(never) let me go

палинода: стихотворение, которое отрекается от огорчившего заявления или предыдущего стихотворения.

***

Гарри просыпается от звука дребезжащих окон. В то время как снег закончился, ветер безжалостно визжит — напоминание, что Шотландия всё ещё находится в разгаре зимы. Он проверяет время: до полуночи ещё час. Решение принимается за доли секунды. Он достаёт свою новую Молнию, только недавно отполированную этим утром, и выскальзывает из Гриффиндорской башни. В замке стоит гробовая тишина, его обитатели либо спят, либо уединяются в более уютных помещениях. Гарри никого не встречает на пути к вестибюлю, хотя и сомневается, что обнаруженным у него бы были неприятности. Прежде чем выйти наружу, он накладывает Импервиус, а затем Дезиллюминационное заклинание, после чего взлетает. Новая модель Молнии действительно по сравнению со школьной метлой в разы улучшилась, а ветер мало влияет на плавность скольжения. Гарри никогда раньше не видел ночной Хогвартс с этой стороны, особенно без присутствия людей и существ неземных, и только слабый лунный свет используется в качестве освещения. Призрачный туман окутывает территорию подобно гигантскому облаку, сгущаясь и редея через случайные промежутки времени, сквозь которые Гарри ловит проблески леса и озера. Закрывая глаза на холод, он призывает Молнию взмывать всё выше и выше в бесцельных ленивых петлях, пока не оказывается в части Хогвартса, где редко бывает. Там, на некотором расстоянии от отремонтированного Деревянного моста, находится круг больших камней, якобы более древних, чем сам замок. Что-то в каменном круге взывает к Гарри, и тот направляет метлу к снижению и приземляется на землю, обнаруживая Риддла, которого привлекла та же аура. Он стоит перед камнями, сосредоточенно их изучая. Гарри снимает Дезиллюминационное заклинание и приближается, шаги уведомляют Риддла о его присутствии ещё до того, как тот спрашивает: — Тоже не можешь уснуть? Риддл не поворачивается. — Я не сплю. Вспоминать, что Риддл на самом деле не жив, всегда так раздражающе. — Это здесь ты проводишь время по ночам? — Иногда да. В студенческие годы это место было одним из моих любимых, — Риддл опирается рукой на ​​камень и опускает голову, словно прислушиваясь к тому, что тот говорит. — Говорят, камни появились раньше, чем основатели Хогвартса. Следуя за взглядом Риддла, Гарри впервые замечает бледные руны, выгравированные на шероховатой каменной поверхности, со временем частично ставшей гладкой. — Я услышал от своей подруги Гермионы однажды, что они создавались по модели Стоунхенджа, — отвечает Гарри. — Это в самом деле так. Бывал? Гарри качает головой. Он лишь знает, что это какое-то известное древнее место в Уилтшире; в начальной школе дядя Вернон и тётя Петуния взяли Дадли в гости, а Поттер провёл выходные с миссис Фигг и её кошками. — Тебе стоит посетить его как-нибудь. Расположение камней, будь то в Стоунхендже или здесь, имеет более серьёзное значение, которое мы даже сейчас до конца не разгадали. Давай, — говорит Риддл, слегка подталкивая запястье Гарри, — можешь их сам потрогать. Он отходит чуть в сторону и убирает свою руку. Гарри осторожно прижимает ладонь к камню, ещё тёплому от прикосновения Риддла. Камень гудит, живой и вибрирующий, несмотря на свой бесстрастный вид. От странной интимности момента сердце бешено колотится, и Гарри бросает взгляд на Риддла, наблюдающим за ним с полуулыбкой. — А теперь представь, — шепчет дух, его тон и поза полны благоговения. — Ты древний волшебник, ищущий божественного наставления. Камень повидал поколения приходящих и уходящих людей, и скрывает тайны, уже позабытые нами. Однако он готов разгласить своё знание, если только ты задашь правильные вопросы. Убаюканный нежным и гипнотическим голосом, Гарри ненадолго закрывает глаза и представляет себе колдунов прошлых столетий, проводящих древние ритуалы под звёздным небом, в окружении возвышающихся на пустынной вересковой пустоши камней. — Ты сказал, что тебе нравилась Астрономия, — мягко говорит он. — Да. Немногие в наше время видят поэзию в космическом и часто отвергают её как суеверие, хотя звёзды всегда оказывали и будут оказывать влияние на наши судьбы. — Семья моего крёстного любит давать имена в честь