groupie love

Эшли срывает свои заслуженные овации, разделяя их вместе с Матсукавой и парнем на ударных, подозвав обоих к себе, поближе к краю сцены. Она пару минут машет маленькой ладошкой на прощание, кланяется в благодарности, прижав руки к груди, обещая обязательно вернуться в этот бар с новыми песнями и получая в ответ обещание, что её здесь будут ждать. Ханамаки почти не слышит слов Эшли, почти не слышит всех, кто находится здесь, совсем рядом с ним, потому что всё его внимание направлено на Матсукаву с этими его взмокшими от духоты маленького зала невозможно красивыми кудряшками, вздувшимися венами на крепких руках. На Матсукаву, который скромно улыбается на слова Эшли о том, что она была рада сегодня разделить с ним сцену. На Матсукаву, который вдруг улыбается веселее, когда своим блестящим взглядом ловит взгляд Ханамаки, полный откровенного обожания. Этот взгляд прятать не хочется, не хочется больше смущаться. Ханамаки хочет, чтобы Матсукава его видел и чувствовал на себе. Вместе с затихающими аплодисментами гаснут и главные софиты, погружая сцену и весь зал в уютную темноту. Зрители начинают возвращать внимание своим спутникам, воссоздавая тихий гул негромкими разговорами, и Ханамаки решает, что это подходящий момент, чтобы наконец-то подойти к Матсукаве, который, кажется, ищет его в толпе, поднимаясь на носочки. Ханамаки переживает, что его сердце не выдержит этого зрелища. Матсукава ищет. Его. С ума сойти. — С ума сойти… — на ходу шепчет вслух Ханамаки, крепко сжимая футболку на уровне того самого сердца, которое всё никак не даст покоя, будто бы это хоть как-то его угомонит. Когда он подходит к Матсукаве, его охватывает чувство дежавю: снова он, такой красиво уставший после выступления, снова ласковая улыбка, стоит Ханамаки оказаться совсем близко, и снова эта радость в его глазах, что Ханамаки вновь посвятил вечер ему. Это дежавю ему безумно нравится. Разве что хочется, чтобы этот вечер закончился иначе, чем предыдущий. В этот раз Ханамаки рассчитывает украсть у Матсукавы ещё как минимум час его времени, а как максимум — его сердце. — Ну, как тебе? — интересуется Матсукава, закидывая чехол с гитарой на плечо и спускаясь по трём ступенькам со сцены. — Понравилось? Понравилось? Да он готов упасть в ноги Матсукаве. И остаться там до конца своей жизни. — Ты был невероятным, — с восторгом, абсолютно искренне говорит Ханамаки быстрее, чем думает, но, кажется, ни о чём не жалеет. До тех пор, пока не замечает, как Матсукава вдруг останавливается и едва ли не растерянно смотрит на него. Господи, он всё испортил? Это было слишком? Наверняка слишком прямолинейно. Он спрашивал же о выступлении, разумеется, о выступлении. А Ханамаки радостным щенком выдал свое упоение этим парнем. — Я… то есть… — Ханамаки усердно пытается придумать какие-то слова для оправданий, будто бы они здесь нужны, лишь бы прогнать эту неприятную неловкость, возникшую в один момент. Он даже делает шаг назад для безопасной дистанции между ними, но почему-то кажется, что Матсукава всё равно услышит, как неистово продолжает колотиться его сердце. И он уже собирается попросить прощения (правда, за что?), придумать какую-то невероятную причину, по которой ему необходимо прямо в эту же, секунду уйти (сбежать), а потом запереться дома, чтобы это неладное сердце угомонилось. Но Матсукава пресекает все мысли о побеге своим внезапным тихим смехом и тёплым взглядом, которым успокаивает мысли, до этого успевшие мгновенно взбушеваться, и одним шагом вперёд. К Ханамаки. — Прости за такую реакцию, — звучит добродушно, и от этого Ханамаки унимает дрожь в руках. Замирает