Исправительные работы

На стол с громким хлопком падает стопка бумаги, выпущенная из рук столицы. Гриша хмуриться — это и есть важное дело, ради которого Московский ехал почти тысячу километров? Бумажки ему показывать? Он едва заметно выдыхает, примеряя на глаз, сколько эта стопка в высоту. Сантиметров десять, не больше. Остается надеяться, что они все не на подпись или заполнение. — Как думаешь, что это? — наконец подает голос Московский, оперевшись рукой о край стола. Сталинград пожимает плечами. — Понятия не имею, — голос его звучит искренне, ибо он на самом деле не знал ,что это и на что вообще рассчитывал его собеседник, молча бросив стопку на стол. — Возможно, какие-то важные документы, которым счёта нет во всём Союзе. — Это твои отчеты. Ещё с сорок первого, — спокойно поясняет Московский. — Маловато для почти десяти лет, не находишь? — Так-то для шести лет, Михаил Юрьевич. Не преувеличивайте, мы не показатели полутора пятилеток считаем, — Волжский старается непринужденно улыбаться, дабы вызвать ощущение, что он всё сводит в безобидную шутку, однако в голове яро крутится: Московский вряд ли шутки шутить приехал. Столица его мыслям буквально вторит — невпечатлённый, вопросительно изгибает бровь. Сталинград тут же цепляет серьезность и садится прямо. — Кхм. Не было времени писать, Михаил Юрьевич. Там война четыре года, после восстановление большими темпами пошло, сейчас вот репарации трудом,— ровным, лишённым всяких эмоций голосом, поясняет он. — Свободной минуты нет. — Совсем нет? — Совсем. Ни одной. Москва хмыкает. И наклоняется, что-то найдя под столом. Гриша хмурится ещё больше. Чуть привстаёт, дабы разглядеть, что же такого там нашёл Московский. На стол ещё с большим грохотом опускается стопка. Раза в три больше по сравнению с той, что лежала рядом. Сталинград едва сдерживается, чтобы восхищенно не присвистнуть — и с сожалением, надеясь, что это не его отчетная недостача и не придется заполнять всё это под лозунгом пятилетки за три года. — Тогда это что, Волжский? — О чем вы, Михаил Юрьевич? — Значит, заниматься своими обязанностям у тебя нет времени, а заниматься антиправительственными делами за моей спиной у тебя времени хоть отбавляй, — чуть повысив голос, грубо произносит Москва и с некоторым трудом отодвигает стопку одной рукой в сторону, дабы не загораживала Гришу. — Я просил тебя следить за Калининградом, а не тащить его к себе домой. Мне уже некуда складывать твои объяснительные. — Я могу и не писать их. Мне только в радость. — Волжский. — Друга надо держать рядом, а врага ещё ближе. Я этим и занимаюсь. Тем более Калининграду в любом случае придется привыкать к обычной жизни в нашей стране. Я просто способствую этому. Ничего более, — пожимает плечами Гриша и замолкает. Московский хмурится. Тяжело вздыхает и садится на своё место. Складывает руки в замок, осторожно ударяясь об них лбом. Невыносимо. Хоть кол на голове теши. От кого, от кого, но от Волжского он такого точно не ожидал. Москва чуть поднимает голову и исподлобья наблюдает за Сталинградом. Тот, в свою очередь, видимо, о чем-то задумавшись, смотрел в пол. Однако, долго его раздумья не продолжаются — он вдруг возвращается в реальность, мелко дернувшись, и, тихо выдохнув, поднимает голову. И встречается с тяжелым взглядом столицы. — Я могу идти? — вопрос на самом деле формальность: он параллельно с ним поднимается с места и отшагивает в сторону, пододвигая стул ближе к столу. — Мне казалось, что ты испытываешь к… бывшим оккупантам что-то вроде неприязни. Это если мягко выражаться. Так что же Вильгельм? Неужели он… — До свидания, Михаил Юрьевич.