звёзд, — предлагает Гарри. — Блэки, да. Я учился в школе с некоторыми из них. Чистокровные семьи верят в силу имён собственных, а какой проводник может быть сильнее звёзд? Гарри думает о Блэках, которых знал. Сириус — большой пёс, брошенный за завесу. Беллатриса — воительница, павшая на поле боя. Регулус — львиное сердце, утащенное под воду Инфери. Он думает об озлобленном сироте, переставляющем буквы своего маггловского имени, пока оно не станет чем-то, что однажды вселит страх. (Стоило ли оно того? Он всё ещё желает знать.) — А ты? — спрашивает Риддл. — Веришь, что твоя судьба писана звёздами? Такой каверзный вопрос. С одной стороны, Гарри был рождён по пророчеству и вырос под влиянием махинаций Дамблдора. Его судьба была предопределена. Но с другой стороны, он не хочет быть как кентавры, тратящие время больше за предсказыванием судеб, нежели проживанием своей жизни. Он хочет быть свободным. — Возможно, всё это не имеет значения, — говорит он, отвечая на другой вопрос. — Даже Вселенная когда-нибудь умрёт. — Это так? — Во всяком случае, по мнению маггловских учёных. Говорят, что либо Солнце расширится и поглотит нас, либо мы не сможем поддерживать расширение галактики и исчерпаем энергию. Что-то вроде этого, — большинство объяснений учёных были за пределами понимания его начальной школы. — Как фаталистично. Тебя это не ужасает? — На самом деле, мне несколько дней снились кошмары, — признаётся Гарри с лёгкой усмешкой. — У меня было больное воображение. Я застряну в своём тёмном чулане, а стены, когда всё снаружи разрушится, сомкнутся. Или, не знаю, улечу в галактику, и всё вокруг меня — обломки Земли. Что-то в таком духе. На лице Риддла мелькает хмурый взгляд, по поверхности замёрзшего озера разрастается трещина. Он почти начинает что-то говорить, но передумывает. Ветер усиливается, разгоняет облака, заслоняющих луну. Гарри вздрагивает и жалеет, что не взял с собой мантию. Тепло замка кажется довольно заманчивым, и он задаётся вопросом, не пора ли пожелать Риддлу спокойной ночи. Вдалеке звенит Часовая башня. Наступила полночь. Гарри прочищает горло. — С Новым Годом. А также с днём ​​рождения, — добавляет он. — Э-э, то есть с прошедшим днём ​​рождения. — У меня всё ещё есть дни рождения. Гарри, не обращая внимания на риторические размышления Риддла, засовывает руку в карман джинсов. — У меня есть, эм, кое-что. Для тебя. Призрак наклоняет голову, глядя с любопытством и ожиданием. Преодолевая стеснение, Гарри наклоняет голову, протягивая скарабея Хатнефера, и не отрывает взгляда от земли. Слышится резкий вдох, после чего кончики пальцев Риддла слегка касаются его ладони. — Сердечный скарабей Хатнефера, — бормочет Риддл, поднимая амулет. — Я десятилетиями ни одного не видел. — Ну, это, вероятно, маггловская подделка, — Гарри надеется, что он звучит убедительно непринуждённо. — Наверное, я не могу позволить себе оригинал. Когда Риддл не отвечает, Гарри украдкой бросает на него взгляд. Риддл c мягким выражением лица рассматривает ожерелье и бормочет что-то на иностранном языке, возможно, повторяя древнеегипетское заклинание, упомянутое владелицей лавки. Риддл поворачивается, встречая его взгляд. Горло Тома подрагивает, когда он отдаёт ожерелье. — Спасибо, но не нужно. Пока нет, — поправляется он. — Я… я не… Он оставляет и фразу, и ожерелье подвешенными, создавая такое впечатление, будто ещё одно движение, ещё один слог отправит его в пропасть. — Я сохраню его для тебя, — говорит Гарри. — Пока что. Тот протягивает руку, и Риддл, вместо того, чтобы отпустить ожерелье, накрывает ладонь Гарри, естественным и неестественным жестом одновременно. Его рука такая нежная и гладкая, такая обманчиво незапятнанная кровью и предательством. Гарри с изумлением следит за тем, как их пальцы переплетаются, как их лица склоняются друг к другу, как их губы наконец, наконец встречаются. Молния с глухим стуком приземляется на землю. Риддл — не Чжоу и не Джинни. Поцелуй не сладкий или осторожный. Напротив, он несёт Гарри по неизведанным водам, подавляющий и пьянящий. Язык Риддла, горячий и настойчивый, исследует его рот; ловкие пальцы перебирают его волосы и дёргают за них; и их зубы стучат друг о друга, когда они дышат друг другом. Гарри желал этого, тосковал