Исправительные работы

Черняховск с опаской высовывается из-за угла дома. Внимательно осматривается по сторонам — при этом стараясь не обращать внимания на проходящую мимо старушку. Та, в свою очередь, окидывает его своим, кажется, самым недоуменным взглядом, однако ничего не говорит — лишь молча проходит мимо, но головой на всякий случай осуждающе покачивает. Черняховск на это недовольно цыкает и снова переводит всё своё внимание на дверь нужного ему подъезда. Ниже, чуть не стукнувшись о чужой подбородок затылком, появляется голова Тарханова. Он окидывает двор скучающим взглядом. Шутка ли — так долго караулить. Они здесь уже минут десять, а всё без толку. — Никого нет, — подытоживает Астрахань и чуть задирает голову выше, дабы воочию лицезреть главного инициатора всего этого представления. — Ты точно сказал ему? На его лицо вдруг приземляется чужая рука, буквально закрывая ему рот. Под возмущенный вопль, разумеется. — Чш. Не болтай, распугаешь, — шикает на него Черняховск и, почувствовав усиливающееся сопротивление, сильнее прижимает ладонь. Пока тихо не шипит, отдергивая руку. — С ума сошел? Чего кусаешься? — всё также шепотом, но с явной обидой в голосе верещит немец, потряхивая кистью. — Кого распугаешь? Тут даже птиц нет. Только вон бабушки на скамейке сидят, и те косо смотрят. Они теперь отсюда не уйдут, пока не поймут, чего мы тут делаем, — Рахим своей выходкой явно остаётся доволен, но, несмотря на это, он всё же подхватывает тихий тон собеседника. — Моё терпение распугаешь. Я и сам не понимаю, где он, — бурчит Черняховск, недовольно поглядывая на Тарханова, который уже открыто вышел из-за угла дома, с целью расширить себе радиус обзора. — И да, я точно ему сказал, за это уж не переживай.