совсем — точно так же, как минутами ранее сам Матсукава, — когда тот совсем уже расслабленно и честно добавляет: — Я смутился. И Ханамаки совсем теряется. Он умеет не только смущать, но и смущаться? — Ну что за прелесть! — звучит радостный голос Эшли, которая всё видела и слышала, и оба, Ханамаки и Матсукава, оборачиваются к ней. Матсукава с тяжёлым вздохом мысленно готовится к предательству года. — Матс, ты что, даже покраснел? Она берёт в свои ладони его лицо, пристально вглядываясь в него, отчего Матсукава даже не сразу находит, что сказать, не сразу даже додумывается отойти, опешив. — Ну точно покраснел, — довольно сообщает Эшли. И резко смотрит на Ханамаки, хитро — точь-в-точь как Ойкава, — прищуриваясь. — А ты хорош. И звонко смеётся с растерянности на его лице. — Боже, Эшли, — Матсукава с отчаянным стоном убирает её руки со своего лица и отходит от неё на несколько шагов, — имей совесть, а? — Не понимаю, о чём ты, милый, — говорит она, и Ханамаки с Матсукавой ей, кажется, охотно верят. — Останешься выпить? — Прости, не в этот раз, у меня дела, — отвечает Матсукава, и, схватив Ханамаки за локоть, который всё ещё стоит в смятении и молчит, собирается быстро сбежать — в этот раз именно сбежать, пока Эшли не начала подначивать его по поводу «дел», многозначительно посмотрев на Ханамаки рядом с ним. — Спасибо за приглашение, я напишу тебе позже, люблю! — уже шагая к чёрному выходу выкрикивает он, даже не обнявшись перед тем, как спешно уйти. Эшли, разумеется, сегодня ему это прощает. Когда они вдвоём оказываются на улице, Матсукава к огромному сожалению Ханамаки отпускает его руку. На секунду пронеслась мысль поддеть его пальцы своими, чтобы переплести их и наоборот притянуть Матсукаву к себе обратно, но Ханамаки подумал, что ещё рано. Побоялся спугнуть и решил подождать — даже если всего лишь сегодняшний вечер. Он оптимист. Вместо касания он позволяет себе сейчас только любоваться Матсукавой: вдруг таким взбудораженным, распалённым, с горящим взглядом. Таким красивым. Какой же он красивый… — Я надеюсь, ты не сильно спешишь домой? Я хотел бы… — Ханамаки на мгновение затихает. Хотел бы прогуляться с тобой. Узнать поближе, чтобы найти ещё сотню причин в тебя влюбиться, смотреть на тебя и наконец-то прикоснуться. — Пройтись, — заканчивает он, всё ещё не рискуя. — Ты как? — Я с радостью, — отвечает Матсукава, улыбаясь уже спокойно и нежно. — Извини за Эшли, если что, — добавляет он, жалостливо поглядывая на Ханамаки, идущего рядом. Он поднимает взгляд и качает головой. — Когда-нибудь она меня доведёт. Ханамаки смеётся. — Они с Ойкавой в чём-то похожи. Может, познакомить их? — любопытно смотрит на Матсукаву. — Мне кажется, они бы подружились. Матсукава же возвращает Ханамаки взгляд, полный наигранного ужаса. Может быть, даже не наигранного. — Ты что? Мир не выдержит их дуэта. Мы с тобой так точно. И продолжает идти вперёд, в то время как Ханамаки вдруг отстаёт на один шаг, ухватившись за это «мы». Такое простое слово. Такое сладкое, воздушное, желанное, стоит наделить его особым смыслом. Ханамаки так сильно хочет, чтобы их «мы» началось сегодня и длилось очень-очень долго. Он быстро нагоняет Матсукаву, равняясь с ним, и продолжает идти рядом, время от времени случайно касаясь своим плечом его, и отходить друг от друга никто из них совсем не спешит. Лёгкий ветер позднего летнего вечера балует своей прохладой после знойной жары днём, таким же лёгким оказывается их разговор, в этот раз уже совсем отвлечённый от музыки. В этом разговоре, уже куда более личном, Матсукава узнаёт, что Ханамаки любит кошек больше, чем собак, любит лето, потому