по этому. И даже сейчас, даже в этот момент этого — чем бы оно ни было — недостаточно. Они оба тяжело дышат на момент, когда отрываются друг от друга. Гарри прислоняется лбом ко лбу Риддла, и в такой непосредственной близости он не может прочитать его реакцию. Он знает лишь, что его кулаки всё ещё сжаты в мантии Риддла, что руки Риддла всё ещё в его волосах, и что их грудные клетки так близко прижаты друг к другу, что сердца бьются в тандеме. — Поцелуй в полночь на Новый год, — голос Риддла хриплый и неустойчивый. — Как банально. Гарри, настигнутый приступом головокружения, смеётся. — По крайней мере, это не Астрономическая башня. — В смысле? — Люди ходят туда за романтическими интрижками. Знаешь, смотришь на звёзды и целуешься, — он понимает этот шарм, побывав там с Джинни на шестом курсе. — А, ну конечно, — гримасничает Риддл. — Припоминаю этот уголок, как один из моих наименее любимых для патрулирования в роли старосты. Ужасно неподобающее использование того, что должно являться образовательным местом. Гарри фыркает. Он сжимает пальцы, усиливая хватку на мантии Риддла. — Ты этого не одобряешь? — Что ж, — протягивает Риддл, — всему своё время и место. Его губы задевают губы Гарри, наполовину дразня и наполовину выжидая. Есть так много причин, чтобы отстраниться и сбежать, пока это ещё возможно. Он не должен целовать убийцу своих родителей, не должен целовать изломанные останки тёмного волшебника, принёсшего так много боли и страданий магической Британии. В то же время это неизбежно. Звёзды, судьбы или что-то ещё — всё вело к этому моменту. Каждый путь, каждый выбор, начиная от избрания Гарри Волдемортом своим пророческим врагом вместо Невилла, заканчивая становлением Гарри Повелителем Смерти и поиском ими двумя покоя внутри этого круга камней. К тому же, здесь некому увидеть, некому осудить. Так что пусть так и будет; пусть он позволит себе предаться этому безумию. Пусть они будут потеряны и разбиты вместе. Заглушая сомнения и стыд, Гарри бросается вперёд и соединяет их губы вместе.

***

Прежняя их враждебность превратилась во взаимопонимание, Гарри и Риддл проводят остаток каникул в приятном общении, никогда специально не ищут, но всегда безошибочно находят друг друга. Они используют опустелую школу в свою выгоду, когда посещают старые пристанища Риддла; как оказалось, благодаря многолетним поискам Тайной комнаты, студентом тот активно исследовал замок. Сегодня вечером они находятся в недрах Хогвартса, проходя через группу подземелий, которые Гарри видел на Карте мародёров, но никогда не посещал лично. — Раньше мы здесь собирались, — говорит Риддл. — Это вне школьных правил. Риддл пожимает плечами. — Диппет так и не узнал, а Слагхорн всегда умел закрывать глаза на то, чего не хочет видеть. Гарри оглядывается в свете своего Люмоса. Здесь нет кабинетов, только ряд каких-то шкафов и камер с полуразрушенными стенами. Воздух затхлый, и углы затянуты паутиной. Это вовсе не заставляет его думать о слизеринцах прошлых поколений, бывавших здесь для более мрачных целей. — В плане «собирались»? — Зависит от настроения. Иногда мы устраивали дуэли и соревновались, проверяя, кто знает самые тёмные заклятия. Порой тестировали зелья и ритуалы из Запретной секции. Время от времени заставляли младшекурсников ночевать в одной из этих камер. Гарри вздрагивает. — Слизерин кажется жёстким. Над тобой когда-нибудь, знаешь, э-э… — Издевались конечно. И не только однокурсники, за что спасибо моему низкому происхождению, — Риддл не выказывает негодования, лишь мрачное удовлетворение. — На вершине выживает сильнейший. В последующие годы я позаботился о том, чтобы вернуть свои долги. Риддл останавливается перед особенно большим залом и стучит костяшками пальцев по стене. — Полагаю, именно здесь я провёл одно из первых собраний Вальпургиевых Рыцарей. Так в своё время назывались мои Пожиратели Смерти. Гарри заглядывает внутрь, обращая внимание на ржавый металл держателей факелов и смрад гниющего дерева. Да, он может видеть Риддла, восседающего в центре, в то время как впечатлительные Слизеринцы смотрят на него с пристальным вниманием. — О чём же вы разговаривали? Превосходство крови? — И это в том числе, — отвечает Риддл, игнорируя колкость Гарри. — Превосходство