***

Калининград ощутимо дергается, когда в квартире раздается трель дверного звонка. Нет, не испугался — слишком увлекся чтением. Жаль, что документов, а не чего-то по-настоящему интересного. Хотя, отрицать не будет, гостей посреди рабочего дня он не ожидал. Может, в партии решили снова проверки возобновить? В любом случае, встать и открыть надо, чего Твангсте делает с явной неохотой — в отличие от пришедшего, который и стучал, и звонил с особым энтузиазмом. На мгновение даже мелькает мысль, что он затопил соседей снизу. — Иду я, иду, — едва слышно бурчит он и, провернув пару раз ключ, нажимает на ручку двери. И замирает. Какими, спрашивается судьбами? — Черняховск? Ты что тут делаешь? Калининград мгновенно мрачнеет: неужели что-то случилось в области? Но тогда почему ему всё ещё не доложили? — Очень гостеприимно, Вильгельм. И тебе привет, — хмыкает он, всем своим видом показывая, что доволен такой реакцией. Не дожидаясь разрешения войти, он переступает порог квартиры, на ходу скидывая обувь, и с интересом осматривается. Твангсте на такую наглость хмуриться, однако ничего не говорит — лишь удрученно вздыхает и закрывает за гостем дверь. Гость, в свою очередь, уже с особым усердием что-то рассматривал на полках старого серванта. — Как дела у тебя, Вильгельм? Как поживаешь? — легким и совсем непринужденным тоном спрашивает Черняховск, открывая попавшую под руку книгу где-то на середине, и пробегается по строчкам глазами, совершенно не вчитываясь в их содержание. — Не скучно? — Что тебе нужно? — сухо спрашивает Калининград и устало потирает переносицу: этот человек вошёл в его дом пару минут назад, а в голове уже роилась чертова туча мыслей, причем не самых радостных. — Я разве не могу просто приехать и без всякой причины навестить своего старого друга? Такого ты обо мне мнения, Вильгельм? — состроив самое обиженное выражение лица, с напущенной разочарованностью тянет Черняховск, ставя обратно на полку какую-то небольшую, дешевую статуэтку. — Не такого, конечно, но в то, что ты приехал просто так, вериться с трудом. Уж прости, — пожимает плечами Твангсте и опирается на косяк, сложив руки на груди. — Так что выкладывай, что случилось? В комнате — причем, неожиданно для обоих — повисает тишина. Ненадолго, правда, — её прерывает тяжелый вздох Черняховска. — Вот именно, что ничего. Вильгельм вопросительно изгибает бровь. О чем это он? Черняховск же, наконец, отлипает от серванта и, заложив руки за спину, с важнецким видом продолжает осмотр комнаты. Пока не останавливается перед пустой стеной. Внимательно смотрит на неё, даже, кажется, с какой-то тоской. Делает шаг назад и, подперев подбородок пальцами, чуть склоняет голову на бок — взгляда также не отрывает. — Тут могло бы поместиться много фотографий. Не думал об этом? — Не думал. Твангсте решает принять странное поведение Черняховска как должное и вернуться к работе — её всё же за него никто не сделает, а сколько времени незваный гость планирует провести у него, ему неизвестно. Молча садится на своё место, параллельно цепляя какой-то документ с небольшого столика, и принимается читать. Мусолить одну и ту же строчку, не вникая в смысл, если быть точнее. — Скучаешь? Вопрос звучит как гром среди ясного неба, заставляя содрогнуться. Дыхание мгновенно утяжеляется, а сердце начинает неистово стучать. Калининград шумно сглатывает. Глубоко вздыхает и тут же медленно выдыхает — пытается успокоить себя. — Даже если и скучаю. Вряд ли спустя столько лет это так важно, — как можно равнодушнее произносит Твангсте, откладывая лист бумаги в сторону. — Да и кому нужны проблемы из-за временного помешательства. — Зря ты так. Калининград усмехается — получается больше горько, чем весело, однако Черняховск на это, кажется, внимания не обращает. Или делает вид, что не обращает. — Ты не знаешь, как он там? Может, Рахим что писал? Если вы с ним связь поддерживаете, конечно, — он взгляд отводит, да и спрашивает так, невзначай, словно ему не очень-то интересно, а вопрос он задал чисто из вежливости. — Поддерживаем. Да, писал. И про Волжского тоже. — И что там? Вильгельм тут же язык прикусывает — вопрос с губ слетает слишком быстро, мгновенно разрушая всё то наигранное, напускное равнодушие, которое он здесь так старательно строил. — Нормально, в принципе. Инцидент, правда, был неприятный. На какое-то время даже запрещали область свою покидать, — Черняховск поворачивается к ранее упомянутой стене спиной, опираясь поясницей о стоящий позади него комод. Калининград хмурится. — И почему? — осторожно, словно боясь спугнуть собеседника с нужной мысли, тихим голосом спрашивает он, косо глянув на парня. Черняховск отвечает не сразу. Лениво тянется к карману, выуживая из него коробок спичек и замученный жизнью портсигар. Чиркает спичкой пару раз — та ломается, на что он досадливо цыкает, но тут же достает следующую. Сера на кончике, наконец, вспыхивает, однако парень подносить её к зажатой в зубах сигарете не спешит. — Когда ты уехал, он с Московским здорово так повздорил, — бормочет он, пытаясь этим самым не обронить сигарету, и неспешно закуривает, из-за чего приходится ждать продолжения фразы ещё какое-то время. — Московский, в свою очередь, запретил ему выезжать из города и области, не предупредив его об этом. А к Калининградской области и вовсе запретил приближаться, — он выдыхает и сероватое облако дыма медленно поднимается к потолку, постепенно растворяясь в воздухе. — Волжский тогда нашёл способ обернуть этот запрет против самого Москвы: устроил турне по соседним областям. Не знаю точно, что там было, но судя по всему, уведомительных бумаг стало слишком много, — Черняховск усмехается и стряхивает пепел в раскрытый портсигар. — Вот Московский и вовсе запретил ему выезд. Но это уже давненько было, сейчас обиды прошли. Наверное. Но как по мне месть была хоть и не такой масштабной, но хорошей. Калининград мягко улыбается. — Ну, хоть не что-то серьезное. Уже радует, — тихо тянет он, несильно заламывая собственные пальцы. — Спасибо, что рассказал. Черняховск, фыркнув, делает очередную затяжку и невпечатленно смотрит на Твангсте. Вильгельм от такой реакции на благодарность теряется. — Какой ты иногда тормоз, я не могу, — портсигар с щелком захлопывается и отправляется обратно в карман. Оттуда, однако, сразу же выуживают чуть помятый конверт — который Калининграду практически насильно вручают. — Здесь новый адрес. Дерзай и не тупи, — недовольно ворчит Черняховск и ощутимо пихает Твангсте в плечо, отчего тот даже болезненно ойкает. — Иначе в следующий раз тресну сильнее.

