На пороге весны

Нужно что-то с этим делать. Они знакомы… сколько уже, лет семь? Восемь? И большую часть этого времени Арсений психует. Психует на сцене и в гримёрках, психует на совместных интервью, где только ленивый не изгаляется, психует во время прямых эфиров, где эта дрянь и вовсе лезет изо всех щелей. Но больше всего он психует, оставаясь в одиночестве, когда фоновые мысли приобретают вес и форму – и заполняют, кажется, каждую клетку тела фантомной болью, и невозможно ни жить, ни есть, ни спать нормально, только гонять их по кругу, заведомо обрекая себя на проигрыш. Непонятно, где была эта последняя капля – то ли очередной прикол Паши на вчерашнем моторе слишком задел, то ли русая макушка как-то по-особенному уткнулась в плечо, пока весь зал взрывался от хохота, то ли очередная мразь что-то такое в Директ написала – Арсений не может сказать точно. Но и жить так – тоже больше не может. Он так давно и так безнадёжно влюблен, что ему ежесекундно страшно – вдруг это никогда не пройдёт? Скоро сорок, это наверняка последняя масштабная история, а дальше только по нисходящей – мимолётные симпатии, секс, который способен успокоить только тело, и ощущение, что самое важное в жизни так и осталось непознанным. Знает только Серёга. Сам догадался — по взглядам прочитал, по нежной заботе, которую Арс никогда не пытался специально демонстрировать – сама наружу рвалась, по неосторожным «хорошим мальчикам», по всем страшным глупостям, которые творились вопреки желанию – тихо, за кулисами, или громко, на всю страну. «Ты же можешь ему обо всём рассказать», – говорит Серёга, и Арс кивает в ответ: может. Но не хочет. Признаться – значит переложить ответственность, а в случае отказа – заодно и вину. Ещё хуже, если ответит взаимностью: обрекать любимого человека на выживание в гомофобной стране не так стрёмно, как обрекать его на самого себя – уж Арсений-то знает, из какого сора растёт то, что миру преподносится под соусом очаровательных нюансов. И уверен, что если бы поклонники могли хоть на секунду заглянуть в дебри его души – большинство как ветром сдуло бы, потому что в чужой вязкой черноте копаться никому не надо. Вот и Антону – определённо – не надо тоже. Антон красивый – все эти его кудри, глаза, губы, тонкие запястья, длинные пальцы, по-девичьи стройные ноги, губы, как у порнозвезды, широкие улыбки – миру и лично ему, Арсу – не могут не привлекать, но не во внешности же дело. Арсений чётко помнит момент, когда его прошибло осознанием, что человек напротив – не менее сложносочиненный, чем он сам, а может, там и поглубже, и пошире, и с большим размахом всё устроено. Рубаху-парня, готового рассмеяться любой шутке, видят всё, социофоба в перманентной депрессии – те, кто пытается присмотреться, но под этим всем есть как минимум ещё один слой – на удивление созвучный с внешним образом. Где-то глубоко внутри у Антона – стрежнем ли назови, ядром, сутью – что-то простое и светлое, крепкое и понятное, заземляющее его, Арсения, в хорошем смысле этого слова. Антон не солнышко, не заинька, не самый добрый в мире мальчик – он говнится и выебывается, бывает мрачным и молчаливым, а ворох психологических проблем, которые он за собой таскает, хотя бы раз задевал по касательной каждого, кто с ним пересекался. Но вместе с тем – есть в нём что-то фундаментальное, и кажется, что если мир вокруг будет рушиться – только это и устоит. И как же иронично, что мир Арсения каждый день рушит именно он. Но, справедливости ради, он же – и отстраивает заново. Арс хочет себе эти губы, ноги, кудри; и выебоны хочет, и молчание, и вечный запах сигарет, и кепки-очки-капюшоны – чтобы окончательно от мира отгородиться, и нежную открытость, которую Антон тоже умеет дарить, и всю его сложность, и всю его простоту – хочет целиком, ни единой черты не меняя. «Нужно с этим что-то делать» наверняка отпечатывается у него во взгляде, потому что Антон однажды подходит сам – и зовёт в бар, одного, без парней. Арсений соглашается. И вот они здесь, в уютном полумраке, слегка наклонившись друг к другу, потому что вокруг тоже пьют, болтают, спорят, даже целуются – главное, что не узнают. У одного в бокале пиво, у другого текила, разговор клеится – о