крови было простым способом расположить моих чистокровных однокурсников к делу, но меня больше интересовали их знания. — О магии? — О волшебном мире. К примеру, я изучил знатные рода, чтобы знать, как добиться их благосклонности, и о других магических сообществах в Европе, чтобы я смог продолжить своё обучение Тёмными искусствами и после Хогвартса. Лорд Волдеморт зародился не в одночасье. Нет, полагает Гарри, нет, живот скрутило. Лорд Волдеморт зародился из выборов, многие из которых имели более долгоиграющие последствия, чем предполагал когда-то подросток Риддл. — Желал ли ты когда-нибудь, чтобы всё сложилось по-другому? — спрашивает он и, когда Риддл кажется озадаченным, давит. — Ну, знаешь, что если бы ты сделал другой выбор? Типа, тебя распределили в другой Дом. Или, не знаю, вместо становления Тёмным Лордом ты действительно стал Невыразимцем. Или изучил алхимию и, нежели раскалывать душу, изобрёл свой собственный Философский камень. — Другой выбор, — обдумывает Риддл слова. — На самом деле ты описываешь целый раздел магической теории, понимаешь? Многие волшебники верят в существование бесконечного множества возможных Вселенных, альтернативных реальностей, возникающих в результате этих самых других выборов. Гарри пытается представить мир, в котором Лорд Волдеморт так и не появился, и первый вырос со своими родителями. Это непросто, как если пытаться собрать некий пазл с неправильным представлением в голове. Он знает только это бытие, эту жизнь. Тем временем Риддл вцепляется в стену ногтями, рассыпая из неё щебень, который с грохотом падает на землю. — Меня устраивает тот выбор, который я сделал, — говорит он. — У меня есть сожаления. Я сожалею, что мой тяжёлый труд и амбиции так и не осуществились, а также что доверял не тем людям, но я не могу сожалеть о том, что уже сделал, потому что всё, что я делал — я делал с конкретным убеждением, в отличие от многих других, что томятся от своей жизни, ничего не достигая. — Но ты не достиг того, что намеревался. Ты хотел почтить наследие Слизерина, но именно благодаря твоей войне исчезло столько чистокровных семей, и весь Слизеринский факультет подвергся остракизму. Ты хотел жить вечно, но фактически убил себя. Риддл не обижается, как было бы месяц назад. Вместо этого он ведёт себя так, как будто ему представляется занятная интеллектуальная дискуссия. — Получив второй шанс и зная, чем я занимаюсь сейчас, мои методы бы изменились. Тем не менее, мои цели во многом остались бы прежними. Я не могу изменить то, кем я являюсь и то, во что верю, — Риддл, замечая сморщенный лоб Гарри, кривится. — Разочаровал ли я тебя? Мой ответ задевает твои чувства? Гарри полупожимает плечами. Да, он разочарован, но это, наверное, глупо с его стороны — преследовать пути а что, если и если бы только. Риддл с тихим смешком тянется большим пальцем к его щеке. Гарри привыкает к этой непринуждённой манере, с которой они прикасаются друг к другу. Его взгляд опускается на идеальный изгиб рта Риддла, и он сглатывает. Не имеет значения, как часто это происходит, поцелуи с Риддлом ощущаются как сон, тот сон, что оставляет после себя безымянные ощущения, образы с размытыми краями и острые муки тоски. (Недостаточно. Никогда не бывает достаточно.) — Стоит ли нам продолжать этот спор, — задаёт вопрос Риддл, — или перейти к более приятным… занятиям? Ещё до того, как Том заканчивает вопрос, руки Гарри обвиваются вокруг его плеч, а риддловы устраиваются на талии Поттера. Здесь, в мёртвом воздухе заброшенного подземелья, в объятиях убитого им человека, он никогда прежде не чувствовал себя таким живым. К тому времени, когда Гарри возвращается в Гриффиндорскую башню, уже рассветает. Он сидит, скрестив ноги, у выходящего на восток окна, пока первые солнечные лучи не начинают выглядывать из-за горизонта. В голову приходит мысль, что не так уж много рассветов осталось в Гриффиндорской башне. Он должен ценить их, пока у него ещё есть шанс. Если он и научился чему-нибудь, так это тому, что жизнь бывает скупа на вторые шансы. Когда восходящее солнце заливает небо оранжевым и красным, вопрос впервые обретает очертания в голове Гарри. Что, если? Пока что у него достаточно самосохранения, чтобы не позволить себе закончить мысль.