что не выдерживает зимний холод, и ездить с семьёй каждый август на море. В этом разговоре Ханамаки узнаёт, что Матсукава больше любит смотреть фильмы дома, чем в кинотеатре, любит спать допоздна, потому что высыпается только так, и клубничные тарты. Надо запомнить, думает Ханамаки. — Я их впервые в Париже попробовал, — рассказывает Матсукава. — Они там очень вкусные. Особенно если есть их с видом на достопримечательности, — улыбаясь, говорит он. Ханамаки ему верит. И мысленно добавляет ещё один пунктик в свой список с мечтами. Через час, проведённый наедине с Матсукавой (который в списке с мечтами Ханамаки предшествовал клубничным тартам в Париже с ним же), они доходят до общежития университета, перед которым им уже пора попрощаться. Ханамаки искренне надеется, что не до следующего очередного выступления Матсукавы. А до их следующей личной встречи, инициированной не случаем, а желанием обоих провести время друг с другом. — Спасибо за вечер, — Матсукава вдруг становится застенчиво тихим, не знает, куда деть свои руки, цепляется взглядом за всё подряд, но всё ещё не спешит прощаться и уходить. Если бы Ханамаки не был до невозможного очарован этим вечером, он бы обратил внимание на такие детали. Если бы он был знаком с Матсукавой не два дня, а гораздо дольше, он бы знал, что так проявляется его смущение и волнение. Как будто бы он очень сильно хочет сказать что-то ещё, но переживает и сомневается, стоит ли. Словно боится. Ответа, реакции? Своей или Ханамаки? Но Ханамаки, решив, что он хочет видеть Матсукаву чаще и ближе, берёт инициативу на себя: — Может, нам удастся как-нибудь его повторить? Скажем, в какой-нибудь кондитерской, где готовят клубничные тарты. Я угощаю. Если до этого его сердце неистово колотилось о грудную клетку, то после этих слов внутри всё затихло в умиротворении. И Ханамаки чувствует, что так и должно быть рядом с Матсукавой: уютно, спокойно и безмятежно. Взгляд Матсукавы вновь смягчается. Он, кажется, ловит настроение Ханамаки. — Звучит как приглашение на свидание. И Ханамаки совсем смелеет, решая, что нельзя упускать момент: — Это оно и есть. На лице Матсукавы появляется задумчивость и лёгкая отрешённость, между ними возникает тишина, которая длится не более минуты, прежде чем он решается сказать: — Ты замечательный парень, Ханамаки, и мне очень комфортно с тобой. Но я хочу быть честным, — он смотрит виновато, словно испытывает вину за то, что дал надежду. — Я относительно недавно пережил расставание. И рядом с тем уютом, спокойствием и безмятежностью возникает страх. После таких слов обычно заканчивается всё то самое хорошее, что едва успевает начаться. А иногда даже не успевает. И Ханамаки мысленно готовится принимать отказ, готовится услышать, что отношения Матсукаве сейчас не нужны, что его сердце ещё не отпустило бывшего. Но… Но «обычно» не значит «всегда». — Поэтому мне может понадобиться больше времени на то, чтобы сблизиться с тобой. — Он с тяжёлым вдохом смотрит на землю, чтобы почти сразу же вернуть взгляд на Ханамаки, полный надежды и доверия. — Я согласен, но только если ты сам будешь готов дать мне время. И теперь в волнении замирает уже Матсукава, пока очередь Ханамаки в молчании обдумывать свой ответ. И отвечает он сразу же: — Столько времени, сколько ты пожелаешь. Может, беспечно, может, слишком легко и не очень обдуманно, легкомысленно, но об этом всём Ханамаки подумает уже позже. Здесь и сейчас он готов отдать своё время и себя Матсукаве, который тоже вздыхает с облегчением. Который смотрит уже с уверенностью и уже знакомой нежностью, только в этот раз с флёром романтики. — Значит, свидание?