? – Что? – Моё ожерелье. Я бы хотел взять его с собой. Гарри выуживает сердечного скарабея Хатнефера, коего он носил с собой всё это время. Трясущимися руками надевает его на шею Риддла. Том перебирает кулон и снова бормочет древнеегипетское пение. Он улыбается Гарри. – Признаться, не думаю, что он мне понадобится, но я хотел бы сохранить его как память. Гарри моргает, проясняя расплывчатое зрение. – Готов? – он задыхается. Руки окружают его. Риддл оставляет поцелуй на его лбу – так нежно, так целомудренно – и отпускает его. – Да. Гарри прикладывает палочку к полированному камню ожерелья Риддла. Для этого нет заклинания, тем не менее его магия нетерпеливо гудит, зная, что делать. Зелёные и карие глаза встречаются в последний раз. – Мы не прощаемся, – говорит Гарри, последняя мольба. – Мы вновь найдём друг друга. Это ещё не конец. – Неважно где и когда, – обещает Риддл, – я всегда буду ждать тебя. Большой зал начинает заполняться призраками. Погибшие Пожиратели Смерти и члены Ордена, неизвестные жертвы, а также ученики и сотрудники прошлых поколений, которые когда-то пересекли коридоры замка и оставили свои следы, какими бы незначительными они ни были. Они бормочут, разговаривают и смеются, напоминая Гарри арку смерти в Отделе Тайн, соблазняющую живых сокровениями мёртвых. Гарри фокусирует внимание на Риддле, ещё не готовый отвести взгляд. Тот становится полупрозрачным, и на сей раз нет ни мерцания, ни возврата. Риддл улыбается, черты лица мягкие от нежности. – Не заставляй меня ждать слишком долго. – Я не заставлю. Магия окутывает их обоих, и зал наполняется светом. Гарри хватает Риддла за руку, даже когда она становится всё менее и менее осязаемой. Отпусти, Гарри. Но он не готов, безумно думает он, удерживая. Ещё одну минуту, ещё одну… Гарри никогда не был Провидцем, но в этот момент он Видит. Перед ним разворачивается гобелен образов, исследующий пути, происходящие из других выборов. Он мельком видит жизнь, которую мог вести, если бы пошёл ожидаемым путем. Главный Аврор к своим тридцати, стоит с Джинни на Платформе 9¾ ясным осенним днём, провожая троих детей в школу. Кингс-Кросс исчезает, уступая место другим вероятностям. В некоторых Невилл – Мальчик-Который-Выжил, а Гарри растёт без бремени славы. В других Риддл продолжает преследовать свои политические амбиции, и каждые школьные выходные Гарри встречают дома его родители, неплохо сохранившиеся из молодой пары с фотоальбома Хагрида. Наиболее отчётливо он видит себя в поезде, мчащемся через европейскую сельскую местность, проходящем через главные станции – Париж, Венецию, Будапешт – и самобытные деревни, названия которых он не может произнести. На каждой остановке он идёт по стопам Риддла: петляя по склепам под Парижем, наблюдая за реконструкцией церемонии огненного вина на пляжах Китиры, блуждая по сибирской тайге под лунным затмением. Он никогда не станет Аврором, но присоединяется к Министерству и посвящает свою карьеру улучшению отношений между магическим и маггловским мирами. А именно – сосредотачивается на упрощении перехода Маглорождённых в их новое сообщество. Со временем он перестал быть известен как Мальчик-Который-Выжил, но стал человеком, который заботился и помогал. Идут годы, оставляя свои следы на его лице. Он окружён друзьями и их семьями. Дети смотрят на него как на любимого дядю или крёстного отца, становясь его семьёй, о которой тот всегда мечтал. У него есть случайные спутники, даже любовники, все совершенные, красивые и добрые. Однако связи мимолётны, поскольку борозды его души подходят только одному. Когда наступает время, он приводит свои дела в порядок и встречает Смерть с распростёртыми объятиями. – Он ждал, – говорит ему Смерть. Вокзал Кингс-Кросс, окутанный туманом, что рассеивается с каждым шагом, материализуется. На этот раз здесь нет ни Дамблдора, ни расколотой души, ни Джинни и их троих детей. Человек, который ждёт его – Риддл, и сердечный скарабей Хатнефера гордо красуется на его груди. – Самое время, – говорит он, отмахиваясь от извинений Гарри. Поезд останавливается рядом с ними, его пункт назначения неизвестен и полон перспектив. С понимающей улыбкой они вместе садятся, взявшись за руки. Долги их прежней жизни исчезли. Они могут попробовать ещё раз. И в этот раз они оба будут свободны. Свободны исследовать, свободны любить, свободны жить. По мере того как мелькают с нарастающей скоростью образы, голоса мёртвых становятся оглушительными. Сквозь всё это Гарри отчётливо слышит одного. Теперь ты можешь отпустить. Гарри судорожно вздыхает, закрывает глаза и отпускает. Открывая глаза, он уже один в Большом зале. Солнечный свет бьёт по потолку, свидетельствуя о наступлении нового утра. Очень медленно опускает руку. – Я не отпущу, – повторяет он, и в ответ ему в щёку дует ветерок, нежный, как ласка.