***

Весенний семестр начинается слишком быстро. Даже когда школьные занятия и тренировки по Квиддичу переполняют его график, Гарри хватается за любую возможность встретиться с Риддлом. Они продолжают исследовать замок, но чаще проводят время в Выручай-комнате, которую Гарри превращает — под руководством Риддла — в старую викторианскую библиотеку с тёмными панельными стенами, деревянными книжными шкафами с затейливой резьбой и винтовой лестницей в центре, ведущей к световому люку. — Это библиотека, которую я всегда желал, — объясняет Риддл. — Все знания мира у меня под рукой, и все книги подобраны в соответствии с моими интересами. У Гарри, который наблюдает за ним, стоящим в центре библиотеки с неприкрытым изумлением на лице, спирает дыхание. Становится проще — даже слишком — рассмотреть то, кем был Тёмный Лорд Риддл, и вместо него увидеть сироту-полукровку, охочего до знаний. Что, если? Рон пребывает в блаженном неведении о двойной жизни Гарри, но время от времени тот ловит Гермиону, изучающей его со складкой между бровями и готовому сорваться вопросом на губах. Однако, когда он ловит её взгляд, она всегда качает головой и взамен поднимает безобидную тему, оставляя Гарри с чувством облегчения и ещё большей вины, чем когда-либо. Она абсолютно точно не одобрит, если узнает, что Риддл всё ещё рядом, и, более того, насколько страстно Гарри жаждет общества Риддла. Я помогаю ему, пытается рассуждать Гарри, даже когда сильно подозревает, что целоваться с духами в лимбе не входит в должностную инструкцию Повелителя Смерти. Время незаметно утекало, и ни он, ни Риддл не поднимали тему смерти с кануна Нового года. Он до сих пор не знает, есть ли вообще что-нибудь, что позволило бы Риддлу перейти. Если он всё ещё хочет, чтобы Риддл перешёл. Потому что вдруг всё ещё может измениться? Шаг за шагом, рискованно, колодец надежды растёт с каждой каплей человечности, демонстрируемой Риддлом, с каждой скрытой гранью, обнаруженной Гарри. С каждым разделённым моментом: дискутирование о лучшем применении средневековых палат; обмен детскими переживаниями и определение, кто был более безрассудным — Тётя Петуния или Миссис Коул; наблюдая за бушующей грозой через световой люк. Что, если? Что, если Риддл может остаться?

***

В начале апреля прилетает сова Гавейна Робардса. После завершения судебных процессов над Пожирателями Смерти он переключил свое внимание на Аврорские курсы. Мне крайне понравился наш октябрьский разговор, читает его сова. Я хотел бы уточнить, готовы ли Вы огласить окончательное решение. После часа безрезультатных мучений Гарри над своим ответом, Риддл поднимает взгляд от своей книги, которая разнообразия ради является викторианским романом, нежели учебником. — Будешь отвечать? — спрашивает он. — Отклонить предложение о работе, в которой ты не заинтересован, не должно быть так сложно. Гарри прикусывает изнутри щёку, немного раздражённый тем, как легко Риддл видит его насквозь. — Я хотел быть Аврором. — Ты сам хотел или потому, что все от тебя этого ждут? — Потому что я хотел сражаться с такими же тёмными волшебниками по типу тебя, — отвечает Гарри, немного обороняясь. — И я имею в виду, что у меня точно не было времени на долгий самоанализ с тобой, жаждущим моей крови. Я даже не знал, доживу ли до окончания Хогвартса. — Ладно, но ты выжил, и теперь можешь и должен выбирать свой собственный путь. Если только проблема не заключается в том, что ты не знаешь, чем хочешь заняться. Гарри откидывается на диван и выкидывает свой опустошённый ответ. — Не все в шестнадцать лет знают, что хотят захватить мир. Риддл закрывает книгу. — Согласен, я был особым случаем. Всегда считал, что семнадцать лет — слишком юный возраст для большинства волшебников и ведьм, чтобы решать своё будущее. А в Хогвартсе профориентация ещё куда более ограниченная. — Что же ты тогда предлагаешь? Тратить время впустую, пока я разбираюсь в жизни? — Понадобится некоторое время, чтобы попутешествовать и увидеть