***

Черняховск буквально толкают в стену, из-за чего он довольно ощутимо ударяется спиной, чуть не выбивая воздух из лёгких. Он заходится в кратком, рванном кашле, прикрываясь рукой, однако запястье — сначала одно, а потом и другое — перехватывают, припечатывая их по обе от головы стороны. Черняховск, наконец, отойдя от этой сумбурной встряски посреди дня, смотрит перед собой. И тяжело вздыхает. Конечно, кто бы сомневался. — Это ты сделал? — Чего? Ничего я не делал. Чего сразу я? — Инстербург на это обвинение возмущенно практически вопит: городов в Калининградской области пруд пруди, а попадает вечно ему. — Значит, слушай меня сюда. Сейчас отвечать на мои вопросы как никогда в твоих интересах. Итак… — деловито тянет Тарханов, чуть усиляя хватку на чужих запястьях. — Уехал Вильгельм. Обратно в Калининград. И как я понял, не по своему желанию. А судя по тому, что провернул он это всё в тайне от Волжского. А Московский ваш поспособствовал и, скорее всего, и идею ему эту он подкинул, — спокойно и размеренно повествует Черняховск, аккуратно отцепляя от себя Рахима. — Всё, это всё, что мне известно. Если бы было ещё что-то, то рассказал бы, но нечего, — он с невозмутимым видом складывает руки на груди и прислоняется затылком к холодной стене. Рахим озадаченно хлопает глазами. Вообще он немного не так представлял этот планирующийся допрос — даже подготовил целый список потенциальных угроз, который бы с удовольствием озвучил, если бы Инстербург не ответил. Руки немца из его ладоней выскальзывают, однако сам он уходить не спешит. Лишь молча ожидает ответа Тарханова. — И с чего мне тебе верить? Может, ты это сейчас придумал, чтобы я отвязался? — руки Астрахань не убирает, всё ещё преграждая собеседнику пути отступления, несмотря на то, что собеседник, собственно, и не отступает. — Не верь, я не заставляю, — пожимает плечами Черняховск. — Мне, честно говоря, плевать, что ты там подумаешь. — Тогда почему мне рассказал? — Ты же сам попросил. — Тогда почему Грише не скажешь? Он чернее тучи уже больше недели ходит. — Потому что Калининград попросил не говорить. — Тогда почему мне рассказал? Они возвращаются к тому, с чего свою короткую перепалку и начинают. Инстербург хмурится — иногда Тарханов был ну уж слишком дотошным, шёл бы да радовался, что ему хоть что-то рассказали. — Слушай, я туда не лезу, мне это не надо, — он окидывает Астрахань долгим, внимательным взглядом, словно о чём-то на мгновение задумавшись. — И тебе не советую, это не твоё дело. — Гриша мой друг, и я должен… — Рахим. Тарханов распахивает глаза, удивленно смотря на ставшего вмиг серьезным Черняховск. — Ты сейчас своим «мой друг» никак не поможешь, только хуже сделаешь. Нужно подождать, пока всё уляжется. Там и решим, что делать. Только подожди. Пожалуйста, — последнее он говорит слишком тихо, словно боясь, что его услышат. Астрахань немного растерянно смотрит на него, хлопая глазами и пытаясь уложить слова немца в голове, и вдруг широко разводит руки в стороны. — Какой ты всё-таки хороший, — нараспев тянет Рахим, заключая Черняховск в объятия, и буквально виснет на нём. — Всегда знал, что ты только снаружи такой червствый. — Лучше бы меня выгнали, — тяжело вздыхает Инстербург и, кинув взгляд на Астрахань, слабо щелкает его по лбу. — Пусти меня. — Нет. — Пусти, говорю.

***

— Стучаться не учили? — холодно спрашивает Московский, когда дверь в его временный кабинет чуть не сносят с петель, и поднимает голову. — Чего государственное имущество портишь? — Настучал бы, будь моя воля, не переживайте, — цедит Гриша и швыряет на стол папку с печатными «личное дело» прямо столице под нос. — Какого черта за моей спиной происходит? — А что происходит? — Не играй здесь в дурочку, Московский. Почему Калининград увезли, а я узнаю об этом практически через месяц от самих рабочих? Почему этот вопрос не согласовали со мной? — он горой нависает над столом, оперевшись на него, отчего мебель жалобно скрипит. — А с каких это пор я должен согласовать свои решения с тобой, а не наоборот? — столица тоже со своего места медленно поднимается, дабы хотя бы примерно быть на одном уровне со Сталинградом. — С тех пор, как ты сам назначил меня ответственным за него. Но при этом меня об его уезде никто не уведомил. Даже жалкую телеграмму в одно слово не прислал. Такая нынче забота у правительства о своих гражданах? — он хватает ранее кинутую папку и чуть не суёт Москве в лицо. — Здесь каждый шаг Вильгельма расписан, а то, что его увезли черт пойми куда, никто не написал. Так вы сейчас работаете? Себе в угоду? — Прекратить этот концерт сейчас же. Не много ли себе позволяешь, Волжский? — Уж точно не больше чем ты позволяешь себе. Скажи хотя бы, куда увезли, будь добр. — Так он тебе ничего не говорил? — голос Москвы звучит уже намного спокойнее, словно не он пару мгновений назад громогласно отдавал приказ. — Как оказалось, среди вас двоих он всё же разумнее. Гриша вскидывает брови, когда смысл слов доходит — довольно быстро, стоит заметить. — Что ты ему наговорил, Московский? — Он в сейчас у себя, в Калининграде, если тебя это успокоит, — столица усаживается обратно, откидываясь на спинку стула. — А что я ему сказал, тебя не касается. Это не твоё дело, и я отчитываться не обязан. Волжский сжимает кулаки. Личное дело летит в урну, что стояло возле стола, а сам он молча идёт к двери. — И если я узнаю, что ты отлучался куда-либо из области, то получишь административку. Это я тебе гарантирую. — Очень страшно, Михаил Юрьевич, — чуть хрипловатым после криков голосом цедит Сталинград и толкает было дверь, как следом прилетают слова столицы. — Ты меня услышал, Волжский, чтобы на пушечный выстрел не приближался к новому региону. Иначе приму меры не только в отношении тебя, но и в отношении Калининграда. Это приказ, оставаться в своей области и за её пределы выезжать только по моему личному разрешению. И письма. Все письма, отправленные тобой, тоже будут проходить через мои руки. Хватит уже самоуправством заниматься, лучше делай то, что должен. В ответ ему лишь хлопает дверь.