groupie love

Ханамаки искренне ненавидит бары и клубы, не любит безличные толпы танцующих пьяных людей, тяжелые басы, пестрящую неоновую подсветку и голодные взгляды, которыми его одаривают и девушки, и парни в каждом заведении, в которые его таскает с собой верным спутником Ойкава, не принимающий отказы, потому что студенчество «это не только сидеть дома над конспектами, когда еще, как не сейчас?» Никогда, сказал бы Ханамаки. Все еще не умеющий отказывать Ойкаве и противиться его уговорам Ханамаки. Все же, не так уж часто это и происходит, а сидит он дома для своих юных, самых ярких — так говорят — лет он и правда безвылазно, и иногда все же возникает мысль, что Ойкава, может, и прав. В свою привычную, серую будничность хотя бы мелкими вкраплениями нужно впускать безумие. И в очередной вечер пятницы, когда Ойкава вытаскивает его в «на этот раз очень приличное заведение и мероприятие, поверь мне», его безумие обретает имя. — Матсукава Иссей, — говорит Ойкава, кивая на высокого кудрявого парня, который помогает обставить сцену стульями, стойками и микрофонами, — Мы недавно познакомились на факультативе в начале курса, оказывается, он уже давно здесь играет с ребятами из нашего университета. Удивительно, как я не знал об этом. Удивительно, да… удивительный. Вечер, конечно же. Или Матсукава Иссей? На шее у него ремень, на котором висит черная глянцевая электрогитара, выглядит он очень серьезным, раздавая мелкие поручения тем, с кем выступает. Видимо, с большой ответственностью и любовью относится к тому, чем горит, даже если это выступление в маленьком заведении с аудиторией не более тридцати человек. А он горит. Ханамаки, кажется, тоже. А потом он начинает петь. И Ханамаки сгорает дотла. — You wrap me in chains and you tie up my feet, — хрипловато, томно и чертовски сексуально. Матсукава качает головой в такт ритму, его кудряшки мягко обрамляют его смуглое лицо, взглядом он проходится по толпе, смотрит прямо в глаза Ханамаки — буквально пару секунд, и зрительный контакт теряется. Ханамаки, конечно же, тоже. Толпа погружается в магию момента, подчиняется Матсукаве, отдается музыке, мягко заполняющей пространство. Девочки в коктейльных платьях стоят прямо под небольшой сценой с напитками кислотных цветов в руках и подпевают, зная каждое слово. Матсукава обворожительно улыбается им, а Ханамаки вдруг хочет, чтобы и ему. А в идеале — только ему. — Они крутые, скажи? — Ойкава пытается перекричать музыку, постукивает пальцами в такт по барной стойке, и поворачивается к Ханамаки, не получив никакой ответной реакции. И, кажется, все понимает. — О-о-о. Ханамаки резко переводит на него взгляд. — Только не начинай, — этого еще ему не хватало. — А я молчу, — Ойкава разводит руками. — Тут и говорить-то нечего. Потому что… — We both know how the cards fall. Матсукава в секундных перерывах между строчками песни облизывает губы, смахивает с глаз свои сводящие с ума кудри и оттягивает воротник черной приталенной рубашки. А потом расстегивает за раз сразу три пуговицы, обнажая блестящую от пота крепкую шею. Ханамаки, очарованный и проклятый одновременно, вновь теряет связь с реальностью и не может оторвать взгляда от этого зрелища. Ханамаки вмиг забывает о том, что рядом Ойкава, что он в клубе, которые все еще ненавидит. Забывает о том, что огромный мир вокруг существует, потому что все, что он видит, это руки Матсукавы, которыми тот обхватывает микрофон, его лицо, отыгрывающее настроение песни, а все, что он слышит, это его искушающий голос. Ойкава в свою очередь хищно улыбается. — Хочешь, познакомлю вас? — спрашивает, когда музыка затихает а Матсукава заканчивает петь. Короткая пауза между песнями, позволяющая Ханамаки наконец-то дышать. — Когда они закончат. Еще четыре песни, по-моему. Потом другая группа. Матсукава вновь о чем-то коротко переговаривается с остальными из коллектива, настраивает гитару, подтягивая колки, проверяет короткий сет-лист — помятый листочек А4. Можно, чтобы он был бесконечным? Пожалуйста. Ханамаки молчит. Ойкава, по классике, принимает молчание за согласие. Оставшиеся песни Ханамаки, кажется, даже не слышит: в голове слишком громкие мысли, пока он смотрит на Матсукаву. Слишком обаятельный, красивый. Пленительный. Что он там пел о цепях?.. — Очнись, принцесса, — Ойкава машет перед глазами Ханамаки своей ладошкой. — Надо поспешить, как бы часы полночь не пробили. Он уходит всегда рано и быстро. Ханамаки закатывает глаза на идиотские сравнения Ойкавы, но послушно на непослушных ногах встает и идет за Ойкавой, ступающим напролом через скопление первокурсниц и первокурсников, рискнувших провести поздний вечер не дома и не скучно. Матсукава, коротко поблагодарив публику, уже складывает гитару в чехол, успевая отвечать на бессмысленные вопросы, пропитанные флиртом, особенно преданных фанаток, которые продолжают стоять возле него. «Вежливый, терпеливый», отмечает про себя Ханамаки. Талантливый, а если еще и умный, Ханамаки отдаст свое сердце ему прямо сегодня. Или отдастся. Меньшее из зол. Или? — Хей, Матс, — Ойкава привлекает его внимание, отвлекая от девушек, которые разочарованно смотрят теперь на его спину. Он на секунду оборачивается к ним, виновато улыбается, прощаясь, и просит следить за их расписанием на страничке в инстаграме. «Благодарный, добрый». Такие бывают вообще? — Шикарно выступили, — искренне хвалит Ойкава. — Не зря вы так долго готовились. Надеюсь, в следующий будет больше песен. Нам очень понравилось! Ах, да, «нам»… Ойкава вспоминает: — Кстати, — он немного отходит назад. — Это мой друг Ханамаки. С сегодняшнего вечера он твой самый преданный фанбой. О господи… Матсукава смеется, заставляя смущенного Ханамаки — не поздновато ли смущаться? — немного расслабиться. Он протягивает свою широкую ладонь и теперь совсем-совсем дружелюбно улыбается. — Матсукава Иссей, — то ли приговор, то ли благословение. — Хотя ты, наверное, уже знаешь как меня зовут, мой самый преданный фанбой? Приговор. И снова смущение. — Ханамаки… — хрипло повторяет еще раз, пожимая руку в ответ, хотя Ойкава его уже представил. — Такахиро. Выступление действительно классное. Давно играешь? Ханамаки вдруг словно из ниоткуда вновь обретает уверенность, а Ойкава одобрительно и легко хлопает его по спине пару раз, сообщая обоим, что отойдет на пару минут к барной стойке за напитками. Ханамаки даже не замечает этого стратегического отступления. Матсукава недолго провожает Ойкаву взглядом, а потом вновь возвращает внимание Ханамаки. — Вообще с одиннадцати лет. А с ребятами собрались уже на втором курсе. С тех пор выступаем вместе. Они минут десять обмениваются вопросами-ответами: о музыке, жанрах, лирике, кто помогает с аранжировками, где репетируют. Ханамаки успевает только кивать и быстро задавать новые, кажется, бесконечные вопросы, которые его интересуют. Он совсем теряет счет времени, забывает, что не любит такие места и лучше дома нет ничего. Но вдруг Матсукава, не дождавшись Ойкавы, решает попрощаться: — Прости, мне нужно бежать. Курсовые никто не отменял, — Ойкава не соврал. И вновь ласковая улыбка — он всем и всегда так улыбается? — Спасибо, что пришел. Я буду здесь снова через две недели, в качестве приглашенного музыканта. Имей в виду. И уходит. «Спасибо, что пришел». Не «пришли», имея в виду и его, и Ойкаву вместе. Почему-то льстит, хотя зазнаваться, наверное, все же не стоит. Но Ханамаки, абсолютно точно очарованный. безусловно, будет иметь в виду. И обязательно придет снова.