мир, — быстро отвечает Риддл. — Ты так многого не видел за стенами Хогвартса. Да ты ведь даже никогда раньше не покидал Британию, не так ли? Гарри вытягивает ноги и вздыхает. Не то чтобы он не мечтал о путешествиях. Просто купить билет на один из этих причудливых поездов из маггловского телевидения и отправляйся куда-нибудь. Куда угодно. Но ему нравится идея вести взрослую жизнь со своими лучшими друзьями: украшать их общую квартиру на зарплату младшего сотрудника, выпивать пинту пива или ужинать после работы, жаловаться на их коллег и начальников. Однообразное существование, да, но безопасное и комфортное. — Я не могу просто встать и уйти, — говорит он. — Это было бы безответственно. — К сожалению, в этом и есть твоя проблема. — Риддл качает головой. — Ты слишком сентиментален, и это сдерживает твой потенциал. Я бы добился очень малого, позволив другим диктовать свой выбор. — Ну, для меня люди не так обесценены, как для тебя. Риддл усмехается. — Это не обесценивание, это перерастание. Иногда ты оставляешь места позади себя; в других случаях — людей. — Мы не перерастаем людей. — Да, перерастаем, и ты наивно считаешь иначе. Почему перерастание — обязательно плохо? Оно лишь означает, что ты развиваешься. Многие люди оптимизируют только то, что находится прямо перед их носом, не осознавая больших высот, которых можно достичь, и это ничтожно. Гарри закусывает губу. Он, несмотря на холодный и беспристрастный тон Риддла, не может не согласиться с основной мыслью слов духа. Его родителям было всего двадцать, когда он родился, и двадцать один, когда те умерли, слишком молодые, чтобы провести большую часть жизни не в войне. Он хочет большего для себя. — Ты не понимаешь. Это не так просто, — отвечает он, немного морщась от ничтожности своего возражения. — Как я и говорил, проблема заключается в том, что ты не знаешь себя и того, чего хочешь. Можешь говорить обо мне что хочешь, но я, по крайней мере, понимаю и принимаю то, кем являюсь. Гарри снимает очки и щиплет переносицу. Он не хочет портить мирный вечер философским спором. — Тогда расскажи мне о мире, — говорит он, сменяя тему. — Какой он? В уголках губ Риддла появляется слабая улыбка. — Ты обнаружишь, что каждое место, которое посещаешь, самобытно и по-своему волшебно. Сможешь побродить по пустыням Африки и увидеть пирамиды при всём надлежащем им величии. Взберёшься на Великую Китайскую стену и увидишь восточноазиатских волшебных существ в их естественной среде обитания. Отправишься в Новую Зеландию и наведаешься в скрытые магические сообщества с многовековыми ритуалами. Ты теперь взрослый волшебник. Можешь идти куда угодно. — Ты побывал во всех этих местах? — спрашивает Гарри. — Во всех, и даже больше, — тон Риддла пронизывается мечтательностью. — Годы, проведённые в путешествиях, были одними из моих самых запоминающихся. Гарри, не привыкший видеть Риддла таким подавленным, поднимает руку, чтобы сжать его плечо. Его рука сжимается вокруг пустоты. Отдёрнувшись назад, Гарри замечает, как тело Риддла мигает полупрозрачностью. Точно изображение, выходящее из неисправного телевизора. Оно проходит в одно мгновение, и призрак снова затвердевает, но они оба это видели. Ужас перекрывающими волнами накрывает Гарри, пока тот не тонет под этим натиском. Время на исходе. Смерть не будет вечно держать открытыми ворота в своё царство. — Нет. Нет! Он не осознаёт, что кричит, прежде чем слышит свой собственный голос. Он даже не уверен, против чего конкретно протестует. Риддл странно спокоен. — Гарри, — говорит он, хватая за руку, будто тот теперь дикое животное, которое нужно приручить. На этот раз его рука твёрдая, её вес тёплый и успокаивающий. Гарри застывает, боясь даже моргнуть. Риддл повторяет его имя уже более строгим голосом, и истерика ослабевает свою удушающую хватку. Риддл подходит ближе. Прежде чем он успевает что-то сказать, Гарри качает головой. — Мне нужно… мне нужно идти, — говорит он и, высвободив руку, шатаясь выходит из библиотеки.