работе, пацанах, фильмах, музыке, усталости и смыслах двигаться дальше, и Арсению почти хорошо – пока вдруг не звучит сбивчивое: – Слушай, а у тебя реально это… ну, было с мужиками? Антон не смотрит в глаза – пробормотал и тут же уткнулся в своё пиво, словно пытаясь откреститься от того, что произнёс. – Шаст, ну ебан бобан, и ты туда же? Арсению кажется, что он отыгрывает возмущение достаточно правдоподобно. Хорошо, когда ты актёр, и просто прекрасно, что вы сидите напротив, а не рядом – добавить нужных эмоций во взгляд легко, но вот справляться с реакциями тела – одно заполошно застучавшее в груди сердце чего стоит – ни в одном театральном вузе не научат. – А-а-арс, – ласково, как только он один умеет, – ну скажи правду. – Если объяснишь, нахрена это тебе, – Арсений и сам загорается предвкушением, – секс хочешь мне предложить? По тому, как вытягивается лицо Антона, становится понятно: он либо смертельно оскорбил его сейчас, либо попал в точку. – Я… не знаю, как о таком вообще сказать, чтобы не звучать как долбоёб. Но… да? Слушай, – добавляет поспешно, – если нет, так и скажи, и забудем это, потому что я реально боюсь, что ты мне въебешь щас, но к кому мне ещё с таким подойти, это же пиздец как зашкварно, я… – Так, Шаст, тормози, – спокойствие и рассудительность даются непросто, когда в голове рефреном хоть и вопросительное, но всё-таки «да», – Солдат ребёнка не обидит – это раз. Отвечая на твой вопрос: мужики – звучит слишком громко, у меня единственный раз была…кхм… связь с мужчиной, и это было сто лет назад, ещё в универе. Это два. И третье – я правильно понял, что ты не столько во мне сейчас заинтересован, сколько в том, чтобы я тебе… типа дорожку проложил? Может, пояснишь как-то? – Короче, – Антон щедро отхлёбывает пива и двигается ещё ближе, практически укладываясь на стол, – мне нравится один… человек, но я не знаю, как ему об этом сказать. И вообще не знаю, в каком плане он мне нравится. Не уверен, короче, что хочу его, потому что вообще не понимаю, как это между мужиками происходит. Знаешь же, как мы лет в 15 компанией пацанов дрочили? И ведь не было в этом никакого подтекста… – Я не дрочил. – Неважно. Многие дрочили, я не об этом сейчас. Вдруг оно и сейчас будет для меня чисто по фану? Я хочу проверить, способен ли я вообще… переспать с мужиком и реально от этого кайфануть. Не механически, понимаешь, а вот прямо реально! Блять, как это уёбски звучит… – Ты хочешь, чтобы я тебе подрочил? Рука помощи, – смех выходит нервным, а не должен был – Арсений всё ещё себя контролирует. Контролирует. Контролирует. – Рука помощи, Арс, пиздун! Но нет, я хочу полноценный секс, хоть и страшно до жопы. До жопы, блять, каламбурчик по твоей части, – Антон закрывает лицо руками, и Арсений кожей чувствует, как тому стыдно. В кого это, сука, он так влюблён, что готов себя предложить первому попавшемуся мужику? Ну ладно, не первому попавшемуся. – Я не буду снизу. – Что?! Действительно. – Говорю, снизу не буду. Нет такого опыта, и, Шаст, прости, но получать его с неопытным партнёром я не готов. – Ты… согласен? Так просто? Всё непросто, Антон, очень непросто, но тебе об этом знать необязательно. – Ну смотри, – специально начинает именно так, чтобы успокоить знакомым и привычным, – это, конечно, может все испортить… с одной стороны. А с другой – мы столько уже пережили, и это просто очередной уровень… доверия? И я слишком за тебя волнуюсь, чтобы допустить, чтобы ты пошел в какой-нибудь клуб и хуй знает кого там снял. А вдруг это куда-нибудь вылезет? А вдруг с тобой… будут обращаться грубо? Я же тебя знаю, если что-то пойдёт не так, ты сдашься и никогда больше не попробуешь, даже если будешь хотеть. – В жизни бы не подумал, что для тебя так легко заняться сексом с тем, кто тебе не нравится, – Антон смеется облегченно, но всё ещё неверяще, как будто они на сцене разгоняют очередной гейский прикол. – Ты мне нравишься, Шаст. Не было такого, чтобы я на тебя смотрел и думал – вот его – точно не хочу! – Но не настолько же? Шаст, чёрт бы тебя побрал, не лезь, куда не нужно. – Мы хотим просто заняться сексом, так ведь? – Так. – Ну вот и не нагнетай, – с лёгкой улыбкой, как будто перед выходом на сцену успокаивает – правильно вышло, хорошо. – Я