***

— Ну, как он тебе? — допытывается Ойкава на следующий день. — Чем все закончилось? Ханамаки понял, что Ойкава ушел — буквально бросил его одного — только после того, как из клуба ушел сам Матсукава, а друга не оказалось ни в зале, ни у барной стойки. Кажется, Ойкава был настроен более позитивно на продолжение вечера, чем сам Ханамаки, и решил не мешать. От осознания он и немного возмутился — не все такие беспечные, а уж тем более таким не кажется Матсукава, но одновременно с этим где-то внутри неприятно кололось разочарование. Хотелось больше. Общения, минут наедине, самого Матсукавы. — Он сказал мне, что через две недели он выступают там снова, — Ханамаки замечает удивление на лице Ойкавы, который, вероятно, ожидал услышать занятную историю. И мгновенно реагирует: — О, только не говори, что ожидал чего-то сверхъестественного за один вечер. И вообще, с чего ты решил, что он… — Я общался с его бывшим. Достаточно убедительно? — перебивает Ойкава, понимая, какой вопрос собирается задать Ханамаки. Пожалуй, не в аудитории на полсотни людей. — Да и почему «сверхъестественного»? Ханамаки смотрит на него взглядом таким, от которого кто угодно бы решил, что безопаснее будет помолчать. Кто угодно, но, конечно же, не Ойкава. — Что, даже номер телефона не выпросил у него? Раздается тяжелый вздох на грани отчаяния и смирения одновременно, и Ханамаки роняет голову на руки, которые лежат на столе. Ойкава понимает: не выпросил. — Ну, не расстраивайся. Через две недели у тебя будет еще один шанс. Ханамаки открывает глаза, смотрит на Ойкаву так, как будто ни во что и ни в кого не верит, но все же в радужке можно проглядеть искры предвкушения и желания. — Думаешь, стоит? — Ханамаки то ли просит таким образом, чтобы Ойкава его убедил или уговорил, то ли действительно сомневается. — Так бывает вообще, чтобы с первого взгляда и безнадежно? Ойкава вдруг добреет как-то, взгляд становится мягким, потому что видит: Ханамаки если действительно не влюбился с этого самого первого взгляда, то как минимум откровенно потерял голову. А с предыдущими так не было… — Лучше себя спроси: ты хочешь этого? — Ойкава смотрит внимательно, пытливо, будто бы от ответа зависит все: и судьба Ханамаки, и судьба Матсукавы. Ханамаки нервно кусает губы, пока в голове у него происходит мировой переворот. Что он потеряет, если хотя бы попробует?.. Уж точно ничего. А что приобретет? Он закрывает глаза, и образы вчерашнего вечера кажутся очень яркими: соблазнительный Матсукава, его голос, эмоции, которые Ханамаки испытал от одной только первой песни. Чего он лишит себя, если не попробует? — Хочу.