***

Гарри не понимает, куда держит направление, пока не оказывается прямо перед каменной горгульей. Пароль не сменился, и менее чем через минуту он врывается в кабинет директрисы. — Мистер Поттер! — МакГонагалл приподнимается, в ходе чего опрокидывая стопку наполовину проверенных экзаменационных работ. — У Вас всё в порядке? — спрашивает она, и удивление сменяется беспокойством, когда та задерживается на внешнем виде Гарри. — Директриса, я… ​​– Гарри с горечью сглатывает и поворачивается к стене с портретами, встречаясь с голубыми глазами волшебника, которого он и пришёл увидеть. — Он исчезает, — просто говорит он. — Ах. Его время выходит, — увидев поражённый взгляд Гарри, Дамблдор кивает. — Флоренц передал мне, о чём вы говорили. — У него ещё должно оставаться время, почему он исчезает сейчас? — Май не за горами. И пожалуйста, помни, Смерть нетерпелива. Когда Том Риддл навсегда будет отвергнут своей реальностью, он станет кем-то наподобие обычного призрака. Другими словами, бестелесным. Процесс мог уже начаться. Гарри отшатывается. МакГонагалл, тем временем, делает резкий вдох, и её глаза метаются между Гарри и Дамблдором. — Том Риддл? Несмотря на свою привязанность к директрисе, у Гарри нет ни времени, ни сил, чтобы дать ей объяснение. Его внимание остаётся на Дамблдоре. — Мы ничего не можем поделать? — настаивает он. — Полагаю, Бард Бидль научил нас, как неразумно не подчиняться Смерти. — Но ему нужно больше времени. — Ему предоставлялся год, но, смею предположить, ты надеешься на что-то более постоянное, — Дамблдор безмятежно смотрит на Гарри. — Даже если и существует способ, ты действительно считаешь разумным хранить дух Лорда Волдеморта на земле живых? — Этот человек убил Ваших родителей, Поттер, — говорит Снейп. — Или Вы забыли? — Я не забыл. Я говорю, может быть… может быть, он заслуживает второго шанса. Гарри смотрит Снейпу в глаза. — Вы получили второй шанс, сэр. Дамблдор качает головой, пока Снейп грозно смотрит на него, а несколько портретов ворчат. — Это в твоём духе — заботиться о других и прощать. И я так понимаю, что ты установил с Риддлом своего рода взаимопонимание. — Однако для Риддла всё уже слишком поздно в этом мире. Он уже имел и растратил слишком много шансов. Вот почему ты должен помочь ему перейти, чтобы он мог сделать лучший выбор в будущих жизнях. Теперь вопрос в том, готов ли ты его отпустить, — Дамблдор наклоняется вперед. — Ты готов, Гарри? Гарри не может ответить. Не искренне. Директора наблюдают за ним: Дамблдор — с лёгким сожалением, Снейп — с пренебрежительным скептицизмом, а МакГонагалл — с озадаченным сочувствием. — Вспомни, что мы как-то говорили о Повелителе Смерти, — мягко говорит Дамблдор. — Тот, кто принимает свою смерть, — глухо читает Гарри, и бывший директор качает головой. — Это только часть ответа. Повелитель Смерти — не только про принятие твоей смерти. Также и про принятие чужих. Гарри проглатывает ком в горле. — Вы знали, — прерывисто шепчет он, пускай и не уверен, в чём именно обвиняет Дамблдора. — Вы знали всё это время. — Что вы наделали? — говорит Снейп, переводя взгляд с Гарри на Дамблдора, поэтому непонятно, к кому он обращается. — Я предупреждал тебя, Гарри, — несколько упрекает Дамблдор. — Привязанность к духам — опасная вещь. — Альбус, сейчас явно не время… Кровь приливает к голове Гарри, и остаток фразы МакГонагалл растворяется в оглушительной тишине. Он уплывает, наблюдая за собой посреди кабинета директрисы, полный неповиновения и отчаяния. Он решительно качает головой и смаргивает пятна перед глазами. — Спасибо, — говорит он. — И извините за вторжение, директриса. Всем спокойной ночи. — Поттер, — зовёт его МакГонагалл, но тот уже вылетает из офиса и спускается по винтовой лестнице. Вместо возвращения к Риддлу Гарри находит пустой кабинет и сидит там задолго после начала отбоя. Не привязывайся, предупреждал Дамблдор, и о, как он был прав, но уже слишком поздно. Всегда было слишком поздно, ведь они всегда были связаны магией и переплетены душами. Это всегда к ним двоим возвращается. Словно мотылёк, привлечённый бушующими огоньками Адского пламени, Гарри позволил себе подобраться поближе, влюбиться в того человека за спиной монстра, поверить, что мог бы быть другой путь. Только вот никогда не было никаких а что, если; всё всегда было вопросом времени. С самого начала был только один возможный путь, один конечный пункт назначения, одна реальность. С самого начала их время было заимствовано, и теперь оно полностью закончилось.