***

— По-моему, твоё «немного подождать» несколько затянулось, — скептично замечает Астрахань. — Не моё, а наше. — Дела не меняет. Тридцать лет всё-таки многовато. — Двадцать с лишним, не тридцать, не преувеличивай. Тарханов закатывает глаза. — Зануда, — бурчит он и, страдальчески вздохнув, сползает по стене. — Что-то у меня всё сильнее ощущение, что никто сегодня не… Он вдруг тихо охает, окончательно плюхнувшись на отмостку, и провожает пронесшегося мимо них парня удивленным взглядом. Щурится, пытаясь вглядеться в стремительно удаляющуюся спину, дабы разобрать, что это за нахал такой. — Это Калининград что ли? — как только стукнула дверь в подъезд, ошарашено спрашивает Рахим, поднимая взгляд на довольно улыбающегося немца. — Именно. Давай сюда мои честно выигранные пятьдесят рублей. Астрахань на это лишь цыкает, но к карману всё же неохотно, но тянется.

***

Гриша, пытаясь смахнуть с себя остатки сна, протяжно зевает — только решил немного вздремнуть, как кому-то позарез понадобился. Закон подлости, что уж поделать. Недовольство испаряется моментально, стоит только приоткрыть дверь. — Привет. Волжский было открывает рот, чтобы что-то сказать, однако слова, кажется, застревают в горле. Перед ним стоял Вильгельм. Волгоград сглатывает — может, ему всё-таки удалось задремать, и всё это просто сон? Щемящий от тоски душу сон. — Ты что тут делаешь? — голос становиться непривычно тихим, из-за чего Гриша не сразу узнаёт себя. — Представляешь, так сильно соскучился. Не смог больше терпеть, — Твангсте счастливо улыбается, как не улыбался, похоже, уже пару десятков лет: радостный смех так и пытается дать о себе знать, делая речь немного рванной. Он порывается было сказать что-то еще, но ему не дают — рывком затаскивают внутрь квартиры, захлопывая дверь. Однако в проигрыше Вильгельм оставаться не собирается и не остается. Ловко перехватывают чужую руку и тянет на себя — цепляется за шею, как можно сильнее прижимаясь. Ближе, ближе, ближе... Как же он скучал... С блаженной улыбкой выдыхает, когда Волгоград обнимает в ответ — так же сильно, так же нежно, так же тоскливо. Словно за последнюю спасительную соломинку цеплялся. Ровно, как и Твангсте. — С ума сошел? А если кто увидел бы? До верхов быстро дойдет… — Гриша шепчет, моментами чуть не срываясь на свой обычный голос, шепчет, уткнувшись куда-то в висок, практически вжимаясь. Руки свободно гуляют по спине, скользят по плечами, словно проверяя на наличие травм, ушибов — чего угодно, что могло бы принести хоть малейшую боль. Обхватывают лицо — по раскрасневшейся коже мажут беспорядочные поцелуи. Теплые, мягкие, любящие, настолько желанные, что Твангсте, кажется, прямо здесь растает окончательно. — Да плевать, я ведь сам приехал. Пусть хоть на всю оставшуюся вечность в дурдом упекут или в тюрьму, но зато тебя увижу. Хотя бы в последний раз, — Вильгельм говорит быстро: словно, в квартиру войдут прямо сейчас, скрутят и уведут. Он боится — боится, что не успеет сказать всего того, что накопилось за эти долгие годы. Путается в словах, захлебывается ими, скачет с одной темы на другую — сам не успевает за нитью повествования, но четко произносит люблю, люблю, люблю. Скучал. Страшно скучал. — Ну уж нет, никакой не в последний. Не отпущу. Больше никуда тебя не отпущу, никогда. Не отпущу.