это, – откашливается, – почитал немного. Пиздец странная хуйня, кому это вкатывает вообще? Жопу изнутри помыть, не жрать полдня, потом растянуть, говорят, ещё и срать хочется в процессе… – Ну не знаю, тот парень из университета говорил мне, что ни за что не хочет быть сверху, что трахали бы его всю жизнь – и кайф. – Долго вы с ним? – тянет скучающе, и то ли ему действительно всё равно, то ли хороший актёр тут всё-таки не Арс. Сам Арс – ревнует даже к ветру, который может беззастенчиво облизывать Шаста с ног до головы. – Да не, недолго, полгода, может. Я вообще ни о чем таком не думал тогда, но он так меня окучивал, что даже интересно стало. – Ну и как это? Иначе, чем с девушками? – Ты анальным сексом с девушкой занимался когда-нибудь? – Нет, как-то и в мыслях не было, – фыркает, – я же не знал, к чему меня жизнь готовит. – Ну вот если бы попробовал, чисто физически, наверное, разницы нет… А эмоционально – огромная. Я не знаю, как объяснить, Шаст, прости. – Ну хуже или лучше? – а вот теперь ему правда интересно. – Просто иначе. А со сменой роли, наверное, вообще мир перевернётся. – Типа почувствуй себя бабой? – Антош, – терпеливо, – давай договоримся, чтобы ты потом никакой кризис не словил. Никто не баба, быть снизу – не стыдно, это просто роли в постели, которые не делают тебя хуже или лучше партнёра. Я знаю про себя, что не хочу быть снизу, потому что мне нравится рулить процессом. – А ещё ты контрол-фрик. – Даже если так. – И козёл, – провоцирует, зараза. – Напоминаю, что это ты меня на секс уламываешь, а не наоборот. Тут же осекается – наглая ухмылка прячется обратно в уголок губ, а развязная речь снова превращается в сбивчивый полушёпот: – И что, не дашь, даже если будешь доверять и любить? – Господи, Шаст, – Арсений смеётся, и то ли напряжение так выходит, то ли нежность прорывается, – ну дам, конечно. В конце концов, это просто жопа, не жизнь даже. Но не думаю, что мне будет хотеться на постоянной основе. – Понял. Блять, щас ещё тупой вопрос будет. Когда мы…? Не хотелось бы тянуть, а то я от нервов загнусь раньше. Хочется и прямо сейчас, и ещё пять лет назад, и никогда, чтобы потом по кускам себя не собирать – какой ответ правильный? – Не сегодня точно, мы выпили, да и поздно уже. Завтра? Можно после офиса ко мне в гостиницу, я всё равно тут три дня ещё. – Тупость такая – обсуждаем, когда потрахаться, – приканчивает пиво в пару глотков и грустно заглядывает в бокал – но как будто ищет там что-то совсем другое. – Лучше так, чем хуйни наделать и потом жалеть. – Я впервые такое вслух проговариваю. Мне дико стрёмно. Надо было молча тебя засосать. – Не надо было, – машинально накрывает ладонью чужую, нервно выстукивающую по столу незнакомый ритм, – ты молодец, что говоришь. Ты помнишь, что мы близкие люди, да? Ты мне можешь всё рассказать – от, я не знаю, гилти плэже твоих до сексуальных фантазий. Я никогда не буду ржать или обесценивать… и самоутверждаться за твой счёт тоже не буду. – Нахуй койку, пошли сразу в ЗАГС, идеальный мужик, – и сам переплетает пальцы. – Шутите всё, Антон Андреевич. – Да что вы, Арсений Сергеевич, мне до вас как до Китая. Слушай, если ты правда мне разрешаешь любую хтонь рассказывать… блин, нет, ты меня нахер щас пошлёшь… Короче! Я хочу трахаться без защиты, не ебу, почему, но мне вот прямо надо так. Я всё знаю про болезни, молчи! Я проверился весь, у меня справки есть. – Я не проверялся. – Ну и хуй с ним, если что случится, судьба, значит. А он решительно настроен, гляди-ка. Есть шанс, что не сольётся. – Нет, Шаст, не судьба. Давай так – я завтра с утра сдам анализы, и когда они придут, я тебе напишу сразу, хорошо? – Делай экспресс, я тебе всё оплачу. Это же мне надо. Не спорь, я знаю, какой ты жлоб, – и слова вставить не даёт, сволочь. – Бля-я-ять, только щас заметил, ты посмотри на нас. Держимся за руки, как школьники, прикинь шипперов бы сюда? Они бы сдохли от счастья. – Это они пока шипперы. А завтра станут мудрыми людьми, которые зрили в корень. – Ох блять, всё-таки завтра. В первый раз девственности было лишаться не так страшно. – Я буду нежным, – Арсению кажется, что он эту шутку всю жизнь в себе проносил, дожидаясь удобного – именно этого – момента. – Вот ты козлина!