***

Когда Гарри тащится обратно в Выручай-комнату, Риддл вскидывает взгляд со своей книги. — Всё в порядке? — спрашивает он, его тон — слишком даже для того, кто всего несколько часов назад стал полупрозрачным. Горло Гарри, препятствуя наполовину сочинённым ответам, сжимается. Медленно и намеренно он оглядывает библиотеку, такую упорядоченную, такую тихую. Он дрожит, понимает он, несмотря на тепло весело потрескивающего камина. Риддл встаёт на ноги. И хотя лицо остаётся нейтральным, в его движениях чувствуется скрытая тревога. — Что… — Не надо, — выдавливает Гарри. — Не спрашивай. Пожалуйста. Риддл замирает, и Гарри в два шага сокращает расстояние между ними, чтобы схватить его в жёстком поцелуе, не выпуская его даже тогда, когда сам задыхается во рту другого мужчины. Оторвавшись друг от друга, Риддл пытается отступить, но руки Гарри в тисках сжимают его. Его глаза пожирают Риддла, пытаясь запомнить каждый угол, каждый изгиб, каждую тень, отбрасываемую тусклым освещением библиотеки. — Гарри, — говорит Риддл, и его глаза полны невысказанных вопросов. — Я… я хочу… — Чего? — шепчет Риддл. — Чего ты хочешь? Тебя. — Ещё, — хрипит Гарри. — Я хочу… больше. Комната вокруг них преображается, выражая его желания более эффективно, чем слова когда-либо могли бы. Книжные полки растворяются в стенах; винтовая лестница со свистом закручивается в пол; люстры превращаются в калейдоскоп огней, прежде чем втягиваются в пустой потолок. На смену библиотеки появляется спальня с кроватью и балдахином, пастельными простынями и замысловатыми занавесками. Возможно, та самая, которую несколько месяцев назад вызывала Джинни; Гарри не знает, ему наплевать. Аромат океана, солёный и душный, пронизывает воздух. Окна должны быть открыты, но он чувствует клаустрофобию и задыхается. Понимание приходит к Риддлу вкупе с чем-то, что Гарри отказывается классифицировать как сожаление или жалость. Его палец скользит по изгибу челюсти Поттера. — Больше? — Больше, да, — говорит Гарри. — Хочу больше. На этот раз поцелуй инициирует Том, подстраиваясь под страстное желание Гарри. Его губы двигаются, покусывая ушную раковину Гарри и посасывая кожу на его шее. Руки блуждают под рубашкой Гарри и прижимаются к голой коже. Гарри стонет от сильного жара физического контакта и вонзает ногти в руки Риддла. Они ковыляют к кровати. Тыльная сторона коленей Гарри ударяется о каркас кровати, отчего он падает на простыни и тащит Риддла на себя. Неуклюжие пальцы царапают галстук и пуговицы Риддла. Риддл нависает над Гарри, его взгляд тёмный и испытующий. — Это то, чего ты хочешь? — говорит он, с силой хватая Гарри за подбородок. — Да, — тут же отвечает Гарри. — Сделай это. Возьми меня. Займись со мной любовью. Риддл выдыхает, как если бы он всё ещё мог применять Легилименцию. — Я не люблю, — фасад самоуверенности отслаивается, уступая место неуверенности. Он тихо говорит. — Я не знаю… я не могу. — Что угодно, — Гарри закрывает глаза. — Я приму что угодно. Всё, что Риддл может дать ему. Всё, что он может принять от Риддла. Потому что, в конце концов, это не имеет значения. Ничего из этого не существует за пределами этой комнаты, самой по себе наколдованной. Ничто из этого не является и никогда не было реальным. С щемящей нежностью Риддл снимает с Гарри очки. Их лбы соприкасаются. Гарри прищуривается. — Я приму что угодно, — повторяет он. Остатки самообладания Риддла испаряются. Он хватается за одежду Гарри, и тот отвечает ему тем же, пока между их голой кожей не остаётся никакого барьера. Гарри задыхается от того, как хорошо, как правильно чувствуется Том. Он притягивает Риддла ближе, и их тела сливаются воедино. Руки духа блуждают по телу парня, оставляя за собой жгучую потребность; его губы оставляют следы поцелуев на груди Гарри, уделяя особое внимание тем шрамам, которых избегала Джинни; колено плавно раздвигает ноги Поттера так, чтобы он мог устроиться между ними. Гарри никогда раньше не занимался этим, но его тело учит этот язык. Он сходится с Томом движением за движением: укус за укусом, трение за трением, толчок за толчком. Он оставляет царапины ногтями на спине Риддла, пока тот готовит и берёт его с мучительной медлительностью. Секс не романтичен, как однажды хвастался Рон во время ночной пьянки парней. Он, скорее, полон неистовства, больше, чем его дуэли с Волдемортом; это битва, в которой нет победителя, только общая капитуляция и разрушение. Но именно эта боль — то, что ему нужно. Боль делает всё настоящим, оставляет следы, которые после того, как сон закончится, останутся. — Гарри, — Риддл шепчет его имя как мантру. — Гарри. — Не останавливайся, — умоляет Гарри. Слёзы текут и скатываются по его щекам. Язык Тома упивается ими, надеясь спутать их с потом. — Не надо. Когда их общий апогей пронзает тела, Гарри хватается за Риддла и держится за него, пытаясь привязать его к жизни так долго, как только может, пытаясь удержать какой-то остаток — любой остаток — за спиной. (Ни один не может жить спокойно, пока жив другой, как однажды предсказала спятившая Провидица. Что случается, когда другой умирает?)