groupie love

Ханамаки стоит на маленьком балкончике в клубе, в котором он впервые встретил Матсукаву, и с высоты смотрит на свою звезду всё тем же взглядом, полным обожания, только вместо влюблённости во взгляде уже любовь. Его звезда выступает с последней песней на сегодня, лирической, — такими он любит завершать свои музыкальные вечера, — хмурится, закрывая глаза, на особенно чувственных моментах, расслабленно опускает плечи и съезжает ладонями по стойке микрофона, когда мелодия вновь замедляется, стоит открыть глаза — всегда смотрит наверх и без труда находит Ханамаки среди зрителей. Находит легко, будто бы других рядом с ним и нет. Словно здесь есть только они. В такие моменты Ханамаки особенно наслаждается, потому что знает: эти песни Матсукава поёт про него и для него. Своим божественным голосом он признаётся Ханамаки в любви со сцены уже несколько месяцев так, что понимает только он, и эта маленькая игра им очень нравится. Когда Матсукава на последнем куплете возвращает внимание залу — лишь приличия ради, Ханамаки спускается к бару, чтобы встретить свою звезду за кулисами, куда пустят только его, уже с напитками. Привилегия, греющая душу. Он облокачивается на стойку в ожидании заказа, рассматривает своего парня уже с другого ракурса — и его парень всё ещё такой же прекрасный, как ни посмотри. И это видит не только он. — Он сводит меня с ума, — зачарованно выдыхает девушка рядом с ним, нетерпеливо постукивая длинными яркими ноготками по бокалу с текилой санрайз. Она, наверное, думает, что её слышит только подруга под боком. Или не думает вовсе. Ни о чём, кроме Матсукавы. Ханамаки пару мгновений рассматривает её симпатичное личико, вдруг вспоминая себя в тот вечер: он выглядел таким же? Пленённым, завороженным? Наверное, да. Чувствовал он себя именно так. Наверное, он даже может её понять. Перед Матсукавой устоять очень сложно. Невозможно, сказал бы Ханамаки. — Я хочу познакомиться с ним после его выступления, — вдруг говорит она своей подруге, оборачиваясь. А вот это уже интересно. Ханамаки даже выпрямляется. — Я слышала, что у него кто-то есть, — с сомнением отвечает ей подруга, пожимая плечами, на что та только снисходительно усмехается. — Ну… мой номер телефона ему никак не помешает, думаю? — говорит она уже чуть менее уверенней, чем минутой раньше, но волосы и топик поправляет, прихорашиваясь перед тем, как подойти к Матсукаве. Ханамаки смотрит на это и улыбается — тоже снисходительно. Его любят, его хотят, но он любит и хочет только Ханамаки. Поэтому он позволяет себе маленькую шалость. — А я слышал ещё и о том, что этот кто-то очень ревнивый, — говорит Ханамаки, наклоняясь к девушке. Чтобы услышала наверняка. — Не стал бы проверять, знаешь ли. Слухи всякие ходят. Ему ничуть не стыдно: за то, что вмешался в чужой разговор, за то, что так очевидно и собственнически себя ведёт, за то, что Матсукава, узнай об этом, был бы в недоумении. Таких, как она, — будет сотни. Таких, как он, Ханамаки, больше не будет. Кому и что он пытается доказать? Но удержаться сегодня, сейчас, он не смог. Он с довольной улыбкой замечает, как решительность исчезает с лица девушки, как опускаются её плечи и вся она сникает, вероятно, поверив. Ханамаки старался звучать убедительно. Он подхватывает два стакана с двойным виски и льдом, минует толпу, подбираясь к служебному входу, и с особенным чувством превосходства проходит за кулисы и направляется к маленькой гримерной, в которую совсем скоро должен войти и Матсукава. Всего пару минут уходит на то, чтобы проверить свой внешний вид в зеркале, как в старых кино обрамлённом круглыми лампочками, перевести дыхание и дождаться свою звезду. — Ты тут, — как будто бы с облегчением звучит от Матсукавы, улыбающегося и всё ещё распаленного сценой. Ханамаки не успевает ничего ответить: Матсукава с мимолётной бережностью скидывает гитару на кресло в углу, в несколько шагов пересекает гримерку и прижимает Ханамаки к краю стола, обеими рукам облокачиваясь на него, окольцевав и лишив путей отступления — ну разве будет Ханамаки куда-то сбегать? — Тут, — подтверждает, шепчет, пытаясь удержаться на ногах от горячего дыхания в шею. Собирается силами, чтобы подразнить: — Пришёл за своим автографом. Матсукава усмехается. Отстраняет лицо — только для того, чтобы заглянуть в глаза Ханамаки. Тот пару мгновений ловит искорки во взгляде Матсукавы, томное вожделение и неприкрытое желание. Игривое любопытство. — Не наблюдаю ручку и листик. Где же мне его оставить? — Матсукава с интересом скользит взглядом от лица Ханамаки до его острых ключиц, не прикрытых лёгкой атласной рубашкой, расстёгнутой на три верхние пуговицы. Ханамаки берёт его за ладонь, медленно подносит к своему лицу, и кончиками пальцев Матсукавы прикасается к своей щеке. — Здесь. Не прекращая касания ведёт ими к своей шее. — Здесь. Матсукаву ведёт от того, как быстро пульсирует сонная артерия под его пальцами, которые Ханамаки вновь поднимает — уже к губам. — И здесь. Он спустя пару мгновений отпускает руку Матсукавы, а тот с лица её не убирает — мягко надавливает большим пальцем на нижнюю губу, ведёт к уголку, взглядом следит на своим движением, ощущая на пальцах горячее дыхание. Смотрит в глаза Ханамаки и видит в них ответное желание. В этом вечере идеально всё: каждая песня, которую спел Матсукава, каждый его взгляд, неизменно направленный на Ханамаки, преданность того и любовь, затмевающая страсть каждого, кто день ото дня приходит только ради Матсукавы. Все они меркнут на фоне Ханамаки. Матсукава наклоняется к его лицу, оставляя короткий поцелуй на щеке, чтобы тут же прижаться губами к шее крепко и с чувством, зная, насколько чувствителен Ханамаки. Матсукава тоже любит дразнить. И когда Ханамаки с тихим стоном откидывает голову, Матсукава ловит его тяжёлое дыхание очередным поцелуем — уже в губы, глубоко и долго, обнимая руками за талию и притягивая к себе, чтобы расстояние между исчезло, словно его никогда и не существовало. В этом моменте идеально всё: тонкие пальцы Ханамаки во влажных кудрях Матсукавы, пылкий жар их горячих тел, короткие вздохи в моменты, когда они на секунды разрывают поцелуй от нехватки кислорода и головокружения. — Люблю, — звучит в какой-то момент, но они уже не осознают, кто именно это произнёс, на двоих теряя связь с реальностью, забываясь и теряясь друг в друге